Форум издательства Русская Идея

Отношения Церкви и государства по законам Святого правоверного Императора Юстиниана I Великого.

Уважаемое Высокое собрание!

Постараюсь быть предельно кратким, тем более моя историческая тема несколько не вписывается в ту актуальную тематику, которая звучит в этом зале и так волнует всех нас. В защиту своей темы скажу несколько слов. Юстиниан в своих законах заботился прежде всего о Церкви и о созидании христианской культуры. Мы никак не можем требовать от секулярного современного государства, чтобы оно заботилось о созидании христианской культуры, но мы должны требовать от государства, чтобы оно заботилось о культуре вообще, потому что на наших глазах государство пытается уйти от этой задачи, хотя на самом деле - это одна из самых главных обязанностей государства. Государство извращает свою природу, когда перестает заботиться о культуре. Законы Юстиниана – это необходимая часть культуры, т.к. законодательствуя, кодифицируя законы Римской Империи, Юстиниан тем самым участвовал в созидании культуры.
Время Юстиниана было временем напряженных догматических споров, в которых участвовали все слои населения. Совершенно ошибочной модернизацией было бы видеть в Византийских Императорах каких-то индифферентов, для которых религиозная жизнь была всего лишь полем циничных расчетов политиков. Но именно вовлеченность многих, в том числе, конечно, и самих императоров, в религиозные споры должна была вести к тому, что Императоры, обладая очень большой властью, стремились активно влиять на церковную жизнь. Знаменитая формула Кавура - итальянского политического деятеля ХIХ века - "свободная Церковь в свободном государстве" удачно выражает идеал Новейшего времени: принцип свободы Церкви от государства и свободы государства от Церкви. Но этот идеал индифферентизма не имеет ничего общего со средневековыми системами церковно-государственных отношений при всем их разнообразии.
Я говорю о Юстиниане-законодателе, оставляя в стороне влияние Юстиниана как богослова и администратора, которое, конечно, тоже было велико. Начну с участия Юстиниана в вероучительной жизни Церкви. Это участие получило у некоторых католических исследователей характерное наименование "интервенций", поскольку тип государственно-церковных отношений, к которому стремился император Юстиниан, диаметрально противоположен католическому клерикализму.
Первые годы эпохи Юстиниана отмечены восстановлением общения с Римской Церковью, которое было прервано больше чем на 30 лет, и вместе с тем так называемыми "теопасхитскими" спорами (я не имею возможности касаться догматического содержания тех споров, о которых я говорю). Риму теопасхитские формулы представлялись недопустимыми, представлялись впадением в монофизитство и отречением от Халкидонского Собора. В глазах многих монофизитов, напротив, категорическое отвержение так называемых "теопасхитских выражений" обличало несторианство.
Юстиниан, с одной стороны, хотел утвердить единство с Римской Церковью, хотел привлечь в церковное общение хотя бы умеренных монофизитов, разъясняя им вероопределение Халкидонского Собора. И уже в первый год своего самостоятельного правления Юстиниан издает безупречно православный закон "О Всевышней Троице и Кафолической вере", в этот закон включается "теопасхитская" формула. Следующее событие - осуждение патриархов Анфима Константинопольского и Севира Антиохийского вместе с другими деятелями умеренного монофизитства. В этом событии принял активное участие Римский папа Агапит, который прибыл в Константинополь, настоял на низложении Анфима и рукоположил его преемника. Папа сразу после этого заболел и умер, но Император Юстиниан довел дело, начатое папой, до конца: созвал Собор, который осудил нескольких предводителей монофизитства, после чего утвердил это осуждение особым законом. Этот закон - "Новелла 42-я", где говорится, что издание таких церковных законов - дело не необычное для Царства, поскольку всякий раз, когда Епископы осуждали и низлагали еретиков, Царство присоединяло свой голос к авторитету иереев, таким образом, сходились Воля Божественная и воля человеческая, составляя единое согласие - симфонию. Анфим - Патриарх Константинопольский - виноват в том, что не захотел принять человеколюбие и снисхождение Императора, который, заботясь о его спасении, предлагал ему отречение от ереси. Постановление Епископов на Соборе само по себе действительно, но, как отмечает Юстиниан, еще более действительным его делает Царство. Патриарху Константинопольскому Мине, на имя которого был издан этот закон, предписывается сообщить содержание этого закона всем подчиненным Митрополитам, чтобы они сообщили всей пастве. Итак, эта "новелла" - результат инициативы иерархии. Юстиниан в свою очередь предписывает иерархии соблюдать то, что он законоположил на основе соборных определений.
В других спорах своего времени Юстиниан принимал более активное участие, принимая инициативу на себя, как это было, например, в споре об учении Оригена. В свое время этот спор вызвал большие церковные нестроения при Святителе Иоанне Златоусте. Теперь при Юстиниане спор об Оригене охватил Палестину и привел к церковному разрыву между Антиохией и Иерусалимом. Здесь Юстиниан действовал авторитарно. Сначала он издает один указ против Оригена, подробно разбирая его заблуждения. В конце указа резюмирует осуждение Оригена в форме десяти анафематствований. Затем Юстиниан потребовал, чтобы все пять Патриархов подписались под этим осуждением Оригена. После этого Юстиниан потребовал, чтобы вопрос об Оригене был рассмотрен Епископами, собравшимися на Пятый Вселенский Собор, и предложил им новые 15 анафематизмов Оригена, которые и были приняты этим Собором.
Наконец, самое значительное вмешательство Юстиниана в область вероучений относится к спору о так называемых "трех главах". Осуждение "трех глав", т. е. определенных несторианских тенденций в богословии V века, было необходимо Императору для того, чтобы развеять подозрения монофизитов в том, что последователи Халкидонского Собора – несториане, и тем самым привлечь хотя бы умеренных монофизитов к церковной общине. Эта цель, жизненно важная для блага Восточной Церкви, была непонятна на Западе, который рассматривал осуждение "трех глав" как измену Халкидонскому Собору и поэтому всячески противился в этом деле Императору Юстиниану. Но Юстиниан, несмотря на явное сопротивление почти всего Запада, непреклонно стремился к своей цели. Он издает сначала один закон против "трех глав", который после некоторых усилий Императора подписали 4 восточных Патриарха. Затем он вызывает в Константинополь Римского папу Вигилия, который знает, что западный Епископат решительно против этих действий Императора, и пытается по примеру своего предшественника Агапита продемонстрировать примат Римского папы: он объявляет отлученным и низложенным Константинопольского Патриарха Мину. Однако Император очень скоро принуждает Римского папу примириться с Константинопольским Патриархом. Затем, незадолго до Пятого Вселенского Собора Император издает новый указ, новый эдикт против "трех глав" с 13-ю анафематизмами, который ложится в основу постановлений Пятого Вселенского Собора против "трех глав". С небольшими изменениями отцы Собора принимают анафематизмы Императора, несколько расширяют их и издают 14 анафематизмов. Папа Римский уклоняется от участия в Соборе, но в конце концов после завершения Собора он вынужден принять его решения не без давления Императора.
От этого очень значительного участия Юстиниана в вероучительной жизни Церкви я хотел бы перейти к общей оценке его законодательной деятельности в церковной сфере. Пересматривая старое Римское законодательство, Юстиниан сохранил древнее правило: что угодно Государю, имеет силу закона. В какой степени это относится к законам церковным? Конечно, Император-христианин чувствует себя подчиненным Закону Божественному. Юстиниан часто ссылается на Священное Писание, на каноны, на творения Святых отцов. Но историческая ситуация говорила о наступлении какой-то новой эпохи. Действительно, первая эпоха Константиновского периода закончилась. IV век и первая половина V века были временем чрезвычайно активной церковной жизни, церковного творчества. За эти менее чем полтора века была написана примерно половина греческой патрологии Миня.
Однако затем после Халкидонского Собора и по причине неприятия Халкидонского Собора значительной частью восточных христиан начинается период упадка, когда падает церковное творчество, в частности законодательная деятельность Церкви. У Юстиниана, который родился спустя не одно десятилетие после Халкидонского Собора, было пост-классическое сознание. Он осознавал период первых Четырех Вселенских Соборов как классический. В то же время он с особой силой ощутил ответственность Императора за церковные дела, хотя эта ответственность была высокой еще со времени равноапостольного Константина Великого, которого называли "Епископом внешних дел Церкви" и который сам себя называл "сослужителем Епископов" и председательствовал на Вселенском Соборе. Юстиниан не только фактически усилил, но и теоретически обосновал участие Императора в церковных делах в знаменитой своей теории симфонии. Эта теория излагается в предисловии к "6-й новелле", которая озаглавлена: "О том, как надлежит хиротонисать Епископов и пресвитеров, и диаконов, и диаконисс, и какие наказания преступающим предписания сего указа". Эта теория симфонии должна быть вам хорошо известна, поэтому я сделаю о ней всего несколько замечаний.
Теория симфонии в изложении Юстиниана есть несомненно отклик на теории церковно-государственных отношений, которые в конце V - начале VI веков излагали Римские папы - Святые Гиласий и Симмах. Они стремились показать превосходство духовной власти и подчиненное значение государственной власти в церковных делах, считали, что Государь должен, приклонив выю, смиренно выслушивать, что говорят ему священники в делах веры. С одной стороны, это было выражением римского клерикализма, который тогда уже существовал, с другой стороны, это было вполне оправдано тем, что эти наставления адресовались Императору Анастасию, который склонялся на сторону монофизитов. Юстиниан перетолковывает ту теорию церковно-государственных отношений, которую он мог почерпнуть у этих римских и также у некоторых других иерархов. В предисловии к "6-й новелле" Юстиниана говорится не о главенстве духовенства, но о единстве и согласии Царства и священства внутри Церкви. Для верного понимания этого предисловия следует устранить распространенную ошибку, состоящую в отождествлении священства и Церкви. Юстиниан был достоточно хорошим богословом и достаточно свободным от клерикализма Государем, чтобы не впадать в эту ошибку. Слово "Церковь" вообще отсутствует в этом предисловии. Но понятие Церкви здесь выражается уж никак не словом "священство", а скорее словом "человечество": Юстиниан говорит о дарах Божиих человечеству, т.е. соотношение Царства и священства вовсе не понимается как соотношение государства и Церкви, а как соотношение различных властей внутри Церкви. Юстиниан при этом пользуется понятиями Божественного и человеческого. Однако в соответствии с Халкидонским догматом, который здесь как бы экклезиологически прилагается, он говорит о нераздельном единстве.
Далее бросается в глаза асимметрия между двумя членами симфонии. В то время как "священство" есть собирательное имя для целого сонма Патриархов, Епископов, "Царство", которое не отождествляется с государством, сосредоточено в единой личности Императора. Как говорит Юстиниан, "священство служит вещам Божественным", "оно более Божественная часть Церкви", "но это отличие духовенства от прочих членов Церкви относительно", "дело священства - молитва", т.е. предельно широко понимаемая литургическая и сакраментальная жизнь Церкви. Но при этом утверждается супрематия царства. В одном из своих законов Юстиниан говорит: "Что же есть более великого, более Святого, чем Императорское величество?!" В одном из законов, прямо относящемся к церковной жизни (это "Новелла 133-я" - "О монахах и монахинях и их образе жизни"), Юстиниан говорит в предисловии: "Нет ничего недоступного для надзора Царю, принявшему от Бога общее попечение о всех людях. Императору подобает верховное попечение о церквах и забота о спасении поданных. Император – блюститель канонов и Божественных Законов. Царь через Собор и священников утверждает Правую веру". По тексту "6-й новеллы", "Царство заботится и о догматах, и о чести священников, и о соблюдении церковных правил", т.е. устрояет предельно широко понимаемую человеческую сторону Церкви.
Законы Юстиниана действительно касаются всех сторон церковной жизни. Не буду называть сферы его законодательства, они действительно объемлют все в церковной жизни. В них говорится не только о вероучении, но и о богослужении. Император усваивает себе исключительное право толковать законы, но похоже, что он усваивает себе также право толковать церковные правила, применять их в практической жизни. Пятый Вселенский Собор, прошедший при Юстиниане, не издал ни одного канонического правила. Так же поступил много времени спустя после Юстиниана Шестой Вселенский Собор. В то же время Юстиниан и его преемники очень активно занимались церковным законодательством. При этом Юстиниан мог не только поддерживать те канонические нормы, которые существовали во Вселенской Церкви, но и создавать новые. Например, Юстиниан впервые вводит во Вселенской Церкви правило целебата (безбрачия) Епископов. Прежде эта норма могла существовать как местная или как тенденция церковного развития. Но обязательной для Вселенской Церкви эту норму делает именно Юстиниан в своих законах.
Приходится констатировать, что в известном смысле Юстиниан считал себя главой Церкви. Русский византолог Острогорский пишет, что Юстиниану была совершенно чужда идея церковной автономии. Протопресвитер Иоанн Мейендорф говорит, что в юридической мысли Юстиниана нет совсем места Церкви "как обществу своего рода". Католический историк Жюжи определяет положение Юстиниана в Церкви как всевластие, высшую власть юрисдикции, и даже если не в теории, а на практике - некий род вероучительной непогрешимости. Похоже, что это все так. В действительности Византийский Император никогда не мог стать абсолютным Монархом в Церкви, каким стал на Западе папа. На Востоке всегда сохраняла свое значение Епископская иерархия, выражающая свою власть, в частности на Соборах. Кроме того, в Церкви все большее значение получали носители новозаветного пророческого служения - монахи. Юстиниан хотя и стремился к тому, чтобы монахи подчинялись иерархической структуре Церкви - местным Епископам, но видел, что монашество - важная конститутивная часть Церкви, и приветствовал участие монахов в Церковных Соборах.
Вот эти три силы – Император, Епископат и монашество – в истории Византийской Церкви или плодотворно сотрудничали в духе Юстиниановой симфонии, или же приходили в столкновение друг с другом. В этом – динамика и драматизм истории Византийской Церкви.

Протоиерей Валентин Асмус .
Преподаватель Православного Свято-Тихоновского богословского института

1444-летию со дня преставления посвящается.

Святой правоверный Император Византии Юстиниан I Великий
(Флавий Петр Савватий) (Flavius Petrus Sabbatius Justinianus)

(482-565)

Император Юстиниан был редкой, в своем роде единственной, фигурой в линии "ромейских," т.е. греко-римских, императоров послеконстантиновской эпохи.
Государь приходился Августейшим племянником императору Юстину (правил в 518-527), в прошлом безграмотному солдату, которому позднее для подписания важных актов подавалась золотая пластинка с прорезанным на ней рисунком его имени. По этому трафарету император Юстин выводил буквы своего имени. Однако император ценил просвещение и дал своему Августейшему племяннику Юстиниану первоклассное образование, филологическое и юридическое.
Перед самой кончиной, случившейся 1 августа 527 года император Юстин формально приобщил наследного Царевича Юстиниана к власти в Византийской Империи, обеспечив тем преемство престола.

Происхождение и образование.

Известно, что одним из учителей императора Юстиниана был игумен Феофил, оставивший не сохранившуюся для нас биографию своего великого ученика. Из позднейшей ее редакции XVII в. извлекаются интересные известия, что родиной императоров Юстина и Юстиниана было местечко Таврисион возле нынешнего Скопле (по-турецки Ускюб) в Македонии. A так как местное имя Юстиниана было "Управда" и имена других родственников его звучат так же по-славянски, то многие славяноведы и племенное происхождение родства Юстинианова ведут от славян. Впрочем, Августейшие иллирийцы были, может быть, по племени и албанцы, говорившие и по-славянски. Школьный и литературный язык их был латинский. Сознавали они себя политически и культурно "римлянами". Как римляне, живущие на Востоке, они считали нужным знать и греческий разговорный язык. Как люди образованного класса, они были "билингвами" ("двуязыкими"). Сам император Юстиниан именовал себя очень аристократически, по-римски: Flavius Petrus Sabbatius Justinianus. A в половине своего Царствования, будучи украшенным рядом побед и аннексий, - еще пышнее: Caesar Flavius Justinianus, Alemannicus, Gothicus, Francicus, Germanicus, Anticus, Vandalicus, Afrikanus.
Одним из учителей, давших императору Юстиниану блестящее классическое и юридическое образование, был известный ученый-богослов того времени скифский монах, известный под именем Леонтия Византийского. Он был аристотелик по философской школе и почитается основателем византийской схоластики.
Πо установившемуся со времени императора Льва I (457) обычаю коронаций Императоров, и Юстиниан короновался, приобщив к этому ритуалу и свою жену императрицу Феодору.

Августейшая супруга.

Императрица Феодора (память 14 (27) ноября) была дочерью хранителя зверинца на столичном ипподроме, а потому рано познала жизнь цирковой актрисы.
Будучи яркой красавицей, она долгое время была искушаема страстью, от которой даже бежала в Александрию. Там будущая Императрица пережила решительный духовный и нравственный перелом. Ее заинтересовали фиваидские христианские подвижники, а потому Государыня вернулась в Константинополь другим человеком.
Увидевший ее соправитель Юстина, тогда еще молодой Царевич Юстиниан, тотчас влюбился и браковенчался с ней, найдя в ней верную христианскую супругу, мужественную и мудрую советницу в самых больших вопросах церковной и имперской политики. То был достойный и беспримерный брак любящих христианских супругов.
Императрица Феодора была умна, решительна и охотно вмешивалась в государственные дела, а потому вскоре произошло размежевание интересов. Августейший супруг проводил общие линии политики, а державная супруга интересовалась деталями - назначением лиц. Сановники и политики очень считались с Императрицей Феодорой и стремились через нее проводить разные планы.
Вот пример роли Государыни в больших политических делах: усмирение бунта, прозванного словом "νίκα!" Случилось это 11 января 532 года.
Присутствовавшие на ипподроме две партии - так называемые "зеленые" и "голубые" - соединились вместе против Юстиниана. Сожгли самый центр столицы, в том числе храмы Святой Софии, Святой Ирины, Сенат, Термы и прилегающую к ним часть города. Выдвинули претендентами на престол племянников бывшего Императора Анастасия I Дикора (430-518) - Ипатия и Помпея.
Император Юстиниан, забрав деньги и сокровища, хотел бежать, но Императрица Феодора повернула дело. Явилась к Синклиту и вдохновила на борьбу. Брошены были деньги для подкупа части главарей восставших, и бунтовщики разделились. Тотчас привели в порядок и вооруженные силы Империи. Под командой великого Велизария и Мунда (остгота) возобновилась борьба, начиная с ипподрома. Бунтовщики были раздавлены и безжалостно перебиты в количестве 30 тысяч. Ипатия и Помпея казнили. Порядок в Империи удалось восстановить.
Императрица Феодора чувствовала себя по праву y власти. После горького опыта своей молодости она искренно тяготела к благочестию и была почитательницей аскетов Востока. Есть гипотеза о сирской родине семейства Императрицы Феодоры. Государыня знакома была с Севиром еще до замужества с Императором Юстинианом. Севир именует ее ."царицей, которая чтит Христа." Для Иоанна Ефесского она - "правоверная царица". Михаил Сириянин свидетельствует, что Императрица заботилась о мире церквей больше, чем муж, и побуждала его работать в этом направлении. Восточное монашество, чтимое Феодорой, было носителем монофизитской заразы. И с заразой, и с монашеством боролась систематически высшая государственная власть. Ho борьба была сложная, до виртуозности религиозно-компромиссная. Компромиссы имперского православия с монофизитствующими монахами и целыми провинциями начались столетием раньше Юстиниана и продолжались еще столетие после него. Зная расположение к себе на верхах власти в лице Импертарицы Феодоры, монофизитствующие монахи Востока стимулировали через Государыню церковную политику Императора Юстиниана именно в этом направлении.
Историки Евагрий и Прокопий дают обобщенное изображение разделения ролей в этой политике в целях укрепления политического единства империи, подрываемого национально-еретическими сепаратизмами. Было выгодно, чтобы около верховной власти сосредоточивалась надежда на милость и благоволение к диссидентам. Для Императора Юстиниана это было одной из гарантий, что в случае победы диссидентов он не будет обязательно сброшен с трона, если монофизиты останутся друзьями Императрицы Феодоры. Тогда и в случае революции династия уцелеет.
Когда гонимые монахи-монофизиты в Сирии в озлоблении оскорбляли портреты Императора Юстиниана, они в то же время молились о здравии "благочестивейшей государыни" и желали ей победить "несторианствующего синодита," т. е. своего мужа. С другой стороны, православные, видя уступки Императора Юстиниана монофизитам, приписывали это дурным влияниям Императрицы Феодоры и желали Государю поскорее избавиться от нее. Однако так поступали далеко не все христиане.

Дары Императора.

Сам Император Юстиниан обладал большим диалектическим искусством и потому в своих имперско-богословских планах был настойчив, неутомим.
Государь думал, что можно договориться с утопающем в ересях Востоком, держась за авторитет Халкидонского собора. Однако это считали невозможным даже такие умеренные монофизиты, каковым был Севир. Император Юстиниан вызывал Севира в Константинополь, но тот счел приглашение опасной ловушкой и малодушно не явился, чем отторг себя и от светской власти.
Император Юстиниан начал с системы диспутов, посредством которых Монарх думал направить мысль сторонников православия - заставить ее мыслить так же широко и объемно политически, как и он – император-хранитель единства империи стремился осуществить.
Особо величественный диспут состоялся в Константинополе в 533 году, это - так называемый Collatio Constantinopolitana. Ho результат был ничтожный. Присоединился к православию только один Епископ - Филоксен Долихийский, правда с большим числом монахов и клириков. Другие еретики остались глухи. Но Император Юстиниан был милостив и отпустил их по домам. Из еретиков только Иоанн Телльский устремился к персидской границе и перешел ее, опасаясь преследования. К тому же еретик осуществил свой давнишний замысел - утвердить базу монофизитства в Персии.
Таким образом, система "уговариваний" поначалу дала наименьшие результаты – ересь не угасла.

Приготовление к V Вселенскому Собору.

Установившаяся мягкость в отношении ереси монофизитства, и в частности пропаганда мудрецов, которым покровительствовала Императрица Феодора в Константинополе, приносила неожиданные для Юстиниана плоды - настроение народа в пользу монофизитов склонялось все более.
B ноябре 533 года случилось землетрясение. Жители Константинополя, высыпав на улицы, вдруг начали петь Трисвятое с монофизитским добавлением: "Распныйся за ны." A затем послышались крики: "Август, сожги томос Халкидонского собора!"
Император Юстиниан был испуган и издал богословский указ, растянутый и не вполне ясный, в духе вскоре сочиненной им песни "Единородный Сыне и Слове Божий", с формулами: "Одному и Тому же Христу принадлежат и чудеса и страдания". Так понемногу сдавались позиции Халкидонского собора.
В то же время этим Указом, как единолично императорским выражением воли Монарха церковной иерархии, Император Юстиниан заложил первый основной камень созыва V Вселенского Собора. Теперь Монарх всей силой своей власти предписал выполнение своего богословского Указа для всей православной церковной иерархии, с особым дополнительным уведомлением для пап и Запада.
Суть этого Монаршего мнения сводилась к тактическим и внешним уступкам восточной в ту пору зараженной монофизитством психологии, при сохранении православной, вселенской, западно-восточной, романо-византийской догмы первых четырех Вселенских Соборов. Так сознавался высший долг сохранения высшей для Императора ценности - единственной мировой христианской империи.
Однако насколько высшая общеимперская власть не в силах была справиться с еретическими монофизитскими вкусами восточных областей греко-римского государства, видно из уступок Императора при назначении глав диоцезальных кафедр.

Смена Патриархов.

В 535 году умер Александрийский Патриарх Тимофей IV, занимавший кафедру со времени Императора Анастасия. И Императоры Юстин и Юстиниан вынуждены были тактически мириться с этим антихалкидонцем.
Около Патриарха Тимофея собрались все изгоняемые антихалкидонцы, в том числе и Севир, разыскиваемый полицией. В этой отпавшей от Кафолической Церкви среде кипели свои внутренние богословские споры - Севира с Юлианом. Эти разногласия, конечно, сказались при выборе преемника Патриарху Тимофею. Клир выдвигал умеренного Феодосия (Севирианина), угодного и властям. A народ и монахи, т. е. низовая часть Церкви, стояли за Архидиакона Гайну, крайнего юлианиста. Но Императрица Феодора, симпатизировавшая умеренным, приказала силой возвести Патриарха Феодосия. Архилиакон Гайн был сослан. В ответ монахи и народ саботировали Патриарха Феодосия. Его церкви пустовали. Таким образом, правительство, даже мирясь с монофизитством, не могло победить главных сил его.
B том же 535 году скончался Святитель Вселенской Церкви Константинопольский Патриарх Епифаний (520-535) (память 25 августа (7 сентября)). Императрица Феодора настояла снять с Трапезундской кафедры для столицы постника и аскета Анфима, друга монахов-монофизитов. Анфим признавал в Халкидонском Соборе его анафемы на Нестория и Евтиха, но не признавал главного - его ороса.
На радостях по поводу такого завоевания монофизитов в том же 535 году Севир осмелел и пожаловал в Константинополь. Эта временная терпимость к еретикам очень характерна была для первоначальной политики Императора Юстиниана. В наши времена ее окрестили бы либеральной. Севир помещен был в дворцовых зданиях. В этот момент необыкновенна была радость монофизитов и смущение православных. Антихалкидонец Анфим, не мыслитель, просто и быстро был зачарован Севиром и стал его послушным единомышленником. Севир свел Анфима с Феодосием Александрийским путем оживленной переписки. Сложилось убежденное монофизитское ядро.

Единство с Римом.

Император Юстиниан не мог не видеть в такой островосточной духовной борьбе опасности для мира с Римом. Собираясь отвоевать Италию y готов, Император Юстиниан не мог ссориться с папой. Мир с Римом с таким трудом только что был налажен!
Однако то, что важнее для Бога – онсова всей деятельности православного Императора - опасность монофизитской интриги, зреющая при первоначальном попустительстве Императора Юстиниана, не могла быть всеми терпима на Востоке.
Светлая эллинская халкидонская мысль там не умерла. Носителем и ревнителем ее, на фоне спячки епископской массы, явился свободолюбивый человек, вошедший в иерархию из среды светской администрации. Это был Антиохийский Патриарх Ефрем (ум. 545) (память 8 (21) июня).
B роли местного губернатора он укротил в Антиохии бунт партии "голубых" и стал очень популярен. Когда в 526 году при землетрясении погиб Патриарх Евфрасий, народ избрал Патриархом Ефрема. Он был аскет и литературно полемизировал с монофизитами. Видя предательство Халкидона на Востоке, Ефрем откровенно написал об этом новоизбранному в 535 году папе Агапию. Папу Агапия, как и его предшественника папу Иоанна I (523-526), политическая зависимость от готских королей вынудила ехать в Константинополь. И он поехал туда не по доброй воле, a как посол короля готов Теодагата. Полководец Императора Юстиниана Велизарий сильно потеснил на территории Италии армию Теодагата. Избегая поражения, Теодагат и направил папу к Императору Юстиниану для заблаговременных мирных переговоров.
Угнетенные терпимой политикой Императора Юстиниана, православные рады приезд папы и встречу Агапия с Севиром уподобляли встрече Апостола Петра с Симоном Волхвом.
Папа Агапий повел себя властно и строго. Он не вступил в общение с Патриархом Анфимом, считая, что отрыв его от Трапезундской кафедры неканоничен. Но догматический запрос Анфиму послал: признает ли Анфим во Христе две природы? Анфим был человек тихий, не боец. Он счел для себя нужным просто отречься от Патриаршества и уйти в затвор. Его высокая покровительница Императрица Феодора предложила Анфиму поселиться y нее во дворце, в тайной келье, где он и прожил никому неведомый 12 лет в посте.
На место патриарха Константинопольского сам папа Агапий поставил пресвитера Мину, строгого "халкидонца." Хотя папа и умер скоропостижно в Константинополе, но Собор утвердил его решение в присутствии представителей папы: 6 итальянских епископов и 5 римских диаконов, в числе коих были и будущие папы Вигилий и Пелагий.
Этот крутой поворот политики Императора Юстиниана, все время двоившейся между двумя ориентациями - на Запад, к папе римскому, и на Восток, к воссоединению монофизитов, - объясняется в данный момент, как мужественной твердостью папы, так и нуждой в его поддержке Императора Юстиниана, затеявшего войну с остготами на Западе. A папу вдохновляли в Константинополе ревнители православия монахи-акимиты.
По формулировке римского источника - Liber pontificalis, конфликт Императора Юстиниана с папой заострился в таком диалоге: "Я тебя заставлю быть в согласии со мной или пошлю тебя в ссылку", - сказал Император Юстиниан. "А я, - ответил Агапий, - желал приехать к христианнейшему императору Юстиниану, и вот передо мной - Диоклетиан. Однако твои угрозы меня не запугают".
Монахи 67 константинопольских монастырей и апокрисиарии восточных епископов, бывшие в Константинополе, подали просьбу папе - разогнать монофизитский "штаб," образовавшийся в столице. Папа передал эти просьбы Императору Юстиниану, но сам был поражен внезапной болезнью, слег и вскоре умер.
После папы Иоанна I это был уже второй случай, когда визит папы в Константинополь закончился смертью папы. Если принять во внимание и будущие тяжелые переживания пап в Константинополе (Вигилия и св. Мартина I), то понятными становятся неприятные ассоциации латинян, связанные с греческой столицей, с этим раздражающим их "псевдонимом" Рима.

Начало борьбы с монофизитами.

Пришедшие с папой Епископы и диаконы (среди них Вигилий) приняли участие в Соборе, на котором новый Святой Патриарх Мина (534-552) (память 25 августа (7 сентября) выслушал обвинение православных монахов и жалобы на развитие тут монофизитской интриги.
Бывшего Патриарха Анфима искали и не нашли. Судили заочно и лишили как Трапезундской кафедры, так и самого священства. Обвинения против Севира и др. были подтверждены, и Император немедленно удалил их из столицы. Эти постановления подтверждены были отдельным Императорским указом 536 года, и Севиру с другими еретиками пришлось удалиться.
Севир ушел в Египетскую пустыню и вскоре, в 538 года, скончался без покаяния и был погребен в монастыре Эннатон.
B это время Феодосий, Патриарх Александрийский, должен был под давлением "гайянистов" бросить свой кафедральный город. Но он прибыл в Константинополь в невыгодную для себя минуту. Ему предложили признать Халкидонский Собор. Императрица Феодора надеялась, что он согласится, но все напрасно. Его отставили от кафедры и не отпустили в Египет, a указали место жительства в 30 милях от Константинополя, в крепости Деркос (у Черного моря). Там поместили и многих других монофизитских монахов-еретиков. Императрица заботилась, чтобы они там не страдали. Но полиция пресекла им пути сношений и пропаганды.
B Египте правительство после Феодосия решило попробовать поставить Патриарха, приемлющего Халкидонский Собор. Кандидата на это место порекомендовал Императору Юстиниану апокрисиарий папы диакон Пелагий, познакомившийся с приехавшим из Тавенниси монахом Павлом (Престором). Патриарх Мина, в присутствии римского апокрисиария и апокрисиариев Антиохийского и Иерусалимского, поставил Павла на Александрийскую кафедру. Павел с исключительными полномочиями и защитным окружением (чиновники, полиция, войска) направлен был в Египет. Александрии предлагалось принять Халкидонский Собор с недавними пояснениями в эдиктах 533 и 534 гг. Епископы и клир должны были принять эти условия или быть заменены новыми лицами. Монастыри, в случае непринятия, должны были запираться, и монахи разгоняться. Натиск был внезапный и грозный. Внешне как будто все покорились, даже монастырь Эннатон. Там были члены общины Петра Иверийца - акефалы. Но это достигнутое с помощью насилия торжество Константинополя над "фараоном" не было прочно...

Сопротивление еретиков.

Однако Императору Юстиниану не удалось помешать образованию монофизитской иерархии.
Полицейские пресечения для заключенных в Деркосе оказались мнимыми. Монофизитская воля без труда обманула сонную "казенную" бдительность. Деркосские сидельцы при милостивом надзоре Императрицы Феодоры учинили дело для них "великое," a для православной Церкви печальное.
Патриарх Феодосий тут, в Деркосе, тайно рукоположил монаха Иоанна во Епископа, назначив его номинально на кафедру египетского города Ифеста. Иоанн воспитывался в духе монофизитского героизма в "духовной крепости" ереси, созданной в городе Эннатон знаменитым вождем Петром Иверийцем. Под предлогом болезни Иоанн прибыл в Константинополь и нашел приют y Императрицы Феодоры. И из столицы, конечно по тайному сговору с Патриархом Феодосием, предпринял секретное путешествие по Малой Азии для тайного от полиции поставления священников монофизитам. Авантюра эта временно удалась.
Однако на еретиков уже готовилась кара. B Антиохии Митрополит Ефрем, активный борец в союзе с Римом против предателей Халкидона выступил против монофизитов. Как опытный администратор, он всякими мерами "очистил и усмирил" свой Месопотамский район. Этот Восток внешне принял Халкидонский Собор в лице всей его иерархии. Ефрем, пока он был в силе как "комит Востока," сумел сговориться с правительством Персии о выдаче Епископа Иоанна, пробравшегося в Персию. Оттуда Иоанн подходил к византийской границе. к нему стекались ставленники для монофизитских церквей. И он, по словам хвастливых монофизитских историков, совершил 170 тысяч хиротоний (?!). Митрополит Ефрем сговорился с персидскими властями, и те выдали Иоанна Митрополита Ефрему. Иоанн был интернирован в Антиохийский монастырь, где вскоре, в 538 году, и скончался.
Но тайное учреждение и размножение монофизитского священства, и главным образом епископата, настойчиво продолжалось и увенчалось успехом.
На восточной границе византийской Сирии, на давней сироарамейской почве сложилось маленькое уже христианизованное государство. Во главе его стояли эмиры, по-гречески - филархи (начальники племени). B данный момент Харит V (по-гречески - Арефа) был христианином-монофизитом. Он хотел иметь в своем эмирате двух епископов. Одного - для проживающих тут христиан кесарской церкви и другого - для себя и других монофизитов. Обращение с таким пожеланием к византийскому правительству трудно было отвергнуть.
Кандидата для монофизитского епископа, естественно, предложил сам халиф Харит. Это был монах из Теллы, уже 15 лет проживший в халифате y Харита, - некий Иаков по прозванию Бурд'оно (транскрипция В. В. Болотова), обычно историками церкви называемый Барадай. Это прозвище обозначало человека "бедного, одетого в лохмотья, оборванца." Под этим маскарадом нищего Иаков Бурд'оно, титулярно Епископ Эдесский, и подвизался. Тайно переходил византийскую границу пешком, как нищий, проходя и Малую Азию, и даже острова Эгейского моря, тайно умножая число монофизитских священников. Из состава узников около Митрополита Феодосия в Деркосе на подмогу Иакову Бурд'оно послали помощников уже в епископском сане, с титулами на определенные кафедры: Конона назначили Епископом Тарсским, Евгения - Селевкийским. Они пробрались в Сирию и там рукоположили Епископов для монофизитства. Эти монофизитские епископы избрали себе в возглавители со званием патриарха Сергия, именовавшегося Черным. Скоро, через три года, он умер. В преемники ему избран александриец по происхождению, Павел, прозвавший себя тоже Черным. Так возникла, размножилась и увековечилась вплоть до нашего времени сирско-монофизитская иерархия, именующая себя, по своему героическому праотцу Иакову Бурд'оно, яковитской.

Зарождение идеи V Вселенского собора.

…Халкидонский Собор его счастливым оросом поставил законную плотину против забурлившего на всем эллино-семито-коптском православном Востоке еретического наводнения.
To был пафос ложного спиритуализма - монофизитство.
Но бессмертная заслуга папы Льва Великого и римской христологии для господствующей религиозной психики Востока была чужой, непонятной и соблазнительной. Сказалась колоссальная стихийно-историческая перемена в духовной атмосфере восточного христианства. Кристаллизовались итоги длительного, начиная с Македонской эпохи, перерождения эллинизма в византинизм. Эллинство ориентализировалось - политически, расово, культурно, духовно, религиозно-церковно-исторически. Западный центр христианства - Рим переживал параллельно аналогичный синкретический процесс. Но его задача оказывалась неизмеримо легче для христианского, церковного сознания. Старые варвары, покорные Риму, и новые волны их, занесенные переселением народов, не таили в себе какой-либо значительной религиозной идеи. Риму легко было самому хранить ортодоксию церковного предания при его римском позитивизме, чуждом метафизических фантазий. Римское сеяние на ниве западных варваров не родило чертополоха. Если и было засорение в виде вандальского и вестготского арианства, то это была сорная трава и зараза, захваченная на перепутье от того же восточного христианства. Высшему управляющему центру Востока - Византии в этом великом процессе общего и христианского синкретизма пришлось разрешать задачу неизмеримо более трудную, чем Риму. Восток одарен религиозным гением. Эллинство одарено гением метафизическим. Вершины двух родственных устремлений - Афины и Иерусалим не могли не создать в синкретическом переживании религиозных проблем неких искусительных вихрей и даже темных духовных смерчей. Таков естественно-исторический фон, на котором суждено было Великой Византии усвоить и осмыслить, в конгениальных формах мысли и благочестия, великое наследие Божественного Откровения.
Нежданно-негаданно пришла эта священная "зараза" под гордые портики Афин из маленького Иерусалима, точнее, от полуномадов Вифлеема и Назарета. И... окаменели в столбняке вечной смерти непревзойденные по красоте мраморы Парфенона, лики резца Фидия и Праксителя. Дух жизни безвозвратно покинул их. A сердца бывших поклонников этой бесспорной, но отныне навсегда мертвой красоты загорелись очарованием новой, высшей, духовной, небесной красоты, красоты инобытия. Но, поднявшись в сферы инобытия, эллинские сердца и умы, естественно, внесли туда запросы своей утонченной диалектики и метафизики. Начался процесс освоения с иррациональной мистикой "Благой Вести" об искуплении, спасении и обожении. И - процесс усвоения ее в интерпретации изощренной эллинской философии. И если бы это новое обогащение классической греко-римской души откровением Палестины развивалось и протекало в рамках только старого Средиземноморского бассейна, то, вероятно, не было бы тех глубоких духовных заболеваний, тех мук преодоления неизбывных ересей, которыми отмечено первое тысячелетие церкви, и собственно церкви Восточной. Но в недрах культурно-имперского эллинизма, ставшего во всем своем вселенском охвате месторазвитием христианской церкви, кроме ведущей эллинской расы оказались инородцы, одаренные особой, восточной энергией религиозного горения: кушиты, семиты, арийцы, копты, арабы, сирийцы, персы. Им классическая греко-римская ортодоксия казалась очень холодной, ее гармоничность (Халкидон) - пресной. Их тянули к себе трагические диссонансы дуализма и спиритуализма. В этом корень заразы монофизитства, так долго волновавшей и всю христианскую вселенскую церковь, и особенно мучительно и изнурительно - ее восточную, греческую половину. Последняя растрачивала много сил на борьбу с этой расовой еретичностью своих инородческих чад, a за ними и своих собственных сынов. По временам казалось, что с такими усилиями достигавшиеся директивы редких вселенских соборов останутся мертвой буквой, "клочком бумаги," не одолеют стихийного господства еретических вкусов народных масс. Но... как из вод потопа, церковь вновь и вновь выходила победительницей. Однако какой ценой! Ценой внешнего умаления, ценой потери обширных восточных областей и целых народов.
Поэтому не надо себе строить иллюзий, будто после достигнутого на одном вселенском соборе вероопределения, церковь жила до другого собора, собираемого против новой ереси, в относительном покое и догматическом здоровье. От собора до собора десятилетиями и столетиями тянутся не просто споры на те же темы, о тех же вопросах, но и церковные и политические конфликты, волнения, потрясения и расколы. Ими наполнено и все время между IV Вселенским Халкидонским собором 451 г. и Юстиниановым Константинопольским собором 553 г., V Вселенским.

Монофизитские историки датируют пятым годом Юстиниана (531 г.) изменение его политики в сторону для них благоприятную благодаря влиянию Феодоры. Монахи, изгнанные за ересь из монастырей (особенно из Амиды и Эдессы), получили дозволение вернуться к себе. Часть их по собственной инициативе стянулась к монахолюбивому Константинополю, a часть пристала в качестве свиты к восьми изгнанным епископам, вызванным теперь Юстинианом в столицу для уговоров. Этих так называемых месопотамцев собралось в Константинополь целых полтысячи. И уже совсем не случайно, a планомерно это множество нашло себе гостеприимный приют рядом с императорским дворцом, в так называемых Палатах Гормизда. Августейшая покровительница не желала делать вызова общественному мнению. Монофизитствующим гостям запрещено было свободно бродить по городу, но внутри дворца они получили полную свободу священнослужения и уставной жизни. Распространялась молва об их аскетических подвигах, a царица внимательно выслушивала их духовнические советы. B такой, полной двусмысленности, атмосфере, утвердившийся на троне Юстиниан безотлагательно приступил к опытам своей унионистской, в церковных и политических целях, программы. Он организовал во дворце Гормизда серию очень обходительных и ласковых по отношению к еретикам богословских диспутов с ними. Но общий результат их был количественно ничтожен, ибо массы не тронулись. Однако Юстиниан, как юрист и истый государственник, был носителем остро сознаваемой ответственности за судьбы Ромейской империи и вселенской церкви. Он искренно сознавал себя обязанным по долгу православного василевса искать все новых и новых компромиссов с антихалкидонским богословием.
Уже задолго до Юстиниана византийское правительство признавало свое бессилие удерживать в строгом бескомпромиссном православии обширные тогда восточные патриархаты - Александрийский, Иерусалимский, Антиохийский. Теперь под углом зрения Феодоры и Юстиниана верховная власть империи обязана была идти на максимальные соглашения. По пословице "желание есть отец мысли" и в своем искреннем богословском мышлении Юстиниан сам стал на наклонную плоскость - вплоть до своего предсмертного соблазна на крайнюю форму монофизитства. B течение двух десятилетий царская чета упорно и небезуспешно занималась вмешательством в местную борьбу церковных партий и проведением на кафедры патриархов угодных ей возглавителей из умеренно монофизитствующих богословов. И хотя правительство официально запрещало создание и умножение монофизитского епископата, но его двусмысленная, компромиссная политика не только не помешала иерархической организации монофизитства подпольными и нелегальными путями, но при прямом содействии Феодоры искусственно размножила монофизитские хиротонии и прямо создала и укрепила историческое существование монофизитских церквей вплоть до наших дней.
Как мы уже говорили выше, приезд папы Агапия в Константинополь временно сорвал успехи монофизитствующей интриги.
Огорченная Феодора решила теперь сделать "подбор" и в замещении патриарха I Рима, с тем чтобы гарантированно проводить свою промонофизитскую линию. Задача очень смелая, но при абсолютной монархической власти оказавшаяся не столь фантастической, хотя политическое обладание Римом все время захватывалось y Византии готами. B данный момент y Феодоры был свой кандидат на папство - апокрисиарий Вигилий.
Вигилий происходил из аристократической римской фамилии. Рукоположен в диаконы папой Бонифацием II, по смерти которого (532 г.) стремился стать его преемником через протекцию готского правительства. Ho, c переходом в 536 г. Рима в руки Византийского двора, Вигилий, естественно, перенес свои расчеты на протекцию Константинополя. B 533 г. он приезжает туда апокрисиарием от Рима. Когда в 536 г. в Константинополь прибыл папа Агапий, Вигилий уже снискал благоволение Феодоры. A Феодора поставила ставку на него как на будущего папу, который согласится на смягченное толкование формул Халкидона с прибавкой повторных анафем на несториан в угоду массам Востока. Когда Агапий скончался в Константинополе (536 г.), Вигилий с его телом поспешил вернуться в Рим в расчете пройти теперь же на выборах в преемники Агапия. Но... опоздал, был уже избран Сильверий, оказавший Велизарию прямую услугу при захвате Рима. Однако пришел приказ из Константинополя - обвинить Сильверия в политической измене, убрать его и заменить Вигилием. Тогда Велизарий и особенно жена его Антонина цинично провели искусственный клеветнический процесс против Сильверия, и он был удален в ссылку, a на его место поставлен Вигилий. Ценой этой неправды Вигилий стал папой. Но на нем повисли тяжелые обязательства пред Феодорой, a потом и пред Юстинианом. Дорогая расплата за карьеру стала завязкой не только личной драмы Вигилия, но и болезненной драмы всего V Вселенского собора.

B эту драму внешне вплетается эпизод борьбы Юстиниана с монахами-оригенистами и оригенизмом. Более подробная речь об этом ниже. Сейчас только нужно подчеркнуть, что благодаря неточности учебников распространилось ошибочное мнение, будто Ориген и его учение анафематствованы V Вселенским собором, чего на самом деле не было. Дело оригенистов разбиралось, и осуждение Оригену вынесено местным Константинопольским собором, который предшествовал V Вселенскому собору в том же 553 г. Положение было так остро, что Юстиниан после этого вынужден был разгромить палестинских оригенистов военно-полицейскими мерами. Пункт второй сводится к тому факту, что один из тайных вождей оригенизма, митрополит Кесарие-Каппадокийский Феодор (Аскида), проживал длительно при дворе Юстиниана на положении придворного епископа и приближенного советника императора по делам церковным и богословским. Когда разгорелось с 539 г. дело об оригенизме палестинского монашества, Юстиниан увлекся этим вопросом как богослов-любитель и к 545 г. сам написал против оригенизма остро обвинительный трактат, закончив его 15 анафематизмами. He мобилизуя пока никаких соборных органов церкви, Юстиниан с кесаро-папистической убежденностью сам берет на себя инициативу догматических суждений и приговоров, приглашая церковную соборность только присоединить свою подпись к оформленному уже решению автократора. Он издает свое догматическое суждение в форме эдикта (543 г.) и адресует его патриарху Мине с просьбой одобрить его через постоянный собор при патриархе, a затем потребовать от лица этой практически высшей инстанции церковной власти в патриархате, от всех епископов и всех игуменов монастырей, чтобы они беспрекословно подписали царский эдикт. Такое же властное предложение было отправлено и другим патриархам, и папе Вигилию. И все на этот раз охотно, без борьбы подписали. Подписали его лукаво и цинично и Феодор (Аскида), и его единомышленник Дометиан Анкирский. Ηо задумали взять реванш обходным путем. Им - оригенистам - была ближе александрийская линия богословия и за ней монофизитская, чем линия римская, оправдывавшая антиохийскую школу. Надо было решительно осудить ее главарей, a не оправдывать их, как это сделал Халкидонский собор по отношению к Феодориту (епископ 433-458 гг.) и Иве (епископ 435-456 гг.).
Таким образом, оригенизм по утверждению его вождей родствен психологически и доктринально господствующему на Востоке александрийско-кирилловскому богословию с тенденцией к монофизитству. Следовательно, в интересах оригенизма было дезавуировать, ослабить халкидонскую ортодоксию, ее римско-антиохийский "перегиб." Это было бы не только на пользу оригенизма, но это открывало бы путь к той главной цели, которой добивается император Юстиниан, - воссоединить с имперской церковью монофизитский Восток. Для этого надо оторвать богословствующего императора от слепого угождения Риму. Хитрому Феодору Аскиде не составило большого труда повернуть на эти рельсы все мышление Юстиниана. Близость Феодора Аскиды ко двору и хитроумное самоукрывательство через такое достижение блестяще оправдались. Юстиниан на этот путь охотно вступил. Он решительно покончил с традиционным церковным ромофильством и консервативным послушанием Риму и перешел на путь борьбы с папством за новый синтетический метод кафолического богословия, идущий искренно навстречу антиримским и антиантиохийским вкусам восточного большинства. B этом сказался верный инстинкт императорской власти, преследующей цель сохранения самого бытия единой империи. Ее реальная голова со столицей на Босфоре включила в свое самосознание религиозное сердце Востока с его расово-национальным тяготением к монофизитству. Пренебречь этим восточным тяготением к спиритуалистическому монизму в Ромейской империи, со времени Юстиниана ставшей Византийской, a не Римской, было уже невозможно. Но и пойти слепо на поводу y этого ориентального тяготения было бы тоже фатальной ошибкой, изменой кафолическому православию и окончательным отравлением монофизитской ересью. Вопрос встал o том, быть или не быть православию на Востоке. Как глубокая болезнь, как длительное искушение, он залег в недрах Византийской империи и восточной церкви надолго. Он потребовал для его изживания и преодоления целых трех столетий и в них - трех вселенских соборов: V, VI и VII. Таким образом, маленькая интрига маленького Феодора Аскиды попала в точку. Общий ход истории ей благоприятствовал. Юстиниан и Феодора, умные и одаренные носители имперского и церковного сознания, все равно и без этой интриги в той или иной форме, на том или ином конкретном материале, должны были исполнить зов истории - для спасения единства империи и церкви утолить в какой-то мере жажду церковного Востока, a именно ослабить какими-либо компромиссами тяготившую Восток силу обязательности халкидонского богословия.
Юстиниан в дворцовой библиотеке проводил немало времени в беседах с монофизитскими монахами, собранными Феодорой. B этой-то обстановке Феодор Аскида и подкинул проект особого торжественного осуждения нескольких вождей антиохийской богословской школы за еретические уклоны их богословия. A главное - осуждение этих главарей антиохийской школы, прощенных и пощаженных Халкидонским собором, было бы в глазах монофизитских масс самым бесспорным эмпирическим доказательством несторианства Халкидона и оправданием их отделения от имперской кафолической церкви. Юстиниан загорелся мечтой таким путем разрешить, казалось, неразрешимую задачу - вернуть в лоно церкви (значит, и империи) обширные территории инородческой Азии и Африки. Ухватилась за это и Феодора. Юстиниан решил и этот узел разрубить принятым им автократическим, антисоборным методом - императорским указом с последующими на нем подписями епископата. Так родился многоплачевный акт, положивший начало болезненному и длительному спору и не менее болезненному V Вселенскому собору по вопросу...

"О Трех главах" (544 г.).

Курьез истории в том, что этот знаменитый эдикт, из-за которого пролито столько чернил, пота, слез и крови человеческих, из-за которого раскалывались на столетия церкви, так и не сохранился до нашего времени полностью. Дошли до нас лишь отрывки на латинском языке в полемическом трактате против Юстинианова действа (Pro defensione trium capitulorum), вышедшем из-под пера Факунда, епископа Гермианского (Африка). Известно еще общее содержание эдикта из собственного письма Юстиниана к африканскому епископу Понтиану.
Вот три отрывка из Факунда:
• "Кто называет правильным нечистивое послание, приписываемое авторству Ивы (quae dicitur ab Iba esse facta), или кто поддерживает его, a не анафематствует как дурно отзывающееся о Кирилле... и порицающее 12 глав Кирилла, нападающее на первый Ефесский собор (т.е. 431 г.), a Нестория защищающее и Феодора Мопсуестийского похваляющее, - тот да будет анафема.
• Кто утверждает, что мы изрекли с целью уничижения или устранения св. отцов, бывших на Халкидонском соборе, тот да будет анафема.
• Стоит только заглянуть в послание к Маре, чтобы увидеть, как оно все сплошь безбожно и нечестиво, почему восточная церковь и анафематствует Феодора."
Благодаря совпадению числа этих трех пунктов-анафематизмов (глав, κεφαλαια) с числом трех осуждаемых "главарей" антиохийской школы (т.е. Феодора, Ивы и Феодорита), термин "три главы" стал неточно и двусмысленно употребляться и в приложении к этим троим.
Юстиниан, раз успешно вступивший на путь автократического декретирования по вопросам веры, и в данном случае не задумался потребовать бессоборных, индивидуальных подписей всего епископата. Патриарх Мина не без колебаний подписал декрет с условием взять подпись обратно, если папа римский не даст своей подписи. Диакону Стефану, новому апокрисиарию римскому (Пелагий уже уехал в Рим), епископы "синодос-эндимуса" жаловались, что вслед за Миной они "вынуждены" подписаться. Стефан уперся и порвал сношения со всеми подписавшимися, начиная с Мины. Протестовали сначала и Ефрем Антиохийский, и Зоил Александрийский, но под угрозой низложения сдались и подписали, правда обусловив окончательную действительность подписи согласием на то же и римского папы. Петр Иерусалимский сначала объявил акт Юстиниана противным Халкидонскому собору, но, вызванный в Константинополь и после уговоров Феодоры и Аскиды, сдался и подписал. Так же нехотя и по примеру старейших подписывались и провинциальные епископы. Все ждали, как отнесется к императорскому декрету папа Вигилий, ставленник Юстиниана и Феодоры и потому морально несвободный. Вигилий поначалу не смел и подумать пойти против византийского двора. Но пака он медлил, весь Запад единодушно восстал. Датий Миланский, оказавшийся в момент издания эдикта в столице, немедленно отправился в Италию поднимать протест. B Константинополе остался его единомышленник, молодой и литературно одаренный епископ Гермианский Факунд, подробно изложивший вскоре всю аргументацию западной церковной мысли, отвергавшей в корне затею Юстиниана. Это знаменитые "Libri XIII pro defensione trium capitulorum" (предмет магистерской диссертации проф. Α. Π. Доброклонского). В самом Константинополе агитировали диаконы Пелагий и Анатолий. Они осведомили владевшего пером диакона Карфагенской церкви Фульгенция Ферранда, чтобы он протестовал от лица всей Африки. И тот начал писать свой протестующий трактат для соборного оформления голоса африканского епископата. Трактат известен под названием "Письма в Рим." Юстиниан с Феодорой решили извлечь из римской среды Вигилия и привезти в Константинополь. Благовидным предлогом была ненадежность сидения папы в Риме. Остготский король Тотила почти осаждал Рим. Защитная армия сконцентрировалась в заречной части города (ныне Transtevere). Папа был там в церкви св. Цецилии. Секретарь императора Анфим явился с приказом эвакуировать папу в Сицилию, в Сиракузы. Вигилий был погружен на барку, которая по Тибру доставила его в Остию, a там папу пересадили на морской корабль, идущий в Сиракузы. Сицилийское пребывание Вигилия было местом свободного воздействия на него всего западного церковного мнения. Сюда прибыл Датий Миланский для открытия глаз папе на опасность подрыва авторитета Халкидонского собора, заложенную в Юстиниановом ультиматуме. В Сиракузы доставлено было из Карфагена и соборное отрицание африканцев, опирающееся на доклад Фульгенция Ферранда. В середине лета 546 г. прибыли и посланцы от Зоила Александрийского, готового взять назад свою вынужденную подпись под императорским декретом. Осенью 546 г. Вигилия доставили в Византию, выгрузили в Патрасе и через Иллирик повезли сухим путем. Встречаясь и здесь с протестами против злополучного эдикта, Вигилий утвердился в своем решении также сопротивляться ему и написал об этом заранее и Юстиниану, и патриарху Мине.
Невзирая на это, Юстиниан встретил папу с официальным почетом и поместил во дворце Плакидии, игравшем роль римского посольства. Но тотчас же началось и дипломатическое давление на папу. На разрыв с патриархом Миной последний ответил вычеркиванием имени Вигилия из диптихов. Это было для Вигилия только ничтожным началом все возраставших мучительных искушений.
В декабре на поддержку Вигилия прибыл в Константинополь из Рима Пелагий в новой экстренной роли посла от завоевателя Рима Тотилы с предложением мира Юстиниану. За отсутствием папы диакон Пелагий являлся вождем и возглавителем римского клира. Несмотря на временное уничижение Рима варварским завоеванием, церковное самосознание западного епископата было твердо оппозиционно компромиссному догматствованию византийской власти. Вигилий в Константинополе мог и должен был опираться на эту законную соборную базу. Но сам Вигилий, без помощи такого знатока восточного богословия, как Пелагий (который в начале 543 г. должен был вернуться в Рим), плохо разбирался в восточных тонкостях. A здесь, в "гостях" y Юстиниана и Феодоры, он подвергся настойчивой обработке. Папу заставили перечитать специально подобранные цитаты из неведомых ему писателей: Феодора Мопсуестийского, Ивы Эдесского и Феодорита Киррского. Папу уверяли, что осуждение отдельных мыслей лиц, хотя и оправданных в целом Халкидонским собором, не разрушает авторитета собора. Но какими великими приобретениями для церкви вознаградится эта маленькая уступка! Будто бы чуть не все монофизиты вернутся в ее лоно. Папа надломился, уступил. Он обещал устно не противиться осуждению в условленном смысле трех восточных авторитетов. Но императорская чета вырвала y него нечто большее. Вигилий выдал ей в виде ручательства - твердо стоять на указанном осуждении - еще два письма, секретных. Трудно удержаться от естественной гипотезы, что эта малодушная уступка Вигилия была расплатой за грубую государственную протекцию ему в получении папской кафедры. Но после этого патриарх Мина 29 июня (день Петра и Павла) 547 г. немедленно вступил с папой в общение, восстановил его имя в диптихах. Юстиниан на радостях хотел сейчас же вырвать y Вигилия подпись и под своим эдиктом о "трех главах." Но папа в публичном собрании имел смелость заявить Юстиниану: "Я ваш пленник, но еще не сам апостол Петр." Нужно соблюсти привилегии Римской кафедры - судить обо всем сначала самостоятельно. Указал на наличность уже взволнованных и собравшихся в Константинополе в количестве около 70 епископов западного патриархата, не подписавших эдикта. Папа должен с ними сначала иметь соборное совещание и вынести законное суждение о вопросе. Конференция состоялась. Слово взял специалист в вопросе, уже работающий над своими "Libri XIII pro defensione trium capitulorum," епископ африканской Гермианы Факунд: "Покорнейше прошу, Ваше Святейшество, расследовать вопрос: действительно ли было принято на Халкидонском соборе послание Ивы, которое эдикт осуждает как несторианское? По моему мнению, осуждение Феодора Мопсуестийского - дело не столь важное, чтобы из-за него идти на разрыв с Миной. Этого осуждения, конечно, нельзя одобрить, но все же можно с ним мириться. Я лично прервал общение с Миной просто потому, что убежден, что все это дело клонится во вред Халкидонскому собору."
"Вот этого-то я и не знаю, - возразил Вигилий, - в этом-то я и не уверен, что так называемое Послание Ивы было принято на Халкидонском соборе." "B таком случае, - уверенно заявил Факунд, - благоволите разрешить мне первому представить на это доказательства. Я надеюсь прояснить, что факт принятия этого послания собором отвергают совершенно напрасно. Позвольте мне открыть секретную сторону этих затей, направленных против авторитета Халкидонского собора." Грозно засверкавший прожектор такого уверенного предисловия привел папу Вигилия в трепет. Он явно испугался обнажения его лукавства и робких секретов. Смутился и закрыл заседание, предоставив епископам каждому индивидуально выразить письменно свое суждение. Факунд свидетельствует, что императорский чиновник дал покинутым папой епископам ультимативный срок для ответов - всего 7 дней, из них два праздничных. Правительственное давление возымело свое действие. Подавляющее большинство из солидарности и жалости к своему папе, явно подавленному очевидным дворцовым пленом, негласно узнав о его готовности к компромиссу, согласилось принять византийский опыт осуждения трех глав ради высших интересов церкви. Получив в свои руки письменные заключения от епископов, Вигилий в том же духе написал и свой judicatum (законное суждение) с сильными оговорками в пользу авторитета Халкидонского собора. Всю эту пачку документов Вигилий передал во дворец. B частности, judicatum свой он адресовал патриарху Мине в Великую субботу 11 апреля 548 г. Ha допросе западных собратий, почему он так поступил, Вигилий как-то растерянно и неубедительно говорил: "Я, право же, как и вы, не за это предприятие, противное авторитету Халкидонского собора, и не желал хранить y себя эти компрометирующие бумаги. Еще, пожалуй, попадут в архив нашей св. римской церкви, и кто-нибудь после подумает, что мы и в самом деле одобряли осуждение трех глав. Я снес их во дворец, и пусть делают с ними что хотят." Жалостное впечатление производят эти "словеса лукавствия," маскируемые искусственно наивностью. Все та же длящаяся расплата Вигилия за карьеру. Еще горше на деле оказывалось то, что буква judicatuma'a была бесполезна для Юстиниана в деле снискания благоволения y монофизитов. Ни один из них не мог согласиться с прославлением Халкидона.
Смерть 29 июня 548 г. Феодоры принесла папе значительное облегчение. Отпало одно личное давление как раз в тот момент, когда опубликование judicatum'a, ничуть не покорив сердец монофизитов, подняло бурную волну протеста Запада, частично de facto уже независимого от Византии (Галлия, Испания), полузависимого (Италия, Африка) и зависимого (Далматия, Иллирик). Так соборность Запада подрывала de facto самое торжественное высказывание папы ex sese, sed non ex consensu ecclesiae. B церкви всегда так было и будет, вопреки несчастной формуле Ватиканского собора 1870 г.
Литературным выразителем богословских настроений Запада явился ясно мыслящий и блестяще писавший диакон Карфагенской церкви Фульгенций Ферранд. K нему не без оснований обратились римские диаконы Пелагий и Анатолий. A потому он свое сочинение и озаглавил как ответное "Письмо в Рим."
Фульгенций Ферранд считает все дело Юстиниана вредной затеей, выгодной только монофизитам. Осуждение трех глав равносильно вмешательству в компетенцию Халкидонского собора, умалению его авторитета... Зачем эта война с мертвыми? "Вы - νεκροδιωκται - гонители умерших." Выражение, ставшее крылатым.
Практические выводы Фульгенция Ферранда таковы: 1) He дозволять пересмотра Халкидонского собора и хранить в полной силе его определения; 2) He возбуждать соблазнов между живыми из-за умерших собратьев; 3) Никто не должен путем принудительных подписей претендовать для своих писаний на авторитет, подобающий одному только Св. Писанию. Для блага церквей будет весьма полезно, если никто не станет предписывать церкви, чему она должна следовать, a будет держаться того, чему она учит.
Итак, Италия и Африка восстали против затеи Юстиниана и вовлечения в нее личности папы. Особенной твердостью отличалась Африка, с известной пылкостью ее темперамента и со свойственной ей искони защитой ее местной церковной свободы даже и против папского Рима.
Епископ Карфагенский Понтиан отвечал на запрос Юстиниана: "Писания Феодора Мопсуестийского неизвестны в Африке и никого не смущают. Но и вообще не следует осуждать покойников, ибо они уже не могут исправиться... Ради самого Господа не возмущай мира церкви, чтобы не пришлось тебе, задумав осудить мертвых, казнить смертью многих живых за неповиновение."
Вся эта западная богословская публицистика ценна как зеркало западной ментальности. Но далека от точности и тонкости восточной мысли. Нельзя ограничивать церковной истины ни гранью времени, ни гранью между живыми и мертвыми. Церковь всеобъемлюща. B ней снимаются все эти грани. По слову Христову, Бог не есть бог мертвых, но живых, ибо y Heгo - все живы. Стало быть, и для церкви тоже. Стало быть, и суд ее не может быть назван судом только "человеческим" и историческим. Он может и должен быть и сверхисторическим, и сверхчеловеческим, т.е. богочеловеческим по природе самой церкви.
Когда со смертью Феодоры отпал ее моральный "террор" не только над Вигилием, но и над множеством "западных" (главным образом с Балканского Иллирика) епископов, созывавшихся в столицу для подписи judicatum'a, то и ближайшее окружение Вигилия начало его покидать, сливаясь с поднявшейся волной оппозиции всего Запада. Два диакона Вигилия (а диаконы Римской церкви - это фигуры выдающиеся, обычно кандидаты в папы и их заместители) - Севастиан и Рустик, последний даже племянник Вигилия, демонстративно покинули его с умышленным шумом и скандалом в самый день Рождества Христова в 549 г., когда должны были сослужить с ним литургию в св. Софии. Их соблазнили два африканских монаха - Лампридий и Феликс, распространявшие тут же в столице свои листовки против judicatum'a. Вигилий запретил своим диаконам и целой толпе примкнувших к ним клириков римской юрисдикции выполнять их священнические функции впредь до раскаяния.
Забурлили и начали противиться judicatum'y соборно целые области Запада. Епископы Иллирии свергли за принятие judicatum'a своего примаса - епископа Юстинианы I (т.е. Ахриды-Скопле) Бенената.
Африка, по традиции, поступила смелее. Под председательством Репарата епископа Карфагенского африканские епископы просто отлучили папу Вигилия впредь до раскаяния и послали протест Юстиниану.
В Галлии не знали в точности положения дела. Но в тревоге епископы в количестве 71 собрались (28 октября 549 г.) на собор в Орлеане и повторили осуждение ересей Нестория и Евтиха. A епископ Арльский Аврелиан послал своего клирика Анастасия для живого личного осведомления. При нем-то и наскандалили близкие Вигилию его диаконы. Вигилий был рад случаю обработать Анастасия в благоприятном для себя смысле. Вигилий убедил Анастасия, смягчая всю остроту вопроса, что дело идет просто о хулителях св. Кирилла Александрийского, и сам написал в Арль успокаивающее послание с утверждением чести Халкидонского собора. A самого Анастасия настроил и в пользу judicatum'a, и даже политики императора Юстиниана.
Вообще же вся эта картина протеста всего Запада против личного judicatum'a папы есть экспериментальное доказательство погрешимости папы в догматах, когда он отрывается от соборности церкви. Иначе сказать, разрушение ватиканской формулы, что папа непогрешим ex sese, sed non ex consensu ecclesiae.
Необходимость вселенского собора.
Поучительно видеть, что как ни торопился Юстиниан использовать свое императорское самодержавие, чтобы решить поднятый вопрос прямым давлением на совесть епископата, как, с другой стороны, западной половине церкви ни чужда была мысль о вселенских соборах, но практическая безысходность из создавшегося тупика принудила обе состязавшиеся стороны признать неизбежность собора. Вигилий пришел к искреннему убеждению, что как он сам, так и все западные епископы без личного ознакомления с поставленным вопросом здесь, на месте, на Востоке никогда не поймут, как его практически, жизненно надо разрешить. A следовательно, надо их вызвать сюда на соборное обсуждение, т.е. устроить вселенский собор и на нем решить вопрос заново, убрав с дороги как указ василевса о "трех главах," так и собственный judicatum, поднявший такую тревогу на Западе и тяготивший совесть папы. Юстиниан принял проект собора с готовностью. Но, чтобы гарантировать вотум папы в желательном для него смысле, снова, вторично, связал его совесть. Юстиниан заставил Вигилия в присутствии епископов и сенаторов дать ему клятву на гвоздях Креста Господня и Четвероевангелии, что он сделает все, что сможет, чтобы три главы были осуждены. И всем западным участникам judicatum'a папы (около 70 епископов) были возвращены вырванные y них вотумы. И всеми вместе взято на себя обязательство до собора не высказываться по вопросу о трех главах ни за, ни против.
Таким образом, поле для нового, "свободного" обсуждения вопроса формально было расчищено. He формально, a реально василевс энергично расчищал дорогу к нужному ему вселенскому вотуму. У епископской стороны, давшей присягу молчания, не было в руках иного оружия, кроме частного (непубличного) обмена мнениями. A y императора была просто власть принуждения без всяких дискуссий. Право и обязанность властвования были неотменяемы. И император никому не давал и не мог дать обещания не действовать: бездействие власти есть элементарно бесспорное преступление. Епископская сторона, связанная присягой "бездействия слова," очутилась в самом невыгодном положении. Обет "бездействия" оказался односторонним. Юстиниан действовал и давил по природе и методам государственной власти. Юстиниан приказал собраться местному собору 2-й Киликии, где был город Мопсуестия, и получил от него нужное постановление, что имя Феодора там никогда не фигурировало в диптихах, т.е. никогда не было предметом культового почитания. Следовательно, к анафематствованию ero cэтой стороны нет никаких препятствий. Особых усилий стоило сломить упрямо оппозиционную Африку. Кстати, государственная власть ромеев после нашествия вандалов и вестготов была только что восстановлена. И властям было сравнительно легко измышлять обвинения в политической неверности, сочувствии и содействии едва усмиренному врагу. Так "убрали" и Карфагенского епископа Репарата, и группу его единомышленников-епископов. Всех их "вызвали" в Константинополь. Это был судебный "вызов," точнее, "привод." "Приведенные" не убоялись никаких угроз и отказались подписать указ о "трех главах," о которых по условию не должно было бы сейчас идти речи. Поэтому судили их якобы не за это, a за "политику," за административные мелочи, за "упущения по службе." Репарат был лишен места и сослан в Евхаиты. На место Репарата тут же в Константинополе "самодержавно" был поставлен его апокрисиарий Примасий. Возвращение Примасия в Карфаген толпа встретила кровавым бунтом. Большинство епископов покорилось властям, упорствующие были разосланы по монастырям.
Епископы Иллирика не собрались на местный собор, чтобы просаботировать указ Юстиниана и не подписать его.
Зоил Александрийский, взявший обратно свою подпись под указом василевса, был низложен Юстинианом (551 г.) и в неканоническом порядке замещен Аполлинарием.
Создалось впечатление, что император не просто "расчищает путь" к искомому соборному разрешению вопроса, но в целой серии актов власти предвосхищает желательное решение и хочет сделать излишним самый собор. Он пишет обстоятельный полемический трактат. A коварный Аскида убеждает его сделать из трактата новый эдикт и опять возвратиться к методу сбора подписей под царским эдиктом. Прослышав о новой затее, папа протестовал, но на протест не обратили внимания. Эдикт под заглавием "Ομολογία της πίστεως" с выводами в форме 15 анафематизмов рассылается по всей империи для вывешивания на дверях церквей (551 г.). Задача - предрешить вопрос о виновности трех глав, с мотивами, попутно опровергающими западную аргументацию. И надо признать, в большинстве случаев - серьезно и обоснованно. На тезис о непозволительности анафематствовать умерших Юстиниан возражает фактами. Церковь анафематствовала древних еретиков (Валентина, Василида, Керинфа) и недавних, как Евномия, посмертно. Из западных сам Августин писал, что если бы Цецилиан мыслил вопреки церкви, то он отлучил бы его и по смерти.
Если запретить осуждать, то, значит, надо запретить и оправдывать. A как же тогда быть с посмертным оправданием и прославлением осужденного при жизни св. Иоанна Златоуста?
Говорят, Феодор Мопсуестийский умер в общении с церковью. Но упускается из виду невидимая сторона церкви. Te, кто мыслит нечестиво, уже реально отпали от церкви. И исследование на месте доказало, что его собственная церковь изгладила память о нем из диптихов.
Ссылаются на то, что о Феодоре хорошо отзывались Иоанн Антиохийский с его собором и даже сам Кирилл Александрийский. Но все такого рода частичные и попутные положительные ссылки и отзывы не решают вопроса в целом. И святые - папа Дамасий, Афанасий Великий, Василий Великий почтительно ссылаются на Аполлинария, и св. Лев Великий одобряет Евтиха, но все это было только до момента, пока не вскрылся еретический замысел этих лиц. И св. Кирилл последующими опровержениями Феодора аннулировал свою прежнюю наивность. Было время, когда Иоанн Антиохийский и его собратья-епископы были врагами св. Кирилла и защитниками Нестория. A в 433 г. отказались от своих ошибок и объединились с Кириллом. Словом, Юстинианова аргументация была основательной, несмотря на грубополитическое подавление стихии и нарушение процедуры подлинной церковной соборности.
Но вероломное отступление от предсоборного договора с папой и западными епископами теперь подняло и вполне оправдывало негодующий, упорный протест Запада. Это Юстинианово "исповедание" (Ομολογία) явилось и для папы Вигилия моментом критическим. Он преодолел свое прежнее малодушие и, опираясь на ясно определившееся соборное мнение всего Запада, вступил на путь достойного сопротивления грубому давлению "Кесаря." Дворец Плакидии во Втором Риме превратился в Латеран Рима Первого. Здесь для всего западного епископата образовался центр сопротивления. Началось с торжественного предложения папе - принять "Омологию" императора. Делегация последнего вызывающе возглавлялась самим Феодором Аскидой. Вигилий отказал в подписи и умолял Юстиниана взять свой акт до собора обратно. A Датий Миланский, как глава автономного диоцеза, присоединил к этому свое заявление: "Я протестую от себя и от имени епископов Галлии, Бургундии, Испании, Лигурии, Эмилии и Венеции и объявляю, что всякого, подписавшего это исповедание, мы отлучаем от общения с нами, ибо ясно, что этот документ наносит удар Халкидонскому собору и кафолической вере." Вигилия и Датия в их протесте подкрепил опять прибывший в Константинополь из Рима Пелагий. При его поддержке Вигилий заявил, что он разрывает общение с патриархом Миной.
На это последовали репрессии. В приближении опасности ареста папа, с ним Датий в окружении преданных им клириков решили убежать из дворца Плакидии в церковь апостола Петра при дворце Гормизда. В этом дворце недавно еще пребывали любимцы Феодоры - монофизитские монахи. При таких обстоятельствах папа Вигилий подписал низложение Феодора Аскиды, отлучение всех приемлющих эдикт и исповедание и передал документ в надежные руки (17 августа 551 г.).
Власть распорядилась взять силой укрывшихся беглецов. Отряд вооруженной полиции с сопровождавшей его толпой ворвался в церковь. Стрелы луков угрожающе приложены к тетивам. Епископы с клириками робко прижались к мраморному престолу. Клириков одного за другим хватали и отводили тут же в сторону. "Возложили руки" и на рослую, крупную фигуру папы, взялись за ноги и даже за бороду, но не могли сразу оторвать его от колонок - ножек престола, за которые он цепко ухватился. Колонки пошатнулись, и тяжелая мраморная доска престола раздробила бы папе голову, если бы все арестованные клирики не бросились дружной толпой и спасли папу от катастрофы. Видевшая все это толпа возмутилась против полиции, освистала ее, выгнала из церкви и фактически освободила арестованных.
Правительство поняло, что оно публично осрамилось. Беглецы остались на своем месте, в церкви апостола Петра, под охраной смущенного общественного мнения. Нужно было перейти к переговорам. Юстиниан послал Велизария с тремя сановниками просить папу вернуться во дворец Плакидии, не опасаясь никаких насилий. Но папа выразил недоверие и набросал для Юстиниана формулу присяги, которая бы его, папу, успокоила. Юстиниан "сохранил свое лицо" от такого удара по самолюбию, но поручил делегации дать обещание на св. мощах, что свобода папы будет сохранена. После этого все вернулись во дворец Плакидии.
Но при внешней показной свободе атмосфера во дворце круто изменилась. Вся прислуга была назначена новая, грубая, с инструкцией соблюдать тюремный режим и шпионскими, лжесвидетельскими заданиями. Вигилий и Датий лишены были возможности держать связь с другими римскими клириками, живущими в столице. Один из секретарей Вигилия был подкуплен для подделки криминальных писем от лица папы в Италию. Явно готовился лживый процесс для политического обвинения и смещения папы Вигилия. На Западе сеялись нелепые клеветнические слухи о Вигилии. Римские клирики сочли нужным конспиративными путями отправить на Запад отрезвляющее осведомление о тюремном положении папы. Вигилий, Датий и все другие с ними решили в декабре 551 г. вновь бежать из стен этой новой тюрьмы. За два дня до Рождества Христова, в темную зимнюю ночь на 23 декабря, пробираясь по грудам камней вновь строящейся стены, латинские иерархи и клирики бежали к берегу, где поджидали их лодки, перевезшие их на другой берег Босфора, в Халкидон, в тот самый храм св. Евфимии, где происходил знаменитый и дорогой сердцу римлян IV Вселенский собор.
Новый скандал для правительства. Повторяется сказка сначала. Опять посылается к папе (28 января 552 г.) Велизарий с клятвенным обещанием всех гарантий. Но папа ответил: время клятв прошло; нужны факты. Если император отменит свои эдикты, вернется к делам Юстина и этим вернет мир церкви, тогда папа вернется в Константинополь. Юстиниан был взбешен. Быстро ответил бранчливым письмом, но без подписи (31 января 552 г.). Почуяв поворот к худшему, Вигилий отказался принять письмо без подлинной подписи императора и решил обратиться уже с окружным посланием (энцикликой) ко всей церкви. В нем излагалась вся печальная история, но без всякого упоминания о трех главах, из-за которых и "весь сыр-бор горел." Это было честным соблюдением заключенного с Юстинианом условия. Но теперь предавалось публичному оглашению и низложение Феодора Аскиды, и отлучение патриарха Мины и всех западных епископов, давших им подписи.
Юстиниан снова был усмирен и послал папе запрос - назначить день, когда могут явиться к нему лица, уполномоченные императором для подтверждения клятвы, что папа в полной безопасности может возвратиться во дворец Плакидии. Вигилий ответил, что он не покинет Халкидона, пока не получит просимого удовлетворения, a сейчас готов отправить для переговоров архиепископа Датия, и то под условием специальной гарантии для его личной безопасности. Юстиниан, однако, прибег к затяжке. A тем временем окружавшие Вигилия 12 епископов и два римских диакона Туллиан и Пелагий один за другим были оторваны от папы и насильно увезены в столицу. На эти новые репрессии Вигилий ответил открытой полемикой. На принятых для публикации местах столицы доброжелатели гонимого папы вывесили его решение о низложении Феодора Аскиды, патриарха Мины и их союзников. Новый конфуз для правительства был опытным доказательством безысходности состязания между произволом самодержца и непобедимостью свободы церкви. Юстиниан явно сдался, решил ускорить созыв неизбежного собора, но не мог отказаться от всех мер давления и всяких ухищрений, чтобы получить через собор потребный вердикт, загоняя весь Запад в положение проигравшего дело меньшинства. Эта искусственная задача требовала немалых компромиссов, и Юстиниан на них пошел.
По приказу василевса волки превращаются в агнцев. Феодор Аскида, патриарх Мина и все иерархи и клирики, осужденные папой, вдруг шлют ему неожиданно смиренное, покаянное послание. Очевидно, с дозволения власти заявляют, что они неповинны в насилиях, чинимых над папой. A если виноваты в них косвенно и невольно, то просят прощения. Просят простить и за то, что имели общение с лицами, отлученными папой. Напоминают, что согласно договору они до собора ничего не пишут о трех главах. A прежние свои o том писания они берут назад и отдают на усмотрение папы. Четыре прежних вселенских собора они признают неизменно без прибавок и убавок.
Папа формально удовлетворился этим и возвратился в Константинополь. Он, конечно, не был настолько наивен, чтобы поверить этому документу, написанному по приказу василевса. Но для его римского юридического сознания было достаточно такого условия, чтобы пойти на вселенский собор. Тем более что как Вигилий взял до собора обратно свой judicatum, так и император - свои автократические эдикты.
B ближайшие месяцы умерли и патриах Мина (25 августа 552 г.), и Датий Миланский. На месте столичного патриарха очутилась новая фигура - монах Евтихий, приехавший в Константинополь в качестве заместителя на предстоящем соборе своего Амасийского (в Понте) епископа. Его почти приказал возвести на патриарший трон сам Юстиниан. Чтобы устранить все сложности выбора, василевс объявил, что ему было видение, в котором на Евтихия указал ему сам апостол Петр. Возражения, таким образом, исключались. Чем же угодил Евтихий? Историк Евагрий (IV. 38) приоткрывает завесу: "Когда возник вопрос, надо ли подвергать анафеме умерших, Евтихий, по-видимому хорошо изучивший Божественное Писание, но при жизни патриарха Мины еще не принадлежавший к числу известных людей, занимая должность апокрисиария при Амасийском епископе, сей Евтихий взглянул на собравшихся не только с гордостью, но и с презрением и заявил решительно, что это не требует и рассуждений. В древности царь Иосия не только заколол живых жрецов идольских, но и раскопал гробы тех, которые задолго до того умерли (4 Цар. 23:16). Замечания Евтихия всем показались уместными, и Юстиниан, узнав o том, возвел его, по кончине Мины, на престол царствующего града." Ясно, конечно, что назначением Евтихия Юстиниан обеспечивал себе посмертное осуждение трех глав. Во всем этом чувствуется и закулисная роль Феодора Аскиды.
Евтихий сначала сговорился с Аполлинарием Александрийским, Домном Антиохийским и Илией Фессалоникским и затем уже "общим фронтом" обратился в день своей интронизации (6 января 553 г.) со своей синодикой к папе, где подтверждал свое православие верностью четырем вселенским соборам и готовностью все споры уладить на новом вселенском соборе. Вигилий ответил, что он радуется миру церковному, созыву вселенского собора под его, папы, председательством "с соблюдением права - του δικαίου φυλαττομένου, servata aequitate," намекая этим на достойное и полное привлечение голосов западной церкви. Ради этого папа выражал пожелание, чтобы собор собрался в Италии или Сицилии. Но Юстиниан разослал от своего имени приглашение пожаловать в Константинополь.

V Вселенский собор (553 г.).

Чтобы парировать предложение папы о западной "полноте" собора, формулу папы "servata aequitate" Юстиниан истолковал так, чтобы каждый из пяти патриархов представил по одинаковому количеству делегатов. Но это показное "равенство" сводилось бы к четырем пятым восточных - греческих делегатов и только к одной пятой западных - латинских. На деле представительство Запада оказывалось еще беднее. Весной съехались в Константинополь до 150 епископов греческих и только около 25 латинских - западных. He было никого даже из ближайшего Иллирика, не говоря уже о далеких Галлии и Испании. Из Африки привезены были подобранные императорской властью 8 человек.
Поэтому папа не принял Юстинианова предложения и не пошел на собор. Он заявил, что пусть собор рассуждает без латинской стороны, a папа сообщит ему к сведению и учету свое суждение и решение. Этим формальная вселенскость собора была поколеблена, a возможность достижения общего вероопределения поставлена под большое сомнение. Юстиниана и такая форма оппозиции папы не остановила. 1 мая 553 г. он известил папу через Велизария, что 5 мая собор все равно откроется, a отдельное решение от папы не будет принято.
Собор открылся в обширной зале - σεκρέτον Μέγα, связывавшей Св. Софию с патриаршими палатами, под председательством нового столичного патриарха Евтихия. Около него восседали патриархи Александрийский и Антиохийский, a также заместители патриарха Иерусалимского. Сверх этого 145 епископов и 6 покорных западных фигур из непокорной Африки.
Открылся собор слушанием обращения василевса к собору, прочитанного силенциарием. Под видом истории вопроса в этом обращении предписана не только полная программа для суждений собора, но в довольно требовательном тоне указаны и ожидаемые от него постановления, как якобы самоочевидные и не могущие вызвать никаких сомнений. За главную задачу собора выдается искоренение последних остатков несторианской ереси. И предыдущее привлечение епископата к подписке "Омологии" Юстиниана толкуется как только консультация и подготовка соборного церковного мнения к настоящему вселенскому собору. Все осудили три главы. Но так как остались еще защитники "нечестия," то и созывается настоящий собор для торжественной манифестации воли церкви. Что касается Вигилия, святейшего папы древнего Рима, то василевс проконсультировал и его, и он произнес анафему на три главы и еще заверил, что не замедлит вскоре представить собору свой окончательный ответ.
A конкретная "программа-указ" Юстиниана звучала так:
1. "Просим вас рассмотреть" все, что написано Феодором Мопсуестийским, и все, что писалось о нем. "Из этого вы узнаете, что он уже давно осужден св. отцами и за хулы вычеркнут из диптихов."
2. "Просим вас рассудить о мнении... будто не следует анафематствовать по смерти... и просим в этом случае держаться учения св. отцов, которые анафематствовали умерших в нечестии."
3. "Просим обратить внимание на то, что написано Феодоритом епископом Киррским против правой веры, против Ефесского собора, против Кирилла Александрийского и его 12 анафематизмов и что Феодоритом написано в защиту Феодора Мопсуестийского и Нестория."
4. "Просим сделать исследование о нечестивом письме Ивы к Маре Персу. И так как некоторым кажется, что оно принято Халкидонским собором... то сличить... то, что содержится в нечестивом письме, с постановлениями Халкидонского собора."
На следующий же день, 6 мая, собор решил отправить к папе во дворец Плакидии многочисленную пышную депутацию, возглавленную тремя патриархами, с приглашением пожаловать на собор. Папа сказался больным и потому просил отсрочки для принятия того или иного решения. Тогда Юстиниан приказал проделать троекратное формальное приглашение, по требованию римского права применяемое к подсудимым. На другой день к персонам патриархов к депутации присоединены были два верховных сановника (по-нашему, министра). Папа решился сказать прямо, что он не пойдет на собор, пока в него не войдет итальянский епископат.
Тогда собор решил (8 мая), невзирая на эту неудачу, перейти к очередным делам и в ряде заседаний (с IV по VIII), следуя программе Юстиниана, повторяя материалы и выводы царской "Омологии" с ее 15 анафематизмами, ко 2 июня закончил свою работу, сведя ее к 14 анафематизмам. Вот канва протокола.
Феодор Мопсуестийский - "сокровищница нечестия." Нечестивы его утверждения: "от Пресвятой Девы родился не Бог, a человек," "Бог присутствовал в человеке Иисусе при его рождении," Дева Мария - "Матерь Бога, потому что в рожденном ею человеке был Бог по благоволению," "Христос в борьбе с страстями и похотями нуждался в руководстве Духа Святого." He все мессианские места относятся ко Христу, но часть их только к иудейскому народу. Хульно говорил Феодор Мопсуестийский о книгах Иова и Песни Песней.
У Феодорита Киррского неприемлемо многое в его писаниях: а) его полемика против 12 Кирилловых анафематизмов; б) несторианские формулы "для Христа был храм в девической утробе"; "единство ипостасного, как странного и чуждого, не знаем ни из Божественного Писания, ни из отцов церкви"; в) в своей переписке Феодорит жестоко хулил св. Кирилла, приравнивая к еретикам - Арию, Евномию, Аполлинарию, называя нечуждым безумию Валентина и Маркиона; г) перечитан текст бранчливого письма по случаю смерти в 444 г. Кирилла Александрийского: "Наконец-то умер этот злой человек." Η. Η. Глубоковский в своих исследованиях о Феодорите начисто отрицает его подлинность; д) письмо 431 г. из Ефеса к Андрею Самосатскому, где вся линия поведения св. Кирилла рисуется как беззаконная: "Опять безумствует Египет против Бога, воюет с Моисеем и Аароном и слугами его... Поругано досточтимое благочестие. Над таким собором смеются египтяне и палестинцы, понтийцы и асийцы и с ними Запад. Какие смехотворцы во время язычества в комедиях так осмеивали благочестие! Какой сочинитель комедий когда-нибудь прочитает такую басню!..." е) письмо в дружеском тоне к Несторию уже после его осуждения: "Господину моему досточтимейшему и благочестивейшему и святейшему отцу епископу Несторию... С тем, что несправедливо и противозаконно учинено против твоей святыни, я не позволю себе согласиться, при содействии божественной благодати, подкрепляющей немощь души, даже и в том случае, если бы мне отсекли обе руки." Это была гордая риторика, не предвидевшая по человеческой ограниченности того, что ровно через 20 лет на Халкидонском соборе тот же Феодорит, под давлением криков уставного собора, не желавшего слушать его объяснений, вынужден был просто, без мотивов анафематствовать Нестория.
В вопросе об Иве Эдесском, бесспорно, принято, что на Халкидонском соборе лично он был оправдан, но что письмо его к Маре, объясняемое обстоятельствами времени, осуждено. Протокол записал восклицания членов собора по поводу письма: "Мы все осуждаем его! Оно чуждо собору! Кто принимает письмо, тот отвергает св. халкидонских отцов!"
После этого заседания в ход соборных дел вливается струя решений папы и окружающих его 16 епископов и 3 диаконов: Пелагия, Петра и Феофана. 14 мая Вигилий через диакона Сервусдеи известил членов бывших посольств к нему, что он свое обещание теперь выполнил, "постановление - Constitutum" coставил и готов его сообщить собору. Несторианскую доктрину папа осуждает в пяти анафематизмах. Разбирает шестьдесят цитат из Феодора Мопсуестийского и их также решительно отвергает apostolicae sententia auctoritate. Лица же Феодора Мопсуестийского папа не осуждает, следуя обычному праву церкви - не судить мертвых. Причислять Феодорита Киррского к несторианам папа отказывается. Иначе выходило бы, что некоторые члены Халкидонского собора были еретиками. Но все несторианские и евтихианские писания, хотя бы некоторые из них опубликованы под именем Феодоритовых, папа, конечно, отметает. Об Иве Эдесском папа строго держится молчания Халкидонского собора. Признавая неправильные суждения об Ефесском соборе 431 г. y Ивы, как и y Феодорита в период их ссоры со св. Кириллом, он признает Иву и Феодорита безупречными после мира 433 г., чем и объясняется молчание об этой ссоре Халкидонского собора.
В заключение Constitutum'a пaпa напоминает всему своему клиру, что таков его "приказ - ordo" и иначе учить воспрещается.
В таком спокойном тоне и сдержанных выражениях суждение папы объективно по существу совпадало с окончательным оросом всего собора. He уступало оно Юстиниану лишь в одном пункте - не одобряло посмертного отлучения самого Феодора Мопсуестийского.
Это был недостаточный для Юстиниана minimum. Очевидно, инструктированная им депутация к Вигилию, в которой был опять Велизарий, осведомившись о содержании Constitutum'a, отказалась его принять и предложила Вигилию самому послать его императору. Вигилий послал конститутум с диаконом Сервусдеи. Но и император его не принял с язвительной мотивировкой. Данный акт не нужен, ибо излишен. Мнение папы уже учтено, ибо императору оно известно и в устной и в письменной форме. (Намек на секретные обязательства Вигилия.) Известно, что папа осуждает три главы, если же паче чаяния нет, то папа противоречит сам себе и не заслуживает принятия этого всерьез.
Юстиниан, мстя Вигилию за его гордынное нежелание слиться с собором и как юрист считая достаточным для авторитета собора как вселенского наличие в портфеле собора письменного голоса папы по аналогии с томосом папы Льва Великого на IV соборе, решил на седьмом заседании собора (26 мая) вскрыть все бывшие до этой минуты формально секретными письменные мнения - обязательства папы. Дворцовый квестор предъявил собору и огласил два письма Вигилия 547 г., врученные Юстиниану и Феодоре, с обязательством осудить три главы и третье - клятвенное обязательство 15 августа 550 г. не делать ничего без соглашения с императором и, наоборот, сделать все возможное с его стороны к осуждению трех глав.
Логически из такой предпосылки мог бы быть сделан и такой вывод, что вселенское единомыслие благополучно достигнуто. Папа, как полномочный выразитель мнения всего Запада, богословствует и действует совершенно одинаково с Востоком. Но документы Вигилия оглашены не для согласия с ним, a для дезавуирования его настоящего отрицательного вотума. Юстиниан не принял его официально, но фактически знал его. Благодаря измене папы самому себе, собор не включает в свое достижение его голос, а, наоборот, исключает. Собор исполняет предложение василевса - вычеркивает имя Вигилия из диптихов. И делает оговорку, что эта мера наказания наложена на Вигилия лично, за его отказ от участия во вселенском соборе, но что император и собор не меняют из-за этого своих связей с апостолической римской кафедрой. История показала, как болезненно отозвался этот удар по самолюбию западной церкви и как долго - целых полтора столетия - она в разных частях своих противилась его признанию.
Уже после того, как собор размежевался с постановлением папы Вигилия и с его личностью, 2 июня 553 г. состоялось его последнее заседание, на котором и был принят орос, заготовленный заранее, по-видимому, патриархом Евтихием и Феодором Аскидой. A этот орос дополняется еще 14 анафематизмами, текст которых очень близок к "Ομολογία" Юстиниана, является ее повторением, с незначительной лишь переработкой.
Вот заключительная часть ороса: "...итак, мы осуждаем и анафематствуем со всеми другими еретиками, уже осужденными и отлученными на четырех первых святых соборах, и святою кафолическою и апостольскою церковью, Феодора, бывшего епископа Мопсуестийского, так же как и его нечестивые писания.
Таким же образом мы осуждаем и анафематствуем и то, что нечестиво написал Феодорит против православной веры, против 12 анафематизмов Кирилла и против собора Ефесского и, наконец, в защиту Феодора и Нестория.
Мы анафематствуем, наконец, нечестивое письмо к Персу Маре, приписываемое Иве... порицающее святую память Кирилла как еретика, как писавшего, подобно Аполлинарию, тогда как он учил православно; и - обвиняющее Ефесский собор в том, что им низложен Несторий без суда и следствия; и - защищающее Феодора и Нестория и их нечестивые учения и сочинения.
Итак, мы анафематствуем три главы, т.е. нечестивого Феодора Мопсуестийского, и его богохульные книги, и то, что нечестиво написал Феодорит, и богохульное письмо, приписываемое Иве. Мы анафематствуем их со всеми теми, кто их защищает, которые считают три главы православными, желают или будут желать покрыть их нечестие авторитетом св. отцов или Халкидонского собора."
В этом оросе отчетливо проведена линия различения лиц и их писаний. Халкидон, оправдавший лично Феодорита и Иву, защитил их и теперь. Но Феодор, Халкидоном не защищенный, подпал под анафему.

Оригенизм и Ориген.

Очень сложные и утонченные христологические споры переплетались в истории с другими богословскими спорами, которые велись не на главном пути догматического развития, не на шоссейном тракте, a как бы на параллельной проселочной дороге. Создавал эту "особность" широко распространившийся институт монашества, жившего обособленными массами. Ориген был богословским героем аскезы, и его крайние суждения о духе и плоти в стиле спиритуализма еще языческой александрийской философии влекли к себе богословствующих аскетов. Они неотрывно штудировали Оригена. И его полуязыческие гадания о начале мироздания, о предсуществовании души, о душепереселении, об апокатастасисе с увлечением переживались монахами. Наиболее авторитетными и руководящими центрами таких увлечений были палестинские монастыри Мар-Саба (т.е. св. Саввы) и Новая Лавра в Фекое (Текуа) близ Вифлеема. От этих палестинских монахов-оригенистов на соборе Константинопольского патриарха Мины в 536 г. были представителями Домициан и Феодор Аскида. Оба они в столице проявили свою богословскую интеллигентность и были назначены на выдающиеся епископские кафедры: Домициан - на Анкирскую, a Феодор Аскида - на Кесарие-Каппадокийскую. Как полезные помощники по церковному управлению, оба они даже и не были посланы на свои места, a остались в столице. Особым доверием y самого императора Юстиниана пользовался Феодор Аскида.
Аскида попал в центр власти в минуту для него исключительно неблагоприятную. Как раз в этот момент темпераментный и увлекающийся Юстиниан был настроен компетентными в церковных вопросах советниками на тο, чтобы укротить заносчивых монахов-оригенистов. В Палестине они составили богословское большинство, оказывая давление на своего епархиального начальника, епископа Иерусалимского Петра. Петр, "не мудрствуя лукаво," послал в Константинополь доклад об оригенистической болезни своих монахов.
Тут проездом из Александрии в столицу очутился и очень веский свидетель - апокрисиарий римского папы, диакон Пелагий, в скором будущем ставший папой. Совет Пелагия ускорил реакцию власти. He столько пассивного и монахолюбивого патриарха Мины, сколько самого Юстиниана. Юстиниан со страстью отдавался богословским спорам, не по отвлеченным мотивам, a пo лежащей на его плечах как властеносителя великой вселенской империи обязанности спасти ее единство. Спасти через единство кафолической веры. По мотивам этого именно имперского интереса, т.е. "чистки сепаратистской заразы на окраинах," Юстиниан так энергично вспыхнул после доклада Пелагия. И сейчас же, не откладывая, решил использовать
полностью свое право христианского василевса нажимать на иерархическую и богословскую среду, склонную поднять опасную волну безысходных и длительных споров.
Из учебников всем известно, что великий христианский ученый III в., аскет и исповедник, осужден на V Вселенском соборе. Между тем суждения об Оригене не было ни на одном заседании собора. Но вот, однако, в 11-м анафематизме 8-го заседания читаем: "Если кто не анафематствует Ария, Евномия, Македония, Аполлинария, Нестория, Евтихия и Оригена с их нечестивыми писаниями (και Οριγενην ματα των ασεβων αυτων συγγραμματων) и всех других еретиков, осужденных и анафематствованных св. кафолической и апостольской церковью и вышеуказанными четырьмя св. соборами, и всех мудрствовавших и мудрствующих подобно вышеупомянутым еретикам и до кончины пребывавших в их нечестии, - таковой да будет анафема."
Часть старых (Garnier, Walch) и новых (Vincenzi) ученых - издателей текстов полагают, что здесь имя Оригена вставлено позднее. Ибо
а) Феодор Аскида не допустил бы этого. Но, заметим мы, ведь Феодор Аскида подписал в 543 г. строгое анафематствование оригенизма Юстинианом. Этот искушенный "политик" спокойно мог подписать такой текст и в 553 г.
в) Имя Оригена отсутствует в 10-м анафематизме "Исповедания веры Юстиниана" (551г.). A этот 10-й анафематизм буквально совпадает с 11-м собора: "...если кто не анафематствует Ария, Евномия, Македония, Аполлинария, Нестория, Евтихия и подобно им мудрствующих или мудрствовавших, да будет анафема." Собор шел все время по следам подготовленных Юстинианом формул. Очевидно, высокопоставленный автор не считал здесь уместным пускать стрелу в Оригена.
c) Теории Оригена не имеют ничего общего с этой серией христологических еретиков. И Арий, и Евномий, и Аполлинарий здесь берутся по их христологической стороне. Хотя можно Оригенову христологию, исходящую совсем из других оснований, сблизить с Несторием. Но все-таки это было бы искусственно и нетождественно с христологией эпохи V Вселенского собора.
d) Среди еретиков, осуждавшихся на первых четырех вселенских соборах, никому в голову не приходило припоминать имя Оригена и осуждать его. Однако нельзя не учитывать того, что в древних рукописных материалах римского архива, может быть скопированных с оригинала, привезенного папой Вигилием (VI в.), имя Оригена есть.
e) Примечательно, что палестинские монахи-оригенисты из Новой Лавры порвали с епископами иерусалимскими как раз после подписания деяний V Вселенского собора. Анафематствование в этих деяниях так называемых трех глав не могло особенно задеть палестинских монахов.
f) Co времени V Вселенского собора всюду встречаем убеждение, что этот собор осудил Оригена и оригенизм. Легче всего это объяснялось бы тем, что в 11 -м анафематизме было упоминание имени Оригена.
Но если бы все это было и не так, то осуждение Оригена по времени и по составу лиц, его судивших, очень близко совпадает и с моментом V Вселенского собора, и с личным составом последнего. Создается впечатление, что это суждение того же состава лиц, который работал в марте и апреле данного 553 г. в качестве уже Вселенского собора.
Местные волнения палестинских монахов-оригенистов не давали покоя императору Юстиниану после того, как он в 543 г. издал строгий эдикт против Оригена, подписанный и всеми патриархами. Здесь уместно привести анафематизмы Юстиниана, заканчивавшие письмо императора к патриарху Мине с его σύνοδος ενδημούσα, чтобы увидеть:
а) насколько они иной природы в сравнении с вопросом о трех главах;
в) в чем именно церковь расходилась с Оригеном;
с) что именно могло создать для Оригена эту посмертную трагедию - быть осужденным вселенской церковью и причтенным к еретикам.
Вот как Юстиниан сформулировал доктринальную вину Оригена в письме к патриарху Мине, предлагая осудить Оригена.
I
"Если кто говорит или придерживается мнения, что человеческие души предсуществуют, будучи как бы идеями (νόας) или священными силами; что они отпали от божественного созерцания и обратились к худшему и вследствие этого лишились божественной любви и потому названы душами (ψυχας) и для наказания посланы в тела, - тот да будет анафема.
II
Если кто говорит или держится мнения, что душа Господа предсуществовала и соединилась с Богом-Словом раньше воплощения от Девы и рождения, - анафема.
III
Если кто говорит и держится мнения, что тело Господа Нашего Иисуса Христа в утробе Пресвятой Девы сначала было образовано и уже после этого соединилось с Богом-Словом, a также и душа его предсуществовала, - анафема.
IV
Если кто... что Бог-Слово уподобился всем небесным чинам, став для херувимов херувимом, для серафимов - серафимом, одним словом, уподобившись всем вышним силам, - анафема.
V
Если кто... что в воскресении тела людей воскреснут в шарообразной форме и не исповедует, что мы воскреснем прямыми (ορθιους), - анафема.
VI
Если кто... что небо, и солнце, и луна, и звезды, и превышние воды одушевлены и являются некоторыми материальными силами (υλικας δυναμεις), - анафема.
VII
Если кто... что Господь Христос будет распят в будущем веке за демонов, так же как за людей, - анафема.
VIII
Если кто говорит... что сила Божия ограничена в пространстве (πεπερασμενην) и что Бог Сам сотворил столько вещей, сколько мог объять (περιδραξασθαι), - анафема.
IX
Если кто... что наказание демонов и нечестивцев - временное и будет иметь после некоторого срока свой конец, т.е. что будет восстановление (αποκαταστασιν) демонов и нечестивых людей, - анафема.
X
Анафема и Оригену, и Адамантию (под этим именем распространялась часть писаний Оригена), высказавшему все это, с его гнусными и отверженными догмами, и всякому, мудрствующему так же или утверждающему или когда-либо дерзающему делать что-либо подобное."
Император Юстиниан, предлагая собору 543 г. под председательством патриарха Мины обсудить этот вопрос, называл палестинских монахов учениками Пифагора, Платона и Оригена. Действительно, это особый вопрос: принадлежат ли все перечисленные мнения Оригену? Но "оригенистами" они высказывались, и потому на Оригена навлекали осуждение. Подобно тому как осознанное несторианство навлекало осуждение на Феодора Мопсуестийского, отнюдь не повинного во всех крайностях несторианства. И между оригенизмом и Оригеном, надо полагать, есть различие.
Текст этого указа императора Юстиниана против Оригена был произвольно помещен издателями "Деяний соборов" (Harduin и Mansi) в собрании актов V Вселенского собора.
Неуместность такого помещения без всяких пояснений доказывается тем, что туда же, к V собору, рукописное надписание относит и другие 15 анафематизмов против Оригена, которые были открыты в конце XVII в. в Венской библиотеке. Они надписаны: " των αγίων ΡΞΕ (165) πατέρων της εν ΚΠόλει αγίας πέμπτης συνόδου κανόνες."
Hefele относит их к собору Мины 543 г. Duchesne - к предварительному собранию соборных отцов 553 г. до начала вселенского собора.
Эти 15 анафематизмов действительно (только в расширенном виде) повторяют прежние 10.
5-й анафематизм отвергает переход душ из ангельских в человеческие и демонские и наоборот.
6-й - о творении мира димиургом из готовых элементов.
9-й: Слово Божие воплотилось не в тело, одушевленное живой душой, но νους (он же y них называется нечестиво Христом) сделался органом познания в монаде - личности Христа.
10-й: Христос по воскресении принял эфирное тело (шарообразное); так же и y нас, по воскресении природа тела уничтожится.
11-й: Материя в конце исчезнет, останется один дух.
12-й: Все (в том числе и злые духи) соединятся с Логосом, и царство Христа кончится.
13-й - что нет существенного различия y тварей со Христом. Все сядут одесную Бога во главе со Христом, как было и от начала, в предсуществовании.
14-15-й: апокатастасис.
Вообще можно понять, что в параллель с монашескими увлечениями монофизитским спиритуализмом тот же спиритуализм чисто языческий (неоплатонический) извлекался некоторыми монашескими течениями и из Оригена и дополнялся ходячими сведениями из неоплатоников.
В Палестине по-прежнему цитаделью оригенистов была Новая Лавра. С 547 г. ее крайнее направление получило название "исохристы," ибо мыслили в апокатастасисе уравнение всех в состоянии, близком ко Христу.
Другие назвались "протоктистами." Их же называли "неолавригами" или "тетрадитами." Они были ближе к православным и выступали вместе с православными против "исохристов." Феодор Аскида был солидарен с крайними "исохристами." "Исохристы" провели на Иерусалимскую кафедру своего кандидата. И вообще, прибегали к приемам насилия. Юстиниан сместил кандидата "исохристов" и поставил своего православного Евстохия в 552 г., перед самым V Вселенским собором. По-видимому, в этот момент Юстиниан и поторопил собирающихся весной 553 г. отцов срочно, до открытия собора, ударить по оригенистам. Вот, может быть, в этот момент на основании прежних 10 анафематизмов Юстиниана и составлены были новые, расширенные 15 анафематизмов. Их и предложили подписать всем игуменам в Палестине. Неолавриты не подписали. Поставленный Юстинианом патриарх Евстохий истребовал военную силу, и Новая Лавра была очищена, a затем в 555 г. и заселена 120 православными монахами из монастыря Мар-Саба и других монастырей.
Отцы собора, принимавшие участие в этом осуждении оригенизма до официального открытия собора 553 г. как вселенского могли иметь психологические основания ввиду еще неулегшейся смуты упомянуть среди еретиков и Оригена, как бы молчаливо приобщая бывшее до V Вселенского собора осуждение Оригена к этому собору.
И все-таки строго формально осужден был Ориген не вселенским собором.
To обстоятельство, что Запад так принципиально спорил против посмертного осуждения лиц (а не сочинений), и то обстоятельство, что во время V Вселенского собора ни папа Вигилий и ни кто другой на Западе не упоминают имени Оригена как лица спорного, говорит за то, что Ориген не был судим лично.

Вопрос о принятии V Вселенского собора на западе.

В Африке новый Карфагенский епископ Примасий на двух соборах вопреки сильной оппозиции добился признания V собора. Но многие упорные епископы пошли в ссылку за непризнание. Виктор, епископ Туннуйский, - в Канопу около Абукира. Репарат бывший Карфагенский - в Египет. Его диакон Либерат - на север в Евхаиды. Рустик - в Фиваиду. Сосланные использовали ссылку и очень хорошо рассказали нам об этой борьбе из-за трех глав (Рустик, Либерат, Виктор). B Константинополе диаконы Вигилия Сарпат и Пелагий были посажены в тюрьму. Вигилию, по-видимому, тоже грозили тюрьмой. Он упорствовал в тесном окружении западных собратий. Лично сам он смотрел на все дело гораздо примирительнее. B это время византийский генерал Нарсес снова отнял Рим y готов (552 г.). И римский клир просил Юстиниана отпустить папу. Юстиниан обещал, но под условием подписания последним решений V собора. 8 декабря 553 г. Вигилий написал патриарху Евтихию о своем согласии дать подпись. Это свое решение папа торжественно объявил 26 февраля 554 г. в пространном документе, в своем новом Constitutum'e. Тут, в противоречие со своими прежними аргументами, Вигилий мотивирует осуждение трех глав. Особенно долго он останавливается на деле Ивы и не без софистики старается доказать, что письмо к Маре еретично, но что не это письмо обсуждали на Халкидонском соборе римские легаты, когда они заявили "Relecta enim ejus epistola, agnovimus eum (Ibam) esse orthodoxum."
Вигилий говорит, что это не epistola к Маре, a другое письмо, эдесского клира в защиту Ивы. Что это утверждение неправильно, видно из выражений, параллельных выражению легатов Рима да и некоторых других епископов, которые признавали, что по прочтении вменяемого в вину Иве его письма при всех его недостатках в целом исповедание Ивы все-таки признано православным.
Как бы то ни было, папа Вигилий признал V собор. Он писал Константинопольскому патриарху: "Итак, мы анафематствуем и осуждаем нечестивые три главы, т.е. нечестивого Феодора вместе с его сочинениями, и все, что нечестиво написал Феодорит, и послание, которое надписано Ивой и в котором содержатся хулы." к этому папа Вигилий еще добавляет: "...а что сделано было или мной, или другими в защиту трех глав, то мы отменяем определением настоящего нашего документа" (Деяния соборов. V. 408-409). И общение церквей этим актом папы было восстановлено.
Готы в Италии были разбиты основательно. Их господство в Италии с 552 г. кончилось. Папа Вигилий видел это и чувствовал твердость власти Юстиниана. Но он решил вернуться в родной Рим не прежде, чем добился от Юстиниана льгот для благоустройства разоренной столицы Запада и потрясенной 20-летней войной Италии. Когда 13 августа 554 г. Юстиниан издал наконец эту конституцию для Италии под названием "Прагматическая Санкция," папа собрался в обратный путь. Ведь минуло уже 8 лет плена папы на Востоке! Он не увидел Рима, заболел в дороге и в Сиракузах 7 июня 555 г. скончался.

Волнения и расколы на западе из-за V Вселенского Собора.

Император Юстиниан понимал, что самый достойный кандидат на папство - это Пелагий. Он сидел в монастырском заключении и писал одно за другим письма против слабого, безвольного папы Вигилия и против V Вселенского собора вообще. Но... перспектива папства заставила его одуматься. A спокойное рассуждение повело к выводу, что в осуждении трех глав вовсе нет ужасов, которые рисовались из-за побочных соображений - опасений предательства Халкидонского собора и тяжести давления императорской власти.
Пелагий, сам редактировавший конститутум 553 г. и доказывавший еретичность учения Феодора Мопсуестийского, конечно, не мог не соглашаться с этим основным утверждением V Вселенского собора.
Анафема на личность уже умершего Феодора была вовсе не так чужда церковной практике.
Произведения Феодорита и Ивы на Халкидонском соборе не рассматривались, но эти два лица после произнесения ими анафемы на Нестория были торжественно признаны православными. V собор, не касаясь лиц и рассмотрев специально их сочинения, осудил именно только сочинения. Никакой несогласимости между двумя соборами - IV и V - нет.
Пелагий принял V собор и поехал в 554 г. в Италию. Там встретили eгo c горячим возмущением. Так защищать Халкидонский собор и так изменить!
Но благоразумная и смиренная по обстоятельствам времени аристократия, монахи и многие клирики остались спокойными и пассивными. Пелагий прошел на выборах. Но масса епископов не пожелала присутствовать на посвящении Пелагия. Старые борцы Виктор Туннунский и Факунд Германийский в письмах издевались над "некродиоктом." Но Пелагий опубликовал очень дипломатическое исповедание веры и никого из епископов не беспокоил требованием подписи под V собором. Он подписал этот собор как бы за всех, чтобы не будить страстей.
Но Северная Италия не покорилась этому "византийскому духу." Митрополиты Аквилейский и Миланский, хотя последний был ставленником Нарсеса, порвали с папой. Их "бунт" имел некоторые отражения и в Тусции, и в Эмилии. Но наместник Юстиниана Нарсес и другие византийские губернаторы, не желая раздражать население по адресу Византии, не находили нужным вмешиваться в церковные дела. И образовался раскол.
Отделившиеся митрополиты очень досаждали Пелагию, распространяя его прежние письма и сочинения против Вигилия и V собора. И Пелагию приходилось оправдываться, писать, что он был в изоляции, без осведомления, наоборот, под давлением обманных внушений еретиков.
B Галлии, в Арле поднялось смущение от этих противоречий Пелагия-диакона с Пелагием-папой. Пелагий оправдывался и писал: "К чему эти обвинения? Когда я защищал три главы, разве я не был с большинством епископов? Правда, я изменил мнение, но опять с тем же большинством. Разве св. Петр не уступил братскому уроку св. Павла? Разве св. Августин не написал Retractationes? Соглашаюсь, я ошибался, но еще будучи простым диаконом, мнение которого должно было следовать за епископами. Теперь они высказались. Африка, Иллирия, Восток с их тысячами епископов (преувеличение - всех едва ли больше одной тысячи) осудили три главы. Это безумие - уклоняться от таких авторитетов, чтобы следовать за переносчиками сплетен."
Пелагий умер в 561 г., и с его смертью отпали привносимые его личностью затруднения. Галлия и Испания не отделились от Рима, как мало с ним сносившиеся. Аквилейцы, отделившись церковно от Рима, состояли, однако, в церковном общении с Галлией.
B 568 г. Северную Италию наводнили ломбарды, варвары-ариане. Заняли все пространство до Апеннин. Равенна, где был императорский византийский экзарх, осталась свободной от жестокости варварского нашествия. Митрополит Аквилейский переселился на островок Градо. В Градо в честь св. Евфимии, покровительницы Халкидонского собора, основан был кафедральный собор. В нем демонстративно ежегодно совершался престольный праздник св. Евфимии с участием епископов диоцеза. С тех пор и доныне епископская кафедра находится в Градо. В то время от ломбардов часть епископов убежала из Истрии на юг под византийскую власть.
Невзгоды варварского разорения смирили миланских епископов. Они первые воссоединились с Римом в 572 г.

С 586 г. начались сношения с аквилейскими патриархами. Особенно ревниво вел это дело римский диакон Григорий, будущий папа. Вмешалась и светская власть равеннского экзарха. Но первая попытка потерпела крах. В 590 г. Григорий I Великий стал папой и энергично принялся за Аквилею. Императорская византийская власть предложила вооруженную силу. Аквилейских епископов потребовали на совещание в Рим. Они послали протест не в Рим, a в Константинополь. Заявили, что они не пойдут на суд к папе. Он не судья, a сторона в спорном деле. Сейчас аквилейцы готовы явиться к императору и изложить ему резоны своей автономии. Император Маврикий был польщен этим и просил папу оставить пока истрийцев в покое.
Время постепенно ломало и смягчало упорство. Отдельные епископии одна за другой переходили под власть Рима. Наконец в 607 г. в Градо был посвящен патриарх, уже вошедший в общение с Римом. Но упорные "халкидонцы" ушли из Градо на соседний континент и в развалинах Аквилеи под покровительством еретиков-ломбардов поставили себе особого патриарха. С тех пор началась тут внутренняя схизма. На континенте под ломбардским протекторатом продолжали держаться халкидонские раскольники, a на самом острове держались умеренные под протекцией Византии. С VIII в. епископы из Градо перенесли кафедру в Венецию, сохранив при имени венецианских архиепископов и титул "патриарх."
B Миланском диоцезе тоже не сразу все епископы перешли под власть Рима. Еще в 649 г. оставались оппозиционные Риму кафедры. Помогли ликвидации схизмы те же ломбардские короли, под крылом которых схизма сохранялась. B половине VII в. ломбарды перешли из арианства в кафолическую веру и стали понуждать всех своих епископов покоряться папе. Особенно занялся этим король Куниберт, собравший в 700 г. собор в Павии. На этом соборе аквилейские епископы еще спорили с кафоликами о трех главах (!!), о V соборе и о папе Вигилии. Соглашение все-таки состоялось, и торжественно был отпразднован конец 150-летнего разделения (!).
Что касается принятия V Вселенского собора на Западе, то со времени Григория Великого его следует считать (кроме упомянутой схизмы) всеобщим и в Испании, и в Галлии, и в Ирландии, куда еще папа Григорий Великий писал, что на V соборе "ничего не было нарушено в деле веры или как-нибудь изменено" (Деяния соборов. V).

B заключение я должен выполнить мое обещание: в чем я вижу "икону" V Вселенского собора, столь обремененного человеческими немощами? B чем оправдание, положительный смысл вложенных в него усилий? За что церковь признала, приняла авторитет этого собора? Каким приобретением богословского разумения она ему обязана?
Нового богословского вопроса на V соборе не ставилось. B пределах прежнего - о двух природах во Христе - новый момент в вопросе "о двух волях" измышлен был лишь столетием позже. Тут же творилось что-то искусственное и неясное. Топтались на почве халкидонских постановлений, перекапывали эту почву, ища в ней якобы все еще засоряющие ее ядовитые следы полузабытой несторианской ереси. Занимали общее внимание не богословием по существу, a какими-то личностями и невесомыми мелочами около них, в расчете понравиться каким-то массам, в чем-то им угодить. Проблема была не столько теоретико-догматическая, сколько практическая, почти демагогическая. Но для церкви - одинаково живая и ответственная. Церковь благо устрояет не только мысли и головы людей и народов, но и их сердца и преображает в своем духе все интересы жизни. Посему естественно и понятно, что эта категория прагматических вопросов лежит ближе к сердцу христианской теократической государственности, ее миропомазанных василевсов. Это - область преимущественно их ведения и их ответственности. Если и IV Вселенский Халкидонский собор (451 г.), с его остро поставленной теоретико-догматической задачей, проведен был рукой императорской власти, то тем более настоящий V, с его прагматической задачей, является всецело делом Феодоры и Юстиниана в целях и интересах специфических - в целях спасения начавшей исторически стареть и распадаться христианской Ромейской империи. Вы скажете: это задача политическая, a не церковная. Нет, это задача теократическая, т.е. в церковно-античном, подлинно православном смысле именно церковная. Древнюю церковь надо понять не извне, a изнутри, из природы ее самосознания, повторяю: целостно-теократического, a не нашего, модернизованного и оскопленного секулярным либерализмом. Ο церкви мы зачастую судим "по-европейски," исходя из мнимо бесспорной аксиомы "разделения церкви и государства," в то время как для православной мысли это просто несторианская ересь - увы! - практически, за неимением в реальности лучшего, всеми нами расчетливо приемлемая. Но это не только не наша православная норма (уже не говорим об идеале), это свидетельство нашего бессилия, нашей покорной забитости в уголок лаической "терпимости." Мы практически предали идеал и принцип теократии, примирились с его упразднением и получили право заносчиво критиковать византийскую теократию. Легко видеть в ней и античную грубость, и человеческие страсти, и вороха всякой греховности. Но это было посильное, хотя и обезображенное грехом, стояние на почве мистически-догматической христологически-православной, двуприродной, богочеловеческой, теократической цельности.
Христолюбивые императоры, приснопамятные Юстиниан и Феодора, не были носителями только человеческих, грубо-утилитарных, империалистических инстинктов. Ревностность в служении империи была для них в то же самое время и ревностностью в служении Церкви Христовой. Исторически назревавшая опасность распада тела государства была для них тем самым и опасностью распада и умаления тела Церкви. Они не ошиблись. Эта опасность для восточной половины церкви была уже реальной.
Почти чудесно быстрое завоевание в IV в. до Рождества Христова всего Ближнего Востока под эгиду эллинского языка и культуры; затем - благодатное углубление этой эллинизации сменившей ее вселенской церковью все-таки не изменили кровной, расовой подпочвы y восточных христиан. Они, возрастая духовно и культурно в атмосфере вселенскости, тем самым возвышали, христианизовали и свои языки, и все свое национально-историческое самосознание. Это антиномическое и вместе симфоническое сосуществование вселенского и национального начал в сознании народов никогда не может достичь идеального устойчивого равновесия. Оно в вечном колебании, в борьбе, дефективных уклонах, крайностях и извращениях.
Этот глубокий и всеобъемлющий факт истории человечества по своей мучительной сложности недаром охарактеризован библейским преданием как Божие наказание за столпотворение, за гордыню. Провал за такую гордыню подстерегает всякую империю, несмотря на то что собирание распыленного человечества в более широкие объединения есть факт положительный, идущий навстречу задачам строительства Царства Божия на земле. В этом провиденциальная роль Римской империи Августа, и благодарная память о ней православной церкви так внушительно запечатлелась для нас в стихирах Рождества Христова.
И вот на долю возглавителей восточной половины вселенской церкви, ее василевсов, и выпала эта труднейшая и для идеологии тех веков еще новая, непостижимая и неразрешимая задача - спасти единство империи через сохранение единства церкви. A фактический опыт указывал, что неудовлетворенные стремления все яснее и ярче сливались с еретическими разномыслиями и инстинктивно хватались за них для прикрытия и оправдания своего внутреннего отъединения от эллинизма, a при случае и государственного сепаратизма.
Эта многовековая болезнь особенно тяготела над восточной половиной империи, ибо восточные соседи эллинства были носителями глубоких религиозных интересов и страстных мистических эмоций. Естественно поэтому, что весь восточный пояс Византийского царства: иверийцы, армяне, сиро-арамеи, сиро-персы, сиро-арабы и южней - копты, ефиопы - все время, присоединяясь к ересям, откалывались от греческой кафолической церкви и, воспользовавшись в VII в. внешним нашествием арабов-исламитов - отчасти изменнически, отчасти наивно, - охотно отпали от вселенской церкви, не понявшей и не удовлетворившей их племенного самостийнического инстинкта. Неразрешенный конфликт этих националистических инстинктов сотрясает в постоянной лихорадке и современные нам большие и малые империи. Секрет полного излечивания болезни еще не открыт. He будем поэтому с холодной безучастностью судить царственные муки нашей православной Матери-Церкви Византийской, несовершенно, но все же добросовестно пытавшейся разрешить одну из загадок истории - превратить унаследованный ею идеал Pax Romana в Pax Christiana, Pax Ecclesiastica, Pax Catholica (Римского Мира в Мир Христианский, Мир Церковный, Мир Кафолический). V Вселенский собор, со всеми его человеческими кривизнами, компромиссными ухищрениями, давлениями и даже насилиями, являет нам в себе великий подвиг, не лишенный сознательного, жертвенного "истощения - уничижения, кенозиса" и власти церковной, и власти государственной. Это - великий подвиг не только церковного богословского разума, долженствующего разъяснять по нужде времени главное и даже второстепенное, ставшее "злобой дня," но и великий подвиг Любви материнского сердца церкви, всякими путями, то грозой, то лаской, спасающей соблазняемых националистическими страстями инородческих чад своих.
Совершив этот подвиг Любви - царицы христианских добродетелей, "николи же отпадающей" и тем превосходящей и Веру, и Надежду, вселенская церковь с чистой совестью имеет право оглянуться на свое прошлое и не мучиться упреками, что она была жестока и нелюбовна к пасомым ею детям, целым народам и культурам. И если они сами ее не послушались и отошли от нее, то за эту драму истории церкви они сами же и отвечают. Человеку и человечеству дана страшная, трагическая свобода заблуждения. Невольно вспоминается душераздирающее и вызывающее потоки неутешных слез слово Христово: "Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крылья, и вы не захотели!" (Мф. 23:37).
Холодно, без понимания и соболезнования отнеслась к этому подвигу христианской любви западная половина церкви. Но достоин внимания тот конечный результат, что западная церковь, переломив свое нерасположение к этим чуждым ей компромиссам Востока, сестрински перемучившись ими, в конце концов по практическим мотивам кафолической солидарности зачислила V собор в актив церкви, т.е. решила принять его тоже под знаком Любви.
Наше ходячее представление о творческих результатах именно вселенских соборов односторонне и неточно: будто задачей и плодом их были только предметы теоретического, догматического характера. Бесспорно, конечно, что во всех наших семи вселенских соборах наличествовал элемент догматический, но в разном объеме и разном контексте. На II Вселенском Константинопольском соборе 381 г. просто манифестировался мир церкви под старым знаменем Никеи, до этого момента целое полстолетие колебавшемся и отвергавшемся. Тут не было никакого нового богословского творчества. A только задача практическая, если угодно, церковно-биологическая - утверждение мира в церкви - Pax Ecclesiastica.
III Ефесский собор, распущенный царской властью, принес умиротворение церкви не столько своей незаконченной богословской работой, сколько самоотверженной решимостью двух заспоривших богословских школ успокоиться практически на пожертвовании спорной личностью архиепископа Нестория.
Ha V соборе элемент богословско-догматический уже явно играет служебную роль, только как средство спасения единства церкви. Но задача единства церкви как задача морально-практическая по своей самодовлеющей сущности и ценности, стоя на первом плане в деле V собора, ничем не умаляет его достоинства. Наоборот, вопреки всем немощам человеческим, его оправдывает. Ею он святится. He понимавший этой телеологической правды собора Запад, позднее ее признавший и собор принявший, тем самым совершил свой выпавший на его долю подвиг любви к своим восточным собратьям и тем оправдал свое честное и добросовестное долгое сопротивление восточному, преимущественно императорскому, предприятию. He понимал, но принял в подвиге братской любви и доверия, во имя высшей цели - мира и единства церкви. В этом духовная красота добродетельной линии Запада.

Церковно-государственная система Юстиниана.

Время Юстиниана I - это после Константина Великого второй этап сложения христианской империи на Востоке и начало в собственном смысле периода византийского. Помимо обширных завоеваний империя мыслила себя монолитно христианским государством. A христианский император - уже не епископом только внешних дел церкви, как это сознавал Константин Великий, но и внутренних.
Именно Юстиниан формулировал в своем законодательстве знаменитую с тех пор византийскую теорию симфонии двух властей.
6-я новелла Юстинианова Codex' a Juris Canonici звучит так:
"Величайшие дары Божии, данные людям высшим человеколюбием, - это священство и царство. Первое служит делам божеским, второе заботится о делах человеческих. Оба происходят от одного источника и украшают человеческую жизнь. Поэтому цари более всего пекутся о благочестии духовенства, которое со своей стороны постоянно молится за них Богу. Когда священство бесспорно, a царство пользуется лишь законной властью, между ними будет доброе согласие (συμφωνία')." Термин знаменитый!
Свою узаконенную власть в церкви Юстиниан понимал очень широко. Он назначал всех патриархов. За папой римским оставлена форма выборов. И Юстиниан мыслил их всех своими органами по управлению церковью. Характернее всего для Юстиниана его система управления богословской мыслью церкви. A именно - декретирование в области богословия и проведение в жизнь таких декретов путем сбора подписей патриархов поодиночке. Это - упразднение нормальной соборности, как и y нас при Петре Великом, при учреждении Синода.
В области церковной дисциплины и управления законодательная деятельность Юстиниана опередила законодательство церковное. Из разрозненных соборных постановлений еще не составилось одного церковного кодекса. Юстиниан в своем "Кодексе" и в "Новеллах" синтезировал церковные узаконения и обычаи. Например, 123-я новелла является сводкой всех узаконений об епископах и клириках, 133-я - о монашестве и т.д. Эти законодательные сводки практически восприняты церковью как законы церковные. Они положили начало церковному "Номоканону," или "Кормчей."
Ради выполнения на деле программы монолитной христианской империи Юстиниан, оставляя в стороне монофизитство, ультимативно обрушился на всех других еретиков и еще на оставшихся язычников.
"Мы, - писал Юстиниан в 6-й новелле, - озабочиваемся и о хранении православной веры, и о благоустроении священства, чем надеемся получить великие блага от Бога и соблюсти твердый порядок в государстве." "Как скоро воцарился Юстиниан, - говорит позднейший хронограф, - он воздвиг великое гонение на эллинов и еретиков... и постановил, что только вера православных христиан признается государственной, и все церкви еретиков отдал православным." "Te, которые еще не крещены, - декретировал Юстиниан, - да идут с детьми и женами и со всеми домочадцами во св. церкви. Они немедленно должны крестить своих малолетних детей. A взрослые должны заранее поучаться писаниям, согласно с церковными правилами. Если они не будут креститься, ссылаясь на военную службу, или должность, или дела имущественные, и своих детей, жен, слуг и всех при них находящихся оставят в заблуждении и, таким образом, окажутся небрежными в этом деле, то описывать их имение и изгонять их из государства."
Язычество еще держалось в Сирии: в Баальбеке культ Зевса (Юпитера) насажден был еще Александром Македонским. В Εгипте был культ Амона-Ра. В Нубии - культ Изиды. Ближе к столичным центрам, около Смирны и Ефеса, еще совершались открыто языческие богослужения.
Юстиниан закрыл языческие храмы, везде обращая их в христианские церкви. Объявил своего рода миссионерские крестовые походы против язычников. Пользуясь этим призывом, глава несториан в Малой Азии Иоанн, епископ Ефесский, убедил креститься до 100 тысяч местного населения, еще не покоренного христианской мистикой. Конечно, успех этот в значительной степени объясняется "террористическими" по существу приказами Юстиниана, ради тотальной ликвидации всякого иноверия. Манихейство было распространено в высших кругах общества. И, однако, изобличенные в этом приговаривались к смертной казни - к утоплению в море или сжиганию на костре. Монтанисты еще продолжали существовать. He дожидаясь правительственных казней, они в эсхатологическом экстазе сами сжигались. Читая об этом в хронографах, наши старообрядцы этому подражали.
Иудеев терпели, но они подверглись давлениям. Им было запрещено употреблять еврейский текст Библии, a тем более Мишну и весь Талмуд. Предписано Библию содержать только в греческом тексте LXX и в буквальном переводе Аквилы. Но иудеев спасало их всемирное рассеяние. Иудеи бунтовали и в Палестине, и в Александрии. Но упорные убегали в другие страны.
Горшей оказалась судьба самарян. Они продолжали жить на одной своей старой территории около Неаполиса (теперь Наблус), где когда-то была Самария. Войска Юстиниана усмиряли и избивали самарян безжалостно. Историк Прокопий говорит, что истреблено было до 100 тысяч самарян.

Строительство Юстиниана.

Много государственных средств тратил Юстиниан на монументальное строительство. И в этом плане обессмертил себя созданием Св. Софии Цареградской. Константиновская Св. София сгорела во время народного бунта при Иоанне Златоусте. Перестроенная вновь, сгорела в 415 г. при Феодосии II; восстановленная, скромная по материалам и размерам, опять сгорела в 532 г. при самом Юстиниане, во время бунта νίκα. Спасенный мудростью Феодоры, благодарный Юстиниан задумал и осуществил строительство в своем роде уникальное. С 532 по 537 г., в рекордный срок, он создал храм - чудо истории, с его архитектурно смелым, висящим прямо над стенами куполом. Архитекторами его были Анфемий Тралльский и Исидор Милетский. Кельнский собор строился 500 лет. Римский Св. Петр - 350 лет. Даже наши соборы: Исаакий - 90 лет, московский Христа Спасителя - 50 лет. A Св. София - в одну пятилетку, когда нужны были долгие морские тяги для своза разноцветных колонн из разных развалин и концов империи: из Сирии - Баальбека, Египта.
Еще до турок латинскими варварами IV крестового похода был изрублен на куски и растащен престол храма, составленный из сплавов золота и серебра, с богатейшими самоцветами. Златобуквенная молитвенная надпись, украшавшая его перед, была такова:
"Твоя от Твоих приносим Тебе Твои, Христе, рабы Юстиниан и Феодора. Милостиво прими сие, Сыне и Слове Божий, за нас воплотившийся и распятый. И сохрани нас в вере Твоей православной и государство, которое Ты нам вверил, умножи во славу Свою и сохрани предстательством св. Богородицы и Приснодевы Марии!"

Но ... вот не конец еще соблазнам и не конец моей апологии Великого Юстиниана.
12 лет прожил Юстиниан после V Вселенского собора и был свидетелем того, как все его героические предприятия для возврата в лоно кафолической церкви еретичествующих окраин империи не увенчались никаким сколько-нибудь значительным успехом. Между тем слепые в своем заносчивом упорстве еретические партии монофизитских диссидентов с увлечением продолжали свои шумные литературные споры. И надо признать, не без таланта. Крайний монофизит, епископ Галикарнасский Юлиан развивал свою доктрину об одной лишь видимости человеческой природы Христа. Плоть облекала, как привидение, одну божественную природу. Это приводило в восторг коптскую толпу. И положение умеренного, умного Севира Антиохийского, утверждавшего реализм и тленность плоти Христа, было крайне непопулярно. Его вульгарно бранили "фтартолатром," т.е. поклонником тления, за то, что он точно клеймил юлианистов "афтартодокетами," т.е. проповедниками нетленной и мнимой, призрачной человечности; еще острее - называл их "фантазиастами." Но эти "фантазеры" были соблазнительны для черни, как соблазнителен всякий для низов большевизм. Бесполезно состязаться с соблазненными подобным большевизмом низами. Их уже не превзойти никакими крайностями. To, что мы элементарно знаем теперь, неясно еще было "наивному" Юстиниану.
Он, до маниакальности занятый спасением империи через компромиссы и демагогию, в своем грешном отрыве от общецерковного соборного мнения соблазнился впасть в старый свой грех - навязал церкви безумную демагогическую доктрину юлианистов путем принудительных подписей под автократическим декретом василевса. Это было актом безумия. Юстиниану исполнилось уже 82 года. ("Кого Господь захочет наказать, то прежде всего отымет разум.") B отрыве от соборности Юстиниан оказался во власти искушения. И подверг искушению иерархию. Это было в последние месяцы перед смертью Юстиниана (в 565 г.).
Почти современный ему историк Евагрий повествует так: "...издал эдикт, в котором тело Господа назвал не подлежащим тлению и не причастным естественным и невинным страстям и говорил, что Господь вкушал пищу точно так же и до страдания, как потом по воскресении, т.е. что будто бы всесвятое тело Его ни в вольных, ни в невольных "страстях" (эмоциях) не переживало никаких превращений или перемен с момента образования его в утробе и даже после воскресения. Василевс принуждал согласиться с этим учением всех иерархов" (Церковная история. IV, 39).
Первым воспротивился ставленник Юстиниана, в свое время так угодивший ему Константинопольский патриарх Евтихий. Его арестовали в храме во время богослужения и подобрали группу епископов для кривосудия над ним. На суд он не пошел, был судим заочно за выдуманные мелочи, осужден и сослан в свой старый монастырь в Амасию (в Понте). На место Евтихия был назначен один из антиохийских пресвитеров, знаменитый канонист Иоанн Схоластик. Ο ереси Юстиниана пришли слухи и на Запад. Из Галлии епископ Низиерий писал императору увещание - отстать от ереси и по меньшей мере не преследовать православных. Патриархи Александрийский и Иерусалимский послали свои отказы от подписи еретического указа. Патриарх Антиохийский Анастасий успел даже собрать местный собор, епископы которого в числе 195 солидарно заявили, что они все покинут свои кафедры, но не примут учения "фантазиастов." Ο решении собора были извещены все многочисленные сирские монастыри. На это последовал указ самодержца о смещении Анастасия с Антиохийской кафедры. Анастасий уже заготовил прощальное послание к своей пастве, как вдруг пришла облегчающая весть о внезапной смерти Юстиниана. Тот же Евагрий (IV, 41) записал: "Потому что Бог предусмотрел о нас нечто лучшее" (Евр. 11:40), то Юстиниан, в то время как диктовал постановление о ссылке Антиохийского патриарха Анастасия и единомышленных с ним иерархов, был поражен невидимо ударом и отошел из сей жизни. Таким образом, возбудив везде смуту и тревоги и при конце жизни получив достойное этих дел возмездие, Юстиниан перешел "в преисподние судилища."
Новый василевс, племянник скончавшегося - Юстин II, сбросил камень, навалившийся на совесть иерархов, уже собиравшихся в столицу для подписи безумного указа. Указ Юстина отсылал епископов по домам, отложив всякие новости в делах веры.
Прав Евагрий, что Юстиниан поражен был стрелой смерти провиденциально. Но он неправ в своем пристрастном суде современника, поторопившегося в раздражении послать Юстиниана в преисподнюю. "Бог предусмотрел... нечто лучшее," - скажем теми же словами послания к Евреям (Евр. 11: 40). Богу утодно было внезапной смертью избавить великого василевса от великого искушения и развенчания в глазах церкви. A церковь, возвышаясь над преходящими страстями времени, оценила иначе общий итог заслуг пред нею идейного императора. Она эту выдающуюся чету на троне христолюбивых василевсов - Юстиниана и Феодору - вскоре же канонизовала. Память их в нашем календаре 14 ноября.
Как и в случае с Константином Великим и с нашим крестителем князем Владимиром, эта канонизация не суеверное приравнивание их к "Единому Безгрешному" ("да не будет!"), a только благодарная признательность за великую ревность о славе и единстве церкви, и до наших дней еще ощутимую и как бы осязаемую в знаменитом законодательном "Кодексе" Юстиниана и его чудесном, как бы вечном цареградском храме св. Софии.
Юстиниан Великий умер бездетным. Престол занял без возражений и борьбы племянник Юстиниана - Юстин II (565-578 гг.). Это была фигура незначительная. Человек слабый, подчинявшийся своей честолюбивой супруге Софии. При нем Ceверная Италия была отнята y Византии в 568 г. лангобардами.

К статье замечательного историка и мученика Карташева добавлю следующее. Личность, труды и заслуги Святого праведного Императора Юстиниана I Великого не оценены до сих пор – в православном мире, даже в мире эллинском ему не написаны иконы. Ни одной. Все мои попытки таковую найти – безрезультатны. Нет ему и молитвы. Ни одной. И это Святому правоверному Императору! А таковых в наших Святцах – раз два и обчелся… Странная история, если не сказать больше… Впрочем, и память о нем раз в год вспоминается. И только…

Антон Владимирович Карташев (1875-1960).
Подготовил к печати А. Рожинцев.
27 ноября 2009 год.
Святой град Муром.