книга Норова обличающая Толстого

[Андрей ДобрМир]

всем ОЧЕНЬ большой совет =
читать книгу майора потерявшего ногу при Бородино
он написал обличительную книгу на пасквиль Толстого "Война и мир".
И через месяц после выхода книги отравили его!

Книга Авраама Сергеевича Норова будет очень полезна всем.
Авраамъ Сергеевичъ Норовъ ВОЙНА И МИРЪ (1805 — 1812). СЪ ИСТОРИЧЕСКОЙ ТОЧКИ ЗРѢНІЯ И ПО ВОСПОМИНАНІЯМЪ СОВРЕМЕННИКА. (ПО ПОВОДУ...
http://yandex.by/clck/jsredir?from=yand ... 9638182753

[Андрей ДобрМир]

Авраамъ Сергеевичъ Норовъ




ВОЙНА И МИРЪ
(1805 — 1812).
СЪ ИСТОРИЧЕСКОЙ ТОЧКИ ЗРЪШЯ И ПО ВОСПОМИНАН1ЯМЪ
СОВРЕМЕННИКА.
(ПО ПОВОДУ СОЧИНЕН1Я ГРАФА Л. Н. ТОЛСТАГО „ВОЙНА И МИРЪ".)
Из 11-го Военного сборника 1868 года. Санкт-Петербург, Типография Департамента Уделов, 1868г. [2], 58 с.
[1] - Такъ обозначены номера страницъ оригинала. Номеръ предшествуетъ странице.
Подъ заглав1емъ: „Война и миръ" вышло сочинеше графа Толстаго, въ которомъ онъ, въ виде романа, представляетъ намъ не одинъ какой-либо эпизодъ изъ нашего общественнаго и военнаго быта, но довольно длинную эпоху мира и войны. Романъ начинается съ аустерлицкой кампанги, которая еще такъ больно отзывается въ сердце каждаго русскаго; разсказъ доведенъ теперь до бородинскаго сраженгя включительно, и, говорятъ, будетъ продолженъ за эту эпоху. Читатели, которыхъ большая часть, какъ и самъ авторъ, еще не родились въ описываемое время, но ознакомленные съ нимъ съ малолетства, по читаннымъ и слышаннымъ ими разсказамъ, поражены при первыхъ частяхъ романа сначала грустнымъ впечатлешемъ представленнаго имъ въ столице пустаго и почти безнравственнаго высшаго круга общества, но вместе съ темъ имеющаго влгяше на правительство; а потомъ отсутств1емъ всякаго смысла въ военныхъ действгяхъ и едва не отсутств1емъ военныхъ доблестей, которыми всегда такъ справедливо гордилась наша армгя. Читая эти грустныя страницы, подъ обаяшемъ прекраснаго, картиннаго слога, вы надеетесь, что ожидаемая вами блестящая эпоха 1812 года изгладить эти грустныя впечатленгя; но какъ велико разочароваше, когда вы увидите, что громкш, славою 1812 годъ, какъ въ военномъ, такъ и въ граждан[2]скомъ быту, представленъ вамъ мыльнымъ пузыремъ; что целая фаланга нашихъ генераловъ, которыхъ боевая слава прикована къ нашимъ военнымъ летописямъ, и которыхъ имена переходятъ доселе изъ устъ въ уста новаго военнаго поколенгя, составлена была изъ бездарныхъ, слепыхъ орудш случая, действовавшихъ иногда удачно, и объ этихъ даже ихъ удачахъ говорится только мелькомъ, и часто съ иронтею. Неужели таково было наше общество, неужели такова была наша армгя, спрашивали меня мнопе? Если бы книга графа Толстаго была писана иностранцемъ, то всякгй сказалъ бы, что онъ не имелъ подъ рукою ничего, кроме частныхъ разсказовъ; но книга писана русскимъ и не названа романомъ (хотя мы принимаемъ ее за романъ), и поэтому не такъ могутъ взглянуть на нее читатели, не имеющие ни времени, ни случая поверить ее съ документами, или поговорить съ небольшимъ числомъ оставшихся очевидцевъ великихъ отечественныхъ событш. Будучи въ числе сихъ последнихъ (quorum pars minima fui), я не могъ безъ оскорбленнаго патрютическаго чувства дочитать этотъ романъ, имеющгй претенз1ю быть историческимъ, и, не смотря на преклонность летъ моихъ, счелъ какъ бы своимъ долгомъ




1








написать несколько строкъ въ память моихъ бывшихъ начальниковъ и боевыхъ сослуживцевъ.
Нетрудно доказать историческими трудами нашихъ почтенныхъ военныхъ писателей, что въ романе собраны только все скандальные анекдоты военнаго времени той эпохи, взятые безусловно изъ некоторыхъ разсказовъ. Эти анекдоты остались бы совершенно въ тени, еслибъ авторъ, съ такимъ же талантомъ, какой онъ употребилъ на ихъ разработку, собралъ и изобразилъ те геройаке эпизоды нашихъ войнъ, даже несчастныхъ, которыми всегда будетъ гордиться наше потомство, оставя даже мнопе правдивые анекдоты, бичующ1е зло. Еслибъ кто-нибудь сказалъ, что наши писатели или наши современники более или менее пристрастны, я укажу, напримеръ, относительно эпохи 1812 года только на одну книгу нашихъ противниковъ: Chambray, „Histoire de l'expedition de Russie",1) где слава русскаго оруж1я гораздо более почтена, чемъ въ книге графа Толстаго. Я не стану требовать отъ романа, писаннаго эфекта, того, что требуется отъ исторги; но такъ какъ этотъ романъ выводитъ на сцену деятелей историческихъ, [3] то я не могу не поставить его лицомъ къ лицу съ исторгею, добавивъ это сличенге собственными воспоминангями.
Никто изъ насъ, современниковъ столичнаго петербургскаго общества (1805-1812 г.), не узнаетъ салона известной г-жи Шереръ, фрейлины и приближенной Императрицы Марги Эеодоровны, въ томъ отношенш, чтобы къ ней собирался цветъ столичнаго и дипломатическаго общества; и хотя можно угадывать обозначенное лицо, но мы не имеемъ права его называть. Съ юношескихъ летъ моихъ, со вступлешемъ юнкеромъ въ гвардейскую артилергю, до производства моего въ офицеры въ 1811 году и до выступленгя въ походъ въ марте 1812 года, я жилъ у княгини В. В. Голицыной, супруги генерала-отъ-инфантерги князя С. Ф. Голицына, командовавшаго тогда нашею обсервацюнною арм1ею въ Галицги, съ которыми родители мои были въ близкихъ сношенгяхъ. Съ нею же вместе жилъ сынъ ея князь Ф. С. Голицынъ, недавно женившгйся на дочери фельдмаршала князя Прозоровскаго. Этотъ домъ былъ въ постоянномъ общенги со всею столичною аристократгею; поэтому я могу назвать все те дома, въ которыхъ сосредоточивалось высшее петербургское общество, и где въ некоторыхъ изъ нихъ я самъ былъ принятъ. Вотъ имена лицъ: графъ и графиня Строгановы, графы Румянцовы — эти два дома преимущественно были посещаемы учеными и литераторами (графиня С. В. Строгонова перевела всю поэму Данте) — княгиня Екатерина Федоровна Долгорукая, княгиня Елена Никитична Вяземская, которой внучка очаровывала всехъ своею красотою, и куда очень часто ездилъ французскгй посланникъ графъ Коленкуръ, вскоре отозванный и замененный графомъ Лористономъ, князь и княгиня Кочубей, Наталья Кириловна Загряжская, графъ и графиня Лита, князь и княгиня Юсуповы, графъ и графиня Гурьевы, графъ и графиня Лаваль, князь и княгиня Ливенъ, графъ Н. А. Толстой, Александръ и Дмитргй Львовичи Нарышкины, Софья Петровна Тутолмина, Софья Петровна Свечина, и другге, которыхъ излишне было бы называть и предъ которыми салонъ фрейлины Шереръ делается темнымъ уголкомъ. Все эти дома отличались или тонкостгю образовангя, или роскошью гостепргимства, и не думаю, чтобы въ какомъ-либо изъ нихъ называли Наполеона антихристомъ и тому подобное. Москву, въ которой я былъ мелькомъ передъ походомъ, я не могъ знать хорошо, и потому назову только [4] моихъ родственниковъ: семейство графа Бутурлина, имевшаго огромную библготеку, сгоревшую съ Москвою, семейство графа А. И. Мусина-Пушкина, Маргариты Александровны Волковой, С. С. Валуева, князя С. И. Гагарина, и прибавлю къ нимъ дома С. С. Апраксина и графа Ростопчина. Салоны всехъ этихъ домовъ решительно не подходятъ къ темъ, которые описаны въ романе графа Толстаго.
Общество гвардейскихъ офицеровъ (это былъ блестящш векъ гвардш) состояло, большею частгю, изъ лицъ старыхъ дворянскихъ фамилгй, и отличалось какъ образованностгю, такъ и утонченнымъ воспитангемъ, и можно было правильно сказать, что у




1) Шамбрэ, "История русской кампании". (франц. Перевод братства).




2








нихъ только и слышно было: „Жомини да Жомини, а об водкгъ ни полслова". Этотъ стихъ партизана Давыдова, съ которымъ я былъ довольно хорошо знакомъ, относился къ гусарамъ, и таковыми они и были тогда: я говорю отъ 1809 до 1812 года и не думаю, чтобы четыре года тому назадъ, т. е. въ 1805 году, когда я еще не былъ на службе, общество это было не то-же самое. Конечно, были средь насъ шалости, въ некоторыхъ и я участвовалъ, но подобная той, которая описана въ романе графа Толстаго (ч. I, стр. 43-48), есть совершенно исключительная и не могла произойти въ хорошемъ обществе тогдашнихъ гвардейскихъ офицеровъ.
Относительно аустерлицкой кампанги, — многге изъ моихъ старшихъ товарищей участвовали какъ въ этой, такъ и въ прусской кампанги, и я отъ нихъ слышалъ много подробностей, тогда еще совсемъ свежихъ. Грустно для русскаго вспоминать объ этой эпохе, но еще грустнее читать тотъ разсказъ, который сделанъ искуснымъ перомъ русскаго офицера-литератора. Летъ тридцать тому назадъ, я плылъ на одномъ пароходе съ маршаломъ Мармономъ изъ Линца въ Вену; я съ нимъ познакомился въ 1835 году въ Египте на кавалергйскихъ маневрахъ, которые делалъ для него Мегметъ-Али въ виду пирамидъ, на самомъ поле битвы Бонапарте съ мамелюками, и где самъ маршалъ Мармонъ былъ действующимъ лицомъ. Въ этотъ разъ мы проходили вдоль береговъ Дуная мимо полей нашихъ славныхъ битвъ: Эмсъ, Амштетенъ, Мелькъ, Кремсъ, которыхъ героями были Багратгонъ, Милорадовичъ и Дохтуровъ. Французскгй маршалъ указывалъ мне на некоторые пункты отчаянныхъ битвъ, и называлъ ретираду Кутузова отъ Браунау и Кремса класически-геройскою. Таковою она считалась и у насъ [5] до романа графа Толстаго. Говоря о самомъ аустерлицкомъ сраженги, которымъ съ такою подробностгю занялся графъ Толстой, — маршалъ Мармонъ съ увлеченгемъ восхвалялъ неимоверную стойкость нашихъ войскъ до катастрофы, когда отступающий левый флангъ нашей армги погрязъ въ полузамерзшемъ болоте, громимый французскою артиллергею.
Какое место можно дать фатализму или случаю, на которомъ графъ Толстой основалъ военное искуство, если мы разсмотримъ последовательно генгяльное отступленге Кутузова отъ Браунау до Брюна, когда онъ долженъ былъ постоянно бороться не только противъ несравненно сильнейшей армги знаменитаго полководца, но и противъ несмысленныхъ повеленгй австргйскаго кригсрата (не выполняя ни одного изъ нихъ) и даже противъ измены? Ибо очевидно, что австргйцы, после постыдной капитуляцги Мака, хотели и насъ уподобить себе, вовлекая въ неминуемое пораженге: они уже ясно видели свою погибель и всю тщетность своихъ усилгй. Повеленгемъ Кутузову императора австргйскаго удерживать, во что бы то ни стало, переходъ через Иннъ и черезъ Дунай у Кремса, они явно приносили русскую армгю въ жертву. Конечно, автора романа нельзя упрекнуть въ томъ, чтобы онъ щадилъ австргйцевъ, но онъ могъ бы въ настоящемъ свете выставить искусство и геройство нашихъ генераловъ. Не отступая отъ строгой исторической истины, всякгй безпристрастный писатель отнесетъ всю неудачу кампании 1805 года къ австрийцам. Еслибъ Макъ съ 70,000 армгей не положилъ оружгя, еслибъ Мерфельдтъ и Ностицъ не сделали почти того-же самаго, то даже безъ соединенгя съ войсками эрцгерцоговъ успехъ кампанги могъ быть довольно веренъ подъ начальствомъ такого вождя, какимъ был Кутузовъ. Герой романа графа Толстаго, князь Болконской, присутствуетъ почти во все время славной ретирады Кутузова отъ Браунау, и авторъ имелъ случай выказать подвиги нашей армги. Во всемъ романе графа Толстаго князь Болконской гораздо умнее и Кутузова, и Багратгона, и всехъ нашихъ генераловъ. Найдете ли вы тамъ славную битву Багратгона и Милорадовича подъ Амштетеномъ, где эти два Суворовскге генерала воодушевляли другъ друга памятью Требги и Нови, и где Милорадовичъ прозвалъ своихъ апшеронцевъ: „ce sont des cranes" 2) (щеголяя французскимъ языкомъ, который онъ плохо зналъ)? Битва подъ Амштетеномъ останется въ военной [6] истории какъ одна изъ самыхъ яростныхъ, где русский штыкъ истинно ознаменовалъ себя. Посмотрите же какъ графъ Толстой отозвался о томъ: „Были дгъла при




2) вот это головы (франц. Перевод братства).
3








Ламбахе, Амштетене и Мельке; но несмотря на храбрость и стойкость, признаваемыя самимъ непр1ятелемъ, съ которыми дрались русские, послтъдствгемъ этих дгълъ было только еще быстргъйшее отступление" (1, 221) — только что не сказано бгъгство! Но какое же это было отступление? Никакя силы французовъ не могли не только сломить, но даже и разстроить нашъ арргергардъ. Это отступленге, по глубоко-обдуманному плану, спасало всю армгю и было доведено до конца съ полнымъ успехомъ чрезъ соединенге съ армгею, шедшею изъ России до катастрофы аустерлицкой, где уже не Кутузовъ, а гофскригсратъ и гадкге проектеры, какъ говаривалъ Суворовъ, сделались главнокомандующими. Посмотрите же, съ какою за то подробносию и какъ живописно описываетъ авторъ романа неурядицу при переходе черезъ Энсъ, которая едва ли была такова. Отрядомъ командовалъ полковникъ графъ Оруркъ, въ то время отличный авангардный офицеръ. Неужели это онъ въ лице безтолковаго немца, который не зналъ и не понималъ, что горюч1я вещества, положенныя подъ мостъ, были для того приготовлены, чтобы зажечь этотъ мостъ? Не желая проникать въ тайны сведений, которыми пользовался романистъ, я не считаю нужнымъ останавливаться на этомъ эпизоде храбрыхъ павлоградскихъ гусаръ, который не совсемъ для нихъ лестенъ; но вспомнимъ о томъ критическомъ положении, въ которомъ находился Кутузовъ, подходя къ реке Энсъ, отъ которой непр1ятель хотелъ его отрезать. Въ самое то время, когда напиралъ на него всеми силами Наполеонъ, и когда Кутузовъ обезпечивалъ свой левый флангъ австршскимъ корпусомъ Мерфельдта, этотъ корпусъ, только что спасенный отъ конечной гибели отрядомъ князя Багратиона и за темъ оставленный въ Штейере, былъ атакованъ и оставилъ Штейеръ, открывъ левый флангъ Кутузова... А въ довершение всего, этотъ же корпусъ получилъ повеление отделиться отъ Кутузова и идти въ Вену, оставя только отрядъ графа Ностица! Между темъ Кутузовъ имелъ повеление австршскаго императора держаться на Энсе! Разумеется, Кутузовъ не послушалъ и продолжалъ идти на соединение съ нашею второю армиею. Такимъ образомъ, после молодецкой битвы подъ Амштетеномъ, Кутузовъ дошелъ до пере[7]правы чрезъ Дунай у Кремса, которую ему также велено было защищать coute qui coute,3) тогда какъ корпусъ маршала Мортье перешелъ на левый берегъ Дуная, направляясь по той стороне на Кремсъ въ тылъ Кутузову, а Наполеонъ со всею армиею следовалъ по пятамъ Кутузова и припиралъ его съ противной стороны къ Дунаю. Кутузовъ быстрымъ переходомъ чрезъ Дунай у Кремса разрушилъ все замыслы Наполеона, и сверхъ того разбилъ маршала Мортье, посланнаго ему въ тылъ, заставя его поспешно, съ остатками своего корпуса, едва спасшагося, перейти обратно за Дунай. Жаль, что князь Андрей Болконской находился во время этого кровопролитнаго боя при убитомъ въ этомъ сражении австрийскомъ генерале Шмите, а не возле Дохтурова или Милорадовича: иначе онъ могъ бы разсказать подробнее, а не на полстраничке славный бой, котораго не могла даже прекратить мрачная октябрская ночь, когда не луна, а огни пушечныхъ и ружейныхъ выстреловъ освещали ратующихъ въ горныхъ лесныхъ дефилеяхъ. Хотя авторъ романа называетъ наше сражение подъ Кремсомъ победою, но сарказмы дипломата Билибина въ разговоре съ княземъ Болконскимъ приводятъ героя романа къ тому, что онъ на слова дипломата: „при всемъ моемъ уважении къ православному российскому воинству, я признаюсь, что ваша победа не весьма победоносна", отделывается только шуточно, ответомъ: „однако все таки мы можемъ сказать безъ хвастовства, что это не много получше Ульма!". А на то, что отчего не захватили маршала въ пленъ, и вместо того, чтобъ придти къ 7 часамъ утра, пришли къ 7 часамъ вечера, не даетъ никакого ответа, тогда какъ этотъ ответъ могъ быть весьма коротокъ и ясенъ: оттого, что австрийский генералъ-квартирмейстеръ Шмитъ заверилъ Кутузова, что ему горные пути Кремса известны какъ своя комната, и что обходъ Газановой дивизии съ тыла не представитъ никакихъ топографическихъ затруднений. Нельзя было не поверить показаниямъ Шмита, облеченнаго неограниченною доверенностию австрийцевъ, темъ более, что онъ самъ взялся быть колонновожатымъ, а потомъ заплатилъ




3) во что бы то ни стало (франц. Перевод братства).
4








за это своею жизнию, межъ темъ какъ проводники Дохтурова „ввели его въ непроходимыя горы, покрытыя лесами, где два человека съ трудомъ могли идти рядомъ, и то встречая на каждомъ шагу препятствие" (4). И могъ бы также Болконский [8] сказать Билибину на его слова: „какъ же вы со всею массою своею обрушились на несчастнаго Мортье при одной дивизии", что только въ томъ пункте, где былъ самъ Мортье, была одна дивизия, но что у него ихъ было всего три: Газана, Дюпона и Дюмонсо, которыя составляли целый корпусъ, и что не вся масса Кутузовской армии обрушилась на Мортье и что эта масса была не весьма велика.
После кремскаго сражения, Кутузовъ, разрушая постоянно замыслы Наполеона, только что успокоенный несколько судьбою кампании и торжественно заверенный австрийскимъ императоромъ, что единственный переходъ чрезъ Дунай подъ Веною закрытъ отъ неприятеля всеми силами не только его армии, но и всею силою народа, начиналъ обдумывать новое положение делъ, какъ вдругъ къ нему пришло известие, что Венский мостъ отданъ французамъ безъ боя и что Наполеонъ идетъ форсированными маршами перерезать ему соединение съ армиею Буксгевдена.
Не пора ли уже было, после такого гнуснаго события, разорвать все связи съ австрийцами и решительно отозвать наши доблестныя войска изъ среды срамнаго сборища такихъ полчищъ, которыя недостойны были носить шпаги на бедрахъ и ружья на раменахъ своихъ. „Эрцгерцогъ Карлъ ничего не делаетъ, эрцгерцогъ Фердинандъ покрывается позоромъ!" сказалъ Билибинъ, и только за это ему спасибо. Не свежа-ли еще у насъ была тогда поносная измена этихъ самыхъ австрийцевъ великому Суворову? Не тутъ ли еще были тому свидетелями Багратюнъ и Милорадовичъ? Уроки истории ни къ чему не послужили!.. Обманъ, по которому говорятъ намъ, князь Ауерсбергъ отдалъ венский мостъ французамъ, слишкомъ былъ глупъ, чтобъ можно было думать, что онъ ему поверилъ, но ему говорилъ Мюратъ: „не имея более враждебныхъ намерений противъ австрийцевъ, мы идемъ искать русскихъ". Этотъ фактъ занесенъ въ скрижали историй, и после того австрийский императоръ не устыдился писать: Кутузову: „Настаютъ самыя решительныя минуты; намерение неприятеля очевидно: помешать соединению русскихъ армий... онъ разделилъ армию на несколько частей, изъ коихъ одна, переправясь чрезъ Дунай въ Вгънгъ, идетъ на васъ. Самое лучшее было бы разбить корпуса по одиночкгъ, подобно тому, какъ вашимъ искуствомъ и храбростью войскъ разбитъ Мортье!!!" [9]
Каждый часъ промедления для Кутузова былъ уже пагубенъ. Наполеонъ, перейдя венский мостъ, со всею армйею следовалъ прямымъ путемъ на Цнаимъ, чтобы отрезать Кутузова отъ соединения съ шедшею изъ России армиею. Дорога изъ Кремса соединялась съ Цнаймскою у Гунтерсдорфа; съ половины пути Кутузовъ отрядилъ уже князя Багратиона, дабы онъ, усиленными маршами перейдя Гунтерсдорфъ, заградилъ бы путь неприятелю, пока вся армия не выйдетъ позади его на Цнаймскую дорогу. Авангардъ князя Багратиона, утомленный трудностями пути, состоялъ только изъ 4,000 человекъ при одной батарее. (Леонидъ, также съ 4,000 союзныхъ Грековъ и своихъ спартанцевъ, шелъ заградить путь Персамъ). Онъ былъ обреченъ почти на верную погибель; онъ долженъ былъ устоять противу напора всей наполеоновской армии, пока Кутузовъ не выведетъ свою армию на путь соединения съ Буксгевденомъ. Какая величественная картина, когда Кутузовъ, разставаясь съ Багратиономъ, осенилъ его Знамениемъ Креста. Подлинно, крестный подвигъ предстоялъ ему! Отъ генерала до солдата — все это знали, и Багратионъ передъ боемъ, въ предварительномъ совещании со своими офицерами, подобно царю Спартанскому, прямо гляделъ въ глаза смерти. Надобно вспомнить, что прикомандированный къ Багратиону австрийский генералъ графъ Ностицъ былъ поставленъ имъ въ авангардъ съ гессенъ-гомбургскими гусарами и съ двумя казачьими полками въ Голлабруне, а самъ онъ занялъ въ двухъ верстахъ оттуда позицию въ Шенграбене; какъ вдругъ, за несколько часовъ до боя, ему

[Андрей ДобрМир]

донесли, что Ностицъ, переговоря съ Мюратомъ, уверившимъ его, какъ и князя Ауерсберга, что съ австрийцами заключенъ отдтъльнъш миръ, отступилъ съ своими гусарами и открылъ французамъ свободный путь къ нападению на русскихъ. Напрасно князь Багратионъ старался доказать Ностицу всю нелепость Мюратовыхъ словъ, ставя въ примеръ поступокъ князя Ауерсберга; Ностицъ предпочелъ поверить Мюрату, и говорятъ, будто Багратюнъ, плюнувъ, отворотился отъ него, взялъ своихъ казаковъ и, — велелъ готовиться къ бою. Вследъ за темъ Мюратъ повелъ свою атаку на Шенграбенъ, а вскоре Сультъ, Ланнъ, Сюше, Вандамъ и Удино нахлынули на 4,000 героевъ Багратиона. У нихъ бы надобно было спросить дипломату Билибину, разсматривая свои ногти, отчего они не раздавили Багратиона и не привели его пленникомъ [10] къ Наполеону? Уступая съ ожесточеннымъ упорствомъ противъ целой армии шагъ за шагомъ каждую пядь земли обагренной кровью, давая безпрестанные отпоры многочисленной неприятельской кавалерии, громимые несколькими батареями, имея противъ нихъ только одну, которая зажгла Шенграбенъ и темъ долго удерживала натискъ неприятеля, редевшие безпрестанно ряды безстрашныхъ русскихъ бойцевъ, сохраняя стройный порядокъ, медленно несли на плечахъ всю французскую армию, защищаясь какъ львы, до полуночи, къ селению Гунтерсдорфу. Мракъ ноябрьской ночи прикрывалъ происходившия въ некоторыхъ пунктахъ разстройства отъ сильной убыли, и прибывший на поле битвы самъ Наполеонъ, видя безполезность дальнейшихъ усилий, велелъ прекратить ночную резню. Этой битвой князь Багратионъ воздвигъ себе монументъ, который обережетъ навсегда военная история. Въ пылу боя, при неизменномъ хладнокровии, онъ своею распорядительностию умелъ всегда удержать своимъ присутствиемъ стройное отступление, приготовляя заблаговременно прикрытие отступающимъ, и дать имъ время устроиться отъ понесенныхъ потерь. Такимъ образомъ, проходя чрезъ Гунтерсдорфъ, где теснота улицы заграждала отступление, два баталиона пехоты и казаки удерживали чрезмерный натискъ на отступающихъ, которыхъ осталось уже менее половины. Разверните теперь романический разсказъ графа Толстаго: онъ живописенъ, и такъ сказать пахнетъ порохомъ; но не прискорбно ли видеть, что такой отличный талантъ автора принялъ ложное направление? Узнаёте-ли вы въ этомъ разсказе славную личность Багратиона, какъ полководца? вы тутъ видите въ немъ ничемъ не развлекаемаго храбреца, объезжающаго ряды войскъ подъ градомъ пуль, кивающаго головой и говорящаго: „хорошо" на все делаемыя ему донесения, хотя бы это было и нехорошо... И князь Болконский „къ удивлению замечалъ, прислушиваясь къ разговорамъ князя Багратиона съ начальниками, что приказаний никакихъ отдаваемо не было, а что князь Багратионъ только старался делать видъ, что все, что делалось по необходимости, случайности и воле частныхъ начальниковъ, что все это делалось хоть не по его приказанию, но согласно съ его намерениями". Весь успехъ дня, по его мнению, выраженному имъ самому полководцу, принадлежалъ батарее капитана Тушина (которой действие, между прочимъ, мастерски описано), и князь [11] Болконский принужденъ былъ обратить внимание князя Багратиона на этого храбраго батарейнаго командира, который даже не замеченъ княземъ Багратиономъ, не удостоившимъ его никакимъ спасибо. Передъ началомъ сражения, князь Болконский съ батареи Тушина начертывалъ искусный планъ предстоящаго сражения, и этимъ какъ-бы намекается, что такимъ-то образомъ следовало бы действовать, если бъ онъ былъ тутъ главнокомандующимъ, а не князь Багратионъ... И это очевидно, потому что, впоследствии, ходъ сражения былъ несогласенъ съ стратегическими соображениями Болконскаго, темъ более, что князь Багратионъ, во время сражения, давалъ важнейшия поручения преимущественно своему личному адьютанту Жаркову, который оказывается трусомъ и не доезжаетъ ни до одного изъ угрожаемыхъ пунктовъ, не передавая такимъ образомъ приказания Багратиона.
Сколько вдохновительныхъ строкъ могли бы излиться изъ подъ искуснаго пера графа Толстаго, еслибъ онъ описалъ присоединение оставшихся изъ четырехъ тысячъ двухъ тысячъ




6








героевъ Багратиона, прозванныхъ даже австрийцами: Heldenschaar,5) когда Кутузовъ, принимая въ свои объятия Багратиона, воскликнулъ: „о потере не спрашиваю: ты живъ, для меня довольно!" Вотъ такъ выразился объ этомъ графъ Толстой: „На другой день французы не возобновляли нападения, и остатокъ Багратионова отряда присоединился къ армии Кутузова".
Можно ли не возмутиться, читая историю этой кампании, что австрийский императоръ послалъ вследъ за симъ Кутузову повелгьте, съ его утомленною боями и форсированными маршами армиею остановиться, и до соединения съ Буксгевденомъ дать сражение Наполеону! Понятно, съ какимъ негодовангемъ Кутузовъ отправилъ ему свой отрицательный, но, къ сожалению, слишкомъ учтивый ответъ. „Австрийцы жаждали заключить миръ и вели тайные переговоры, но не могши склонить доблестнаго и пылкаго Императора Александра, они уже старались вовлечь въ погибель русскую армию. И я верю тому, что доносилъ князь Долгорукий Государю 6-го декабря 1805 года (6).
Настаетъ Аустерлицъ... но я не хочу тутъ следовать за [12] графомъ Толстымъ. Мое перо не будетъ растравлять раны русскаго сердца. Кутузовъ могъ бы непритворно спать на военномъ совете передъ Аустерлицомъ; онъ желалъ, можетъ быть, тогда заснуть вечнымъ сномъ. Но спалъ ли онъ отъ Браунау до Брюна? Мы можемъ смело сравнить это отступление съ Ксенофонтовымъ отъ Тигра до Хрисополиса.
Графъ Толстой только слегка коснулся кампании 1807 года; онъ привелъ скандалезное письмо Каменскаго къ Государю, ни слова не сказалъ о нашихъ подвигахъ въ блестящей для насъ битве подъ Прейсишъ-Эйлау, которой память у насъ ознаменована особымъ орденомъ (этотъ орденъ теперь остался едва-ли только не на одномъ генералъ-адъютанте графе Граббе). Кому же вспомнить объ Эйлау? но за то подробно описалъ, какъ наша армия голодала въ Пруссии, набегъ Денисова на провиантъ чужаго полка, и проч. и проч.
Читая разсказъ графа Толстаго о Тильзитскомъ свидании двухъ императоровъ, я припомнилъ то, что разсказалъ мне однажды князь Александръ Николаевичъ Голицынъ о дерзости Наполеона. Оба императора представляли другъ другу своихъ приближенныхъ; когда дошла очередь до князя Голицына, Наполеонъ, въ ту минуту, когда нашъ Государь отклонился съ какою-то речью въ сторону, сказалъ князю Голицину въ полголоса: „N'est ce pas, mon Prince, que vous etes en partie directeur de la conscience de Sa Majeste?"7) Голицынъ нашелся: „Sire, — отвечалъ онъ ему, — Vous oubliez sans doute que nous ne sommes pas des Catholiques Romains"8).
Вотъ и 1812 годъ. Ермоловъ начинаетъ свои записки такъ: „Насталъ 1812 годъ, памятный каждому русскому, тяжкий потерями, знаменитый блистательною славою въ роды родовъ!" Посмотримъ, какие эпизоды этой чудной народной эпопеи представилъ намъ графъ Толстой, и какъ онъ ихъ представилъ.
Начинаемъ съ Вильны. Авторъ романа говоритъ: „Русский Императоръ более месяца жилъ уже въ Вильне, делая смотры и маневры. Ничто не было готово для войны, которой все ожидали, и для приготовления къ которой Императоръ приехалъ изъ Петербурга. Общаго плана действий не было. Колебания о томъ, какой планъ изъ всехъ техъ, которые предлагались, долженъ быть принятъ, еще более усилились..." Еще до выступлешя гвардги




5) герои (нем. Перевод братства).
6) „On amena l'armee de Votre Majeste plutot pour la livrer a l'ennemi, que pour la combattre, et ce qui acheve cette infamie, cest que nos dispositions etaient connues de l'ennemi, ce dont on a des preuves certaines". — Армия Вашего Величества не используется в сражениях, а просто предаётся в руки врага; в довершение этого позора, скажу, что наши диспозиции были изветсны врагу, чему существуют достоверные доказательства. (франц. Перевод братства).
7) Правда ли, мой князь, что Вы, в какой-то мере, распоряжаетесь совестью Его Величества? (франц. Перевод братства).
8) Сир, Вы без сомнения забыли, что мы не римо-католики. (франц. Перевод братства).




7








изъ Петербурга, мы, въ начале марта, все знали, что, въ виду необычайныхъ приготовлений Наполеона, [13] войска наши стянуты къ границамъ, что мы готовимся предупредить его планы, даже войною наступательною, и что огромные магазины устроены въ Белостоке и въ губернияхъ Гродненской и Виленской. Планы для предстоящей, почти неминуемой войны давно уже обдумывались въ Петербурге. Ложные слухи, которые искусно распустилъ Наполеонъ, будто бы главныя силы его сосредоточиваются къ Варшаве и что одновременно австрийская армия направится на насъ изъ Галиции, были причиною того, что мы разобщили наши силы на три отдельныя части на первую западную армию, вторую западную и третью обсервационную. Переходъ Наполеона съ главными силами черезъ Неманъ у Ковно, межъ темъ какъ корпусъ Даву направленъ былъ на Минскъ, противу князя Багратиона, ясно обнаружилъ его намерение воспрепятствовать соединению нашихъ армий. Первая западная армия, на которую шелъ Наполеонъ съ 220,000, состояла приблизительно отъ 110,000 до 127,000 человекъ, а вторая западная, на которую шелъ Даву съ 60,000, считала не более 37,000. Отступление обеихъ нашихъ армий для соединения сделалось уже необходимостью, хотя Барклай решался принять сражение одинъ и даже извещалъ о томъ Багратиона.
Графъ Толстой говоритъ о девяти партияхъ, существовавшихъ тогда, изъ которыхъ четвертую можно назвать неслыханною, и во главе которой онъ ставитъ великаго князя Константина Павловича, Наследника-Цесаревича, и канцлера графа Румянцова. Эта парт1я, какъ говоритъ романистъ, сильно распространившаяся въ высшихъ сферахъ армий, боялась Наполеона, видела въ немъ силу, въ себе слабость, и прямо высказывала это. Они говорили: „Ничего кроме горя, срама и погибели изъ всего этого не выйдетъ... одно, что намъ остается умнаго сделать, это заключить миръ, и какъ можно скорее, пока не выгнали насъ изъ Петербурга". Можно было безответственно называть и заставлять говорить по-своему князя Андрея Болконскаго, Безухова или Ростова, но безъ положительныхъ фактовъ ставить на сцену, какъ мы видели въ первыхъ томахъ, Кутузова, Багратиона, а теперь великаго князя Константина Павловича, Румянцова и другихъ, какъ мы увидимъ далее, едва ли позволительно какому бы то ни было талантливому автору. Можемъ заверить, что такой партии вовсе не существовало; то, что сказалъ Императоръ Александръ [14] въ рескрипте, посланномъ въ Петербургъ къ фельдмаршалу графу Салтыкову: „Я не положу оружия доколе ни единаго неприятельскаго воина не останется въ царстве Моемъ" было лозунгомъ России, и армии отъ прапорщика до генерала. Эти самыя слова поручено было Балашеву, отправленному Государемъ съ письмомъ къ Наполеону, заявить ему.
Разговоръ Наполеона съ Балашевымъ смешонъ: Наполеонъ является тутъ вполне какъ le bourgeois gentilhomme9) Мольера. То, что можно простить солдату Даву, то самое неизвинительно въ лице французскаго императора. Въ этомъ смысле и разсказывалъ Балашевъ свою поездку; но графъ Толстой постарался, какъ кажется, выказать унижение, которому подвергъ себя Балашевъ. Авторъ даже усугубилъ грубость Даву, не упомянувъ, что французский маршалъ предоставилъ въ его распоряжение свою квартиру, багажъ и адъютанта. Въ разговоре съ Наполеономъ Балашевъ былъ менее находчивъ чемъ князь Голицынъ въ Тильзите, однако сказалъ гордому властелину Франции, что онъ можетъ придти въ Москву чрезъ Полтаву. Надобно заметить, что Наполеонъ съ намерениемъ замедлялъ принять Балашева, и поручилъ Даву найти предлогъ продержать его, чтобъ не останавливать движений своихъ для разобщения нашихъ армий. Великий Князь Константинъ Павловичъ, о которомъ графъ Толстой говоритъ, что онъ не могъ забыть своего аустерлицкаго разочарования, где онъ, какъ на смотръ, выехалъ передъ гвардиею въ каске и колете, разсчитывая молодецки раздавить французовъ, попавъ неожиданно въ первую линию, насилу ушелъ въ общемъ смятении (что не совсемъ такъ: правда, онъ попалъ, но не неожиданно въ первую линию, а по милости австрийцевъ, ибо Великий Князь долженъ былъ тамъ найти уже князя Лихтенштейна, который пришелъ уже, какъ говорится, къ шапочному




9) мещанин во дворянстве (франц. Перевод братства).
8








разбору) — этотъ самый Великий Князь показалъ много стойкости: по его распоряжениямъ произведены были несколько блестящихъ атакъ, какъ пехотою, такъ и кавалериею. Подъ Аустерлицомъ онъ былъ совсемъ другимъ человекомъ, чемъ какимъ мы его видели при польскомъ возстании въ Варшаве... Но обращусь къ своему предмету. Я самъ былъ свидетелемъ, какъ, стоя съ генераломъ Ермоловымъ на нашей батарее, въ виду пылающаго Смоленска, при постепенно умолкающихъ пушечныхъ выстрелахъ, онъ [15] громко, но несправедливо, порицалъ Барклая, удаляющаго его во второй разъ изъ армии и не решающагося удерживать неприятеля: „онъ не хочетъ, чтобъ я съ вами служилъ — говорилъ Великий Князь — и разделялъ вашу славу и опасности". Кто зналъ канцлера Румянцова, тотъ также не вложитъ въ его уста, или въ его мысли, то, что высказалъ графъ Толстой. Присутствие Великаго Князя оказывалось вреднымъ въ главной квартире армии; онъ не только не былъ въ главе той партии, о которой говоритъ графъ Толстой, но находился въ главе порицателей Барклая, который не могъ устранить его отъ военныхъ совещаний, а между темъ Великий Князь, по своей неприязни къ Барклаю, громко критиковалъ все его распоряжения, и темъ нарушалъ тайну военныхъ советовъ. Надобно отдать справедливость Барклаю, что онъ ни мало не придерживался немецкой партии, которая и тогда, какъ въ 1805 году, едва не взяла верхъ въ военныхъ советахъ, куда Пфуль хотелъ внести элементы гофскригсрата. Нелегко было Барклаю отъ него избавиться, но безсмысленный Дрисский лагерь оказалъ ему эту услугу и похоронилъ Пфуля.
Описывая первыя действия въ эту кампанию павлоградскихъ гусаровъ подъ Островной (хотя этотъ полкъ находился въ это время въ армии графа Тормасова, что можно видеть изъ сохранившихся расписаний и изъ реляций Тормасова), авторъ романа представляетъ намъ разговоръ офицеровъ по случаю полученнаго известия изъ армии князя Багратиона, и, между прочимъ, объ упорномъ бое у Салтановской плотины, где Раевский явилъ теплый подвигъ патриотизма, который переходилъ тогда у насъ въ армии изъ устъ въ уста; когда Раевский, имея по сторонамъ, своихъ двухъ, едва входившихъ въ юношество, сыновей, вместе съ генераломъ Васильчиковымъ, впереди Смоленскаго полка, подъ сильнымъ картечнымъ огнемъ воодушевлялъ свои геройские ряды собственнымъ примеромъ. Одинъ изъ сыновей Раевскаго просилъ находившагося возле него подпрапорщика со знаменемъ передать ему знамя, и получилъ въ ответъ: „я самъ умею умирать!" Многие офицеры и нижние чины, получивъ по две раны и перевязавъ ихъ, опять шли на бой, какъ на пиръ. Посмотрите, какъ этотъ подвигъ осмеянъ въ романе графа Толстаго. Нельзя не выписать циническихъ словъ романиста: „во-первыхъ, на плотине, которую атаковали, должна была быть такая путаница и те[16]снота, что ежели Раевский и вывелъ сыновей, то это ни на кого не могло подействовать, кроме какъ человекъ на десять, которые были около его самаго, думалъ Ростовъ; остальные и не могли видеть, какъ и съ кемъ Раевский шелъ по плотине. Но и те, которые видели это, не могли очень одушевиться, потому что, что имъ было за дтъло до нтьжныхъ чувствъ Раевскаго, когда тутъ дтъло шло о собственной шкургъ?" Заметьте: два генерала, Раевский и Васильчиковъ, со всеми офицерами своего штаба, спешившись съ своихъ коней, идутъ въ голове Смоленскаго полка, и никто этого не видитъ, и никого это не одушевляетъ, потому, что всгъ думаютъ о своей шкургъ!..
Распространяясь объ ничтожной атаке павлоградцевъ (эту атаку надобно перенесть изъ сражения при Островне къ сражению Тормасова при Городечне (за которую эскадронный командиръ Ростовъ, конечно по опечатке, награжденъ орденомъ св. Георгия 3-й степени), и коснувшись уже военныхъ действий подъ Островною, не было ли естественнее русскому перу обрисовать молодецкия кавалерийския дела ариергарда графа Палена? Онъ закрывалъ опасное отступление 1-й армии среди белаго дня въ виду Наполеона, который принялъ это за перемену фронта, ибо, по дошедшимъ до него известиямъ, онъ былъ уверенъ, что мы готовимся принять генеральное сражение. И въ самомъ деле, Барклай решился на то: все диспозиции были уже сделаны вдоль речки Лучесы. Слушая пушечные




9








выстрелы сражающагося авангарда и глядя на застилаемый дымомъ горизонтъ, мы уже разсуждали съ нашей батареи, поставленной на небольшомъ возвышении, какъ мы будемъ обстреливать наступающия на насъ колонны, и расчитывали съ нашими фейерверкерами по глазомеру, какой пунктъ удобенъ для дальней и какой для ближней картечи, какъ вдругъ получили повеление сниматься съ позиции. Помню нашъ ропотъ... мы не знали обстоятельствъ. Барклай, котораго мы прозвали Фабиемъ-Медлителемъ, своею решимостью принять передъ Витебскомъ генеральное сражение, имея 80,000 противъ 150,000, предводимыхъ Наполеономъ, не походилъ тогда на Фабия. Привезенныя адьютантомъ князя Багратиона (княземъ Меншиковымъ) известия о неудаче его пройти чрезъ Могилевъ и о трудностяхъ, которыя ему предстоятъ для соединения съ 1-ю армиею въ Смоленске, решили главнокомандующаго на отступление после собраннаго имъ военнаго совета. На этомъ [17] совете Тучковъ 1-й предлагалъ оставаться на позиции до вечера. „Кто жъ поручится въ томъ, что мы еще до вечера не будемъ разбиты?" возразилъ Ермоловъ. — „Разве Наполеонъ обязался оставить насъ въ покое до ночи?" Помню также, что отступление наше въ виду французовъ было совершено въ такомъ строгомъ порядке, какъ бы это было подъ Краснымъ Селомъ. Чрезъ полчаса времени лесистое местоположение скрыло наше отступление отъ глазъ неприятеля. Чтобы не выводить Наполеона изъ заблуждения, приказано было оставить наши бивуаки въ томъ же виде, какъ они были, и поручено было казакамъ разложить на ночь костры, какъ бы вся армия тутъ находилась.
Опасение, чтобы Даву не занялъ Смоленска прежде Багратиона, ставила Барклая въ необходимость поспешать къ Смоленску форсированными маршами; онъ отрядилъ впереди себя корпусъ Дохтурова съ гвардиею, которому было предписано идти усиленными форсированными маршами, и, во что бы то ни стало удерживать Смоленскъ до прихода Барклая. Наша легкая батарея была въ авангарде Депрерадовича, и можно сказать, что мы, какъ было приказано, шли по-суворовски. На привалахъ предпочитали часа два заснуть, а ели на марше. Мы пришли подъ Смоленскъ въ глубокую темную ночь, и увидели по ту сторону Днепра огни бивуачныхъ костровъ. Не зная, чьи это бивуаки, нашихъ-ли или неприятеля, намъ не велено было раскладывать огней, хотя мы нуждались сварить кашу; немедленно были посланы казаки разведать истину. Часа черезъ два возвратились наши разъезды съ криками „ура!" Это былъ авангардъ князя Багратиона, и вмигъ запылали костры и началась ночная солдатская пирушка. Вскоре пришелъ весь корпусъ Дохтурова. На другой день къ вечеру пришла и вся 1-я западная армия.
Можно ли читать безъ глубокаго чувства оскорбления не только намъ, знавшимъ Багратиона, да и темъ, которые знаютъ его геройский характеръ по истории, то, что позволилъ себе написать о немъ графъ Толстой? Всемъ известно, что Багратионъ былъ противныхъ мнений съ Барклаемъ, что онъ и письменно, и словесно укорялъ его въ ретираде, что онъ считалъ его немцемъ; но самъ-то Багратионъ считалъ себя вполне русскимъ, и могъ ли этотъ доблестный воинъ решиться изъ нелюбви своей къ Барклаю заслужить себе название изменника, избегая съ умысломъ, какъ то говоритъ графъ Толстой, присоединиться съ своей армией къ Барклаю!.. Могъ ли [18] думать Багратионъ, что за все, принесенныя имъ жертвы отечеству своею кровью, геройский прахъ его будетъ потревоженъ такимъ неслыханнымъ нареканиемъ? Будемъ надеяться, что только въ одномъ романе графа Толстаго можемъ мы встретиться съ подобными оценками мужей нашей отечественной славы и что наши молодые воины, руководясь светочемъ военныхъ летописей, къ которымъ мы ихъ обращаемъ, будутъ съ благоговениемъ произносить такия имена, какъ Багратионъ.
Соединясь подъ Смоленскомъ съ армиею Барклая, Багратионъ съ нимъ искренно примирился, когда оба главнокомандующие выяснили другъ другу причины своихъ действий и разномыслш. Характеръ князя Багратиона былъ слишкомъ откровенный, а потому, объезжая вместе съ Барклаемъ ряды его армии, которую тотъ ему представилъ, онъ бы не сталъ несколько разъ протягивать ему руку въ виду всего войска, чему я былъ самовидцемъ.




10








Но вскоре после того они опять разладили. Багратюнъ былъ (какъ я думаю) совершенно правъ: это произошло за отмену наступательнаго движения къ Рудне, когда Наполеонъ, находясь въ Витебске, разобщилъ свои силы. И действительно, тогда все обещало намъ успехъ. Мы подходили уже къ Рудне, какъ вдругъ движение было приостановлено, и, наконецъ, совсемъ отменено, несмотря на то, что даже действия были уже начаты. Платовъ разбилъ подъ Инковомъ кавалерийскую дивизию Себастиани, и еслибъ Барклай не сделалъ безполезной дневки и быстро направился на Витебскъ, то онъ напалъ бы на неприятеля совершенно въ расплохъ. Самый добросовестный писатель о войне 1812 г. Шамбрэ говоритъ, что движение на Рудню было отлично обдумано, и обещало успехъ; но онъ же говоритъ, что корпуса, противъ которыхъ предстояло Барклаю сражаться, были сильнее его, что успехъ не избавилъ бы его отъ своего противника, а неудача могла бы навлечь большия бедствия на Россию. Какъ бы то ни было, после этого Багратионъ, только подъ Бородиномъ, смертельно раненый, будучи свидетелемъ геройскихъ подвиговъ Барклая во время битвы, въ то время, какъ докторъ Виллие перевязывалъ ему рану, увидевъ раненаго Барклаева адьютанта Левенштерна, подозвалъ его къ себе и поручилъ ему уверить Барклая въ своемъ искреннемъ уважении (10).
А какъ же это, по словамъ романиста, „Французы наткну[19]лись на дивизию Неверовскаго", тогда какъ князь Багратюнъ, соединясь въ Смоленске съ Барклаемъ, немедленно отрядилъ дивизию Неверовскаго для наблюдения пути изъ Орши въ Смоленскъ?.. Французы не могли не наткнуться на Неверовскаго. И кто-же на него наткнулся? Мюратъ съ кавалерийскими корпусами Груши, Нансути и Монбрёна, и наступающия вследъ за ними пехотныя колонны корпуса маршала Нея.
Конечно, романистъ не историкъ, и можетъ приводить только те обстоятельства, которыя касаются его героевъ; вероятно оттого онъ ни слова не сказалъ о славныхъ для русскаго оружия битвахъ графа Витгенштейна, о его победе подъ Клястицами, о победахъ подъ Кобриномъ и Городечною Тормасова, и даже о поражении генерала Себастиани казацкими полками атамана Платова при Молевомъ Болоте у Инкова. А это сражение входитъ уже въ кругъ военныхъ действий около Смоленска и авторъ очерчиваетъ общий ходъ делъ кампании, даже говоритъ о сражении на Салтановской плотине... Какъ же, назвавъ Неверовскаго, онъ не нашелъ ничего сказать другаго, какъ то, что мы привели? Подвигъ Неверовскаго всеми военными писателями, какъ нашими, такъ и иностранными, ставится какъ блистательный и достопамятный примеръ превосходства хорошо обученой пехоты, предводимой искуснымъ начальникомъ; это говоритъ и Шамбрэ, прибавляя, что все усиленныя атаки французской кавалерии (которыхъ было сорокъ) остались тщетными. Я помню съ какимъ энтузиазмомъ мы смотрели на Неверовскаго и на остатокъ его молодецкой дивизии, присоединившейся къ армии.
Коснувшись Смоленска, мы остановимся покуда на этомъ предмете. Изъ всехъ обстоятельствъ видно, что планъ действий Барклая былъ имъ уже обдуманъ и решенъ, и что те же причины, по которымъ онъ отменилъ наступление къ Рудне, заставили его не отстаивать Смоленска. Барклай, не считая еще армию Наполеона достаточно ослабленною, руководствовался правиломъ: не делать того, что желаетъ противникъ, т. е. до поры до времени не вступать въ генеральное сражение, котораго такъ добивался Наполеонъ. Одинъ только графъ Толстой говоритъ, будто Наполеонъ очень лгъниво искалъ сраженья — за то его статья объ этомъ предмете походитъ на шутку. Онъ говоритъ, между прочимъ, что „въ историческихъ сочинешяхъ о [20] 1812 годе, авторы-французы очень любятъ говорить о томъ, какъ Наполеонъ чувствовалъ опасность растяжения своей линии, какъ онъ искалъ сражения, какъ маршалы его советовали ему остановиться въ Смоленске" и проч. Итакъ мы должны верить, что графъ Толстой гораздо лучше, чемъ французские исторические писатели и маршалы, знаетъ, чего хотелъ и что думалъ Наполеонъ! Графъ Сегюръ оставилъ намъ весьма




10) Данилевскш, II. 240




11








любопытный разсказъ совещаня Наполеона въ Смоленске съ маршаломъ Вертье, съ генералами Мутономъ, Коленкуромъ, Дюрокомъ и министромъ статсъ-секретаремъ Дарю. Когда они отклоняли его идти далее Смоленска, онъ воскликнулъ: „я самъ не разъ говорилъ, что война съ Испашею и съ Росаею какъ две язвы точатъ Францию, я самъ желаю мира; но чтобы подписать миръ надобно быть двумъ, а я одинъ!.." Это былъ уже крикъ отчаяня! Графъ Толстой говоритъ намъ, будто „Наполеонъ началъ войну съ Россией потому, что не могъ не приехать въ Дрезденъ, не могъ не отуманиться почестями, не могъ не надеть польскаго мундира, не поддаться предприимчивому впечатлению июньскаго утра, не могъ воздержаться отъ гнева на Куракина и Балашева. Александръ отказался отъ всехъ переговоровъ, потому что лично чувствовалъ себя оскорбленнымъ. Барклай старался наилучшимъ образомъ управлять армией для того, чтобы исполнить свой долгъ и заслужить славу великаго полководца. Ростовъ поскакалъ въ атаку на французовъ потому, что не могъ удержаться отъ желания проскакаться по вольному полю... " Но мы удержимся оценивать подобныя разсужденгя, которыми преисполненъ романъ графа Толстаго, по которымъ и Юлий Цезарь, и Наполеонъ, и Суворовъ, и все полководцы обязаны своими победами впечатлениямъ хорошей или дурной погоды, или, какъ Ростовъ, желаниемъ поратовать по избранному ими полю!..
Какия вдохновительныя картины для пера писателя и для кисти художника представляютъ намъ даже оффицияльныя реляции о геройскихъ битвахъ подъ стенами Смоленска: Раевскаго, Дохтурова, Паскевича, Неверовскаго, этихъ Аяксовъ, Ахилессовъ, Диомедовъ, Гекторовъ нашей армии, на которыя мы съ завистью глядели съ противоположного берега Днепра, и куда мы иногда урывались, чтобы познакомиться со свистомъ пуль и ядеръ, и съ молодечествомъ нашихъ воиновъ... А эта процессия, накануне праздника Преображения Господня съ ико[21]ною Смоленской Божией Матери, несомою съ фонарями, подъ громомъ борящейся артиллерии, при свете пылающаго Смоленска, иконы нашедшей себе убежище въ зарядномъ ящике батарейной роты полковника Глухова, и которая съ того времени сопутствовала нашей армии во всю кампанию до возврата Ея опять въ свою святыню, но уже по трупамъ разгромленныхъ ея враговъ... Наполеонъ въ своемъ 13 бюллетене написалъ следуюпця зверскя строки, достойныя Аттилы: „Au milieu d'une belle nuit d'aout, Smolensk offrait aux yeux des Francais le spectacle qu'offre aux habitants de Naples une eruption du Vesuve". 11) Но полюбилась ли ему такая eruption 12) въ Москве?
Какие животрепещущие эпизоды представляются намъ въ боковомъ движении Барклаевой армии вдоль праваго берега Днепра, для выхода на большую московскую дорогу, для соединения съ геройскою армиею, подвизавшеюся подъ стенами Смоленска. Кто могъ забыть изъ насъ, очевидцевъ, которыхъ осталось уже такъ мало, этотъ опасный маршъ армии въ мрачную ночь по проселочной дороге, съ артиллериею, отъ Смоленска къ Соловьевой переправе, куда шелъ Багратионъ левымъ берегомъ Днепра?.. Барклай выбралъ ночь и проселочныя дороги (тогда какъ большая дорога шла частию вдоль Днепра), для того, чтобы скрыть свое движение, а генияльный Наполеонъ, очарованный вступлениемъ въ разрушенный Смоленскъ, который не былъ взятъ, но оставленъ нами, выпустилъ изъ виду и Багратиона и Барклая, котораго могъ бы отрезать отъ 2-й армии, выйдя прежде его на московскую дорогу, опрокинувъ слабый арриергардъ Багратиона, охранявший этотъ путь со смоленской дороги. И даже арриергардъ, по недоразумению, снялся съ позиции прежде, чемъ пришелъ къ нему на смену отрядъ 1-й армии. Въ этотъ знаменитый день Тучковъ 3-й оказалъ обеимъ армиямъ незабвенную услугу. Выйдя на большую дорогу и узнавъ, что арриергардъ князя Багратиона, подъ командою князя Горчакова, сошелъ со смоленской дороги, соединяющейся съ московскою, и что ежеминутно можетъ показаться на ней ничемъ не удерживаемый




11) Посреди прекрасной августовской ночи Смоленск явил глазам французов спектакль, подобный разыгравшемуся перед неаполитанцами при извержении Везувия (франц. Перевод братства).
12) извержение (франц. Перевод братства).




12








неприятель, идущий на перерезъ Барклаю, онъ своротилъ съ московской дороги, и вместо того, чтобы по назначению идти впередъ, обратился назадъ по смоленской дороге. Действительно, вскоре открывъ передовую цепь корпуса маршала Жюно, онъ приготовился къ бою на [22] искусно выбранной позиции. Всемъ известно упорное сражение, начавшееся съ отряда Тучкова 3-го у Валутиной горы и кончившееся при Лубине, когда со стороны неприятеля къ корпусу Жюно присоединились Ней, Мюратъ и дивизия корпуса Даву, а къ Тучкову 3-му, геройски отстоявшему все первые напоры непр1ятеля съ 5,000 противъ 20,000, — корпуса Тучкова 1-го, Уварова и графа Остермана. Въ то время Наполеонъ прохлаждался въ Смоленске, и только на другой день приехалъ въ карете полюбоваться покрытымъ трупами 6,000 французовъ полемъ сражен1я, и излить гневъ на Жюно, хотя другие маршалы посылали ему сказать съ поля сражения, что оно принимаетъ более и более важные размеры. Межъ темъ Барклай, прибывший въ самомъ начале сражения, достигъ своей цели, и обе армии опять пошли рука въ руку по дороге къ Дорогобужу. Идя всю ночь съ 6-го на 7-е августа проселочною дорогою, исправляя мосты, вытаскивая изъ грязи завязавшую артиллерию, мы рано по утру начали уже слышать вправо отъ насъ пушечные выстрелы, более и более учащавшиеся, то ближе, то дальше отъ насъ, по мере сближения дорогъ. Мы чувствовали всю опасность нашего положения, если бы войска Тучкова и пришедшия къ нему на помощь не восторжествовали надъ усилиями неприятеля.
Известно, что храбрый генералъ Тучковъ, въ конце Лубинскаго сражения, израненный, попался въ пленъ, былъ принятъ Наполеономъ и имелъ съ нимъ разговоръ. Приемъ, сделанный Тучкову, былъ уже совсемъ не тотъ, каковъ былъ сделанъ Балашеву и фанфаронство Наполеона значительно упало. Онъ почувствовалъ, что онъ въ России, а не въ Польше; отъ Вильны до Смоленска русский штыкъ успелъ уже разгуляться въ его рядахъ, тутъ уже были одни русские, безъ любезныхъ союзниковъ нашихъ австрийцевъ. Тутъ онъ уже самъ предлагаетъ заключить миръ... Замечательны его слова: „Скоро ли вы дадите сражение, или будете все отступать?"
Мы не ставили бы на видъ автору романа главные военные эпизоды нашей славной войны 1812 года, если бы онъ не выходилъ изъ рамки романа, не вставлялъ въ нее военные эпизоды, облекая ихъ стратегическими разсуждениями, рисуя боевыя диспозиции, и даже планы баталий, давая всему этому характеръ исторический, и темъ вводя невольно въ заблуждение, [23] конечно не военныхъ, но общество гражданское, гораздо более многочисленное и которому, не менее какъ и военнымъ, дорога слава нашей армии. Но какое сословие пощажено въ романе графа Толстаго? Мы видели, какъ онъ обрисовывалъ нашихъ полководцевъ и нашу армию; посмотрите теперь, что такое у него наши дворяне, купечество и наши крестьяне. Прочтите, какъ онъ описываетъ дворянское и купеческое собрание въ Москве при встрече Государя, прибывшаго изъ Смоленска съ воззваниемъ къ Своему народу. Эти сословия въ романе графа Толстаго суть не иное что, какъ Панургово стадо, где, по мановению Ростопчина, плешивые вельможи-старики и беззубые сенаторы, проводившие жизнь съ шутами и за бостономъ, поддакивали и подписывали все, что имъ укажутъ. Не одно симбирское дворянство, а дворянство всей России исполнило не на словахъ, а на деле то, что было имъ определено: „Внимая гласу Монаршаго воззвания по случаю нашествия на отечество наше неприятелей, дворянство единогласно изъявило желание, оставя женъ и детей своихъ, препоясаться всемъ до единаго и идти защищать веру, Царя и домы, не щадя живота своего". Еще остались дети техъ плешивыхъ стариковъ-вельможъ и беззубыхъ сенаторовъ, которыя также теперь беззубые и плешивые, но которыя помнятъ, какъ ихъ отцы и матери посылали ихъ еще юношами одного на смену другаго, когда первый возвращался на костыляхъ, или совсемъ не возвращался, положивъ свои кости на поле битвы, и какъ ихъ отцы, хотя плешивые, но помнившие Румянцова и Суворова, сами становились въ главе ополчений. Ихъ имена остались еще и останутся въ нашихъ летописяхъ




13








въ укоръ ихъ насмешникамъ (13). Тамъ можно также прочесть, что делали тогда толстые откупщики и узкобородые съ желтымъ лицемъ головы, кричавийе: и жизнь и имущество возьми Ваше Величество!
Въ романе графа Толстаго, при описании осады Смоленска является очень симпатичное лицо Алпатыча; но жаль, что при этомъ случае не нашлось словъ у автора, съ темъ же талантомъ, съ какимъ описаны имъ патетическия сцены въ Лысыхъ горахъ, противупоставить бунту въ селе Богучарове (который, если это не вымыселъ, едва ли не есть случай единственный), подвигъ самоотвержения всехъ сословий Смолянъ, [24] на которыхъ преимущественно обрушилась внезапно вся тягота войны. Высокий подвигъ Энгельгардта и Шубина, которые были разстрелены французами у Малоховскихъ воротъ во рву за то, что не хотели принять у нихъ административную должность и сделать воззвание своимъ крестьянамъ, чтобы те повиновались чуждой власти, могъ бы украсить патриотический романъ. Этотъ высокий подвигъ смоленскихъ дворянъ, въ то время переходивший изъ устъ въ уста, пройденъ молчаниемъ; однако онъ не забытъ у Смолянъ, поставившихъ Энгельгардту и Шубину памятники на томъ самомъ месте, где они разстрелены.
Картины пожара и разрушения Смоленска, и геройскихъ битвъ нашихъ войскъ подъ стенами его, глубоко напечатлелись въ нашемъ воображении и следовали за нами во время медленнаго отступления нашего къ Дорогобужу. Отъ всего этого у насъ накипело на сердце какое-то ожесточение противъ делаемыхъ распоряжений, и это ожесточение безпрестанно усугублялось, особенно при виде длинныхъ обозовъ несчастныхъ жителей Смоленска и окрестныхъ селъ съ женами и грудными детьми. Хотя обозы часто загорожали пути войску, но оно, обыкновенно нетерпеливое въ такихъ случаяхъ, тутъ съ особеннымъ уважениемъ раздвигалось передъ ними, даже артиллерия принимала въ стороны, и солдаты пособляли выпроваживать крестьянаая телеги. Часто подходили солдаты къ верстамъ, читая на нихъ: отъ Москвы 310 или столько-то верстъ, и уже чего тутъ не говорили!.. Это было замечено, и версты были заранее свозимы съ дороги.
Отступление нашей армии подобилось тогда отступлению льва передъ неодолимою силою, но готовящагося и выискивающаго только минуту, чтобъ ринуться на врага. Сначала Платовъ, потомъ Баговутъ и Коновницынъ своими ариергардами держали въ почтении наступающаго неприятеля, межъ темъ какъ делались распоряжения къ приисканию удобной позиции для общей битвы, которая сделалась уже необходимостью. Ропотъ утихалъ, потому что все видели и чувствовали, что настаютъ торжественные дни кровавой развязки и отмщения. А графъ Толстой спрашиваетъ: для чего было дано Бородинское сражение? — и говоритъ, что оно ни для французовъ, ни для русскихъ не имело смысла!
Все позиции: при Дорогобуже, при Вязьме, при Цареве-Займище, которыя были попеременно избираемы, были отвер[25]гаемы, какъ бы недостойныя готовящейся гигантской битвы! По оставлении нами Вязьмы, городъ былъ зажженъ со всехъ концовъ самими жителями, которые присоединились къ армии, какъ бы поощряя ее на мщение; но оно уже было готово въ сердце каждаго солдата: поощрение было не нужно.
Въ Царево-Займище прибылъ князь Кутузовъ и принялъ главное начальство надъ армиями. И это уже въ 147 верстахъ отъ Москвы!.. Мы опять имеемъ передъ глазами нашего знаменитаго Ксенофонта, и съ нимъ опять Багратионъ, Милорадовичъ, Дохтуровъ, тутъ же и нашъ истинный Фабий, Барклай, понесший столько язвительныхъ укоровъ отъ армии, тотъ, съ которымъ эта армия должна была черезъ несколько дней торжественно примириться на славныхъ поляхъ Бородина. Сохранилась легенда — мы, гвардейцы, этого не видели, а намъ тогда разсказывали — будто бы въ то время, когда Кутузовъ объезжалъ армию, орелъ пролетелъ надъ его головою, и что, когда ему это заметили, онъ снялъ свою фуражку при заявляемомъ ему победномъ предзнаменовании.




13) Михайловскш-Данилевскш и Богдановичъ въ исторш отечественной войны посвятили особыя главы этому предмету, но они не исчерпали еще все источники.




14








Графъ Толстой разсказываетъ намъ, какъ князь Кутузовъ, принимая въ Цареве-Займище армию, былъ более занятъ чтенгемъ романа г-жи Жанлисъ „Les Chevaliers du Cygne",14) чемъ докладомъ дежурнаго генерала. Всякий, кто помнитъ Кутузова, знаетъ, что онъ, вышедши изъ школы Суворова, любилъ принимать его замашки и странности, не только передъ солдатами, но и передъ своими окружающими. Конечно, тотъ, кто сообщилъ графу Толстому этотъ пикантный анекдотъ, буде онъ достоверенъ, либо не зналъ, либо не понималъ Кутузова. И есть ли какое вероятие, что-бы Кутузовъ, ехавший прямо изъ Петербурга, напутствуемый своимъ монархомъ, всемъ населениемъ столицы, а въ продолжение пути всемъ народомъ, когда уже неприятель проникъ въ сердце России, а онъ, съ прибытиемъ въ Царево-Займище, видя передъ собою все армии Наполеона и находясь накануне решительной, ужасной битвы, имелъ бы время не только читать, но и думать о романе г-жи Жанлисъ, съ которымъ онъ попалъ въ романъ графа Толстаго?!! Тутъ же мы видимъ нашего знаменитаго партизана Дениса Давыдова, котораго мы долго не хотели узнавать въ старомъ, усатомъ, пьяномъ лице буяна Денисова. Могу заверить графа Толстаго, что Денисъ Давыдовъ, котораго я хорошо зналъ, хотя и былъ усатъ, но былъ тогда въ цвете возму[26]жалыхъ летъ, и что лицо его было ни старое, ни пьяное, и что онъ всегда принадлежалъ къ кругу высшаго общества.
Кутузовъ осматривалъ вместе съ Барклаемъ позицию при Цареве-Займище, но по общемъ обсуждении съ другими генералами, снялся съ этой позиции, и, пройдя Колоцкий монастырь, 22-го августа сталъ на поляхъ Бородина... Мы почувствовали, что мы наконецъ стоимъ...
Войска, по мере того, какъ подходили, выстраивались на предварительно назначенныхъ имъ местахъ, и когда мы подошли, уже почти на всехъ гребняхъ возвышенной площади этой местности сверкали сталь штыковъ и медь орудий и разносились слитые голоса полчищъ и ржание коней. Мы не имели времени оглядеться въ первый день, усталые отъ похода и занятые размещениемъ орудий, коновязи, обоза и, наконецъ, своихъ бивуаковъ (15); намъ казалось, что мы пришли какъ бы на стоянку. И подлинно: для сколькихъ тысячъ изъ насъ это место сделалось вечною стоянкою.
На другой день мы имели время ознакомиться съ местностгю, она была живописна. Я выезжалъ сначала на ближнее возвышение, где стояла срытая деревня Горки; тамъ было уже сделано полевое укрепление, въ которое становилась часть батарейной роты знакомаго намъ полковника Дитрихса, а влево отъ нея рисовался курганъ, образовавший центръ позиции. Съ возвышения Горокъ развертывался видъ на всю позицию, вдоль которой у подошвы холмовъ просветливала извилистая речка Колоча; виденъ былъ и мостъ черезъ нее, ведущий къ селу Бородину, за которымъ въ конце горизонта высился Колоцкий монастырь. Следуя вдоль высотъ вправо отъ Горокъ, тянулся нашъ правый флангъ къ невидной оттуда Москве-реке, которой название неожиданно и грустно меня поразило: все какъ-то не верилось, что мы такъ близки къ Москве.
Влево отъ Горокъ начиналась центральная наша позиция до оврага деревни Семеновской, откуда начинался нашъ левый флангъ, упиравшийся въ редутъ, сооруженный до нашего прибыт1я на срытой деревне Шевардино, за которой виднелся лесъ. Этотъ редутъ отделялся сзади глубокою лощиною отъ возвышенной местности, на которой стояла деревня Семеновская; это былъ передовой постъ нашего леваго фланга, котораго позиция была видимо слабее не только праваго фланга, са[27]маго сильнаго по крутизне доступовъ къ нему, но и центра, и онъ могъ быть обойденъ черезъ прилегающий къ Шевардинскому редуту лесъ, сквозь который пробегала старая смоленская дорога, охраняемая у деревни Утицы корпусомъ Тучкова 1-го. Такова была первоначальная наша диспозиция. Впоследствии Ермоловъ разъяснилъ генералу Ратчу, что наша боевая линия должна была составлять




14) "Кавалеры Лебедя" или "Всадники Лебедя". (француз. Перевод братства).
15) Я былъ тогда прапорщикомъ гвардейской артилерш во второй легкой роте.




15








прямую линию, почти паралельную теченю речки Колочи (16); но Ермоловъ пишетъ въ своихъ запискахъ, что Кутузовъ, обозревая позицию, приказалъ отслонить отъ редута левое крыло такъ, чтобы глубокая лощина пролегала передъ его фронтомъ. Должно заметить, что эта глубокая лощина представляла большия неудобства для сообщений на левомъ фланге и что сделанною переменою конечность линии избегала внезапныхъ атакъ скрывающагося въ лесу неприятеля, устраняла возможность быть обойденною, и, что особенно важно, — сближала сообщения князя Багратиона съ Тучковымъ, которые могли помогать одинъ другому, что и действительно произошло, какъ увидимъ; но эта же самая перемена, перегнувъ нашу линию, конечно дала неприятелю выгоду продольныхъ выстреловъ, и мы это на себе испытали. Я былъ и на центральномъ кургане, который считался ключемъ позиции; но на немъ еще не были тогда поставлены орудия, ибо земляныя укрепления не были еще кончены, и тамъ кипела работа съ помощью ополченцевъ. Необыкновенное оживление проявлялось какъ бы передъ большимъ праздникомъ во всехъ рядахъ войскъ. Въ пехоте чистили ружья, обновляли кремни; въ кавалерии холили лошадей, осматривали подпруги, точили сабли; въ артилерии тоже холение лошадей, обновление постромокъ, смазка колесъ, осмотръ орудий, протравка запаловъ, приемка снарядовъ — все предвещало конецъ давнимъ ожидашямъ армии!
Настало, 24-е число. Уже часу въ четвертомъ пополудни слышны были какъ бы дальние громовые раскаты — это были пушечные разговоры за Колоцкимъ монастыремъ нашего ариергарда, подъ командою Коновницына, съ французскою армиею, наваливавшеюся на него. Все позиции наши на правомъ фланге и въ центре были уже заняты; но полевыя укрепления не были еще везде докончены, особенно на левомъ фланге, всего более угрожаемомъ, и который, по этому самому, какъ [28] всегда делалось, былъ порученъ князю Багратиону. Тамъ и дислокация войскъ не была еще кончена. Затихший сначала гулъ пушечныхъ выстреловъ къ вечеру возобновился въ отдельныхъ звукахъ, и вследъ за темъ можно было уже различать дробные перекаты ружейной пальбы и дымные клубы. Вскоре неприятель былъ почти передъ нами, направляясь къ Шевардинскому редуту, котораго оборона была поручена князю Горчакову: у него были дивизии Неверовскаго и Паскевича. Бой подъ Шевардиномъ, происходивший уже въ виду нашей позиции, былъ вызванъ темъ, что неприятель, заметивъ наши передвижения, хотелъ имъ воспрепятствовать. Этотъ бой принялъ значительные размеры; у насъ не ожидали столь скораго напора французской армии. Надобно было отстаивать редутъ, пока диспозиция нашего леваго фланга, у деревни Семеновской, будетъ приведена къ окончанию. Редутъ, несколько разъ штурмованный французами и отбиваемый, былъ отданъ французамъ только съ наступившею темною ночью. Уронъ съ обеихъ сторонъ былъ значительный; мы обменялись съ неприятелемъ несколькими пушками. Нельзя не пожалеть, что редутъ былъ защищаемъ долее чемъ это требовалось, ибо онъ сделался уже, какъ сказалъ Ермоловъ, совершенно для насъ безполезнымъ после изменения нашей позиции и после того какъ дислокация войскъ на левомъ фланге была приведена къ окончанию, и также потому, что онъ находился отъ насъ далее пушечнаго выстрела. Редутъ не былъ взятъ и остался за нами, но главнокомандующий велелъ его покинуть. После этого кроваваго вечера, огни бивуаковъ показали намъ на противоположной стороне длинный рядъ прибывшихъ французскихъ полчищъ.
Я пробирался въ этотъ вечеръ въ батарейную роту графа Аракчеева, которою командовалъ полковникъ Романъ Максимовичъ Таубе. Онъ былъ ко мне особенно добръ, и я, думая, что мы уже находимся накануне битвы, несъ ему подарокъ: онъ заметилъ у меня отличную булатную саблю, которую мне подарилъ мой отецъ вместе съ ятаганомъ, полученныя имъ отъ генералъ-отъ-инфантерш князя Сергея Федоровича Голицына изъ отбитыхъ у турокъ подъ Мачинымъ. Таубе давно упрашивалъ меня уступить ему саблю, говоря: „ты, мой другъ, командуешь двумя орудиями, а у меня ихъ все двенадцать; я верхомъ,




16) „Артилершскш Журналъ" 1861 года, ноябрь, стр. 840.

[Андрей ДобрМир]

а ты пеший; ты можешь и со шпаженкой [29] управиться, да къ тому же у тебя ятаганъ". Таубе, израненный ветеранъ, украшенный уже Георгиевскимъ Крестомъ за прусскую кампанию, очень былъ тронутъ моимъ подаркомъ. Тутъ собрались за чаемъ все офицеры батареи. Нельзя не вспомнить одного обстоятельства: кажется, Глуховъ, обратясь къ Павлову, который былъ его землякъ, сказалъ: „а что, любезный другъ, если насъ завтра ранятъ, а не убьютъ, то мы отдохнемъ въ деревне твоей матушки?" „Такъ, мой любезный", отвечалъ Павловъ, „ты можетъ быть отдохнешь тамъ, а я здесь!" Такъ и случилось. Когда я прощался съ ними, при неумолкаемыхъ выстрелахъ у Шевардина — съ последнимъ на веки — Таубе вынулъ свои часы и сказалъ мне: „не знаю чьи часы лучше, твои или мои; но я хочу съ тобою обменяться, чтобы ты имелъ у себя память обо мне — только я не могу разстаться съ цепочкой". Надобно сказать, что у него на этой цепочке висела обделанная въ золотую печать вынутая изъ его тела фридландская пуля; отцепляя свою цепочку, онъ прибавилъ: „я никогда не выходилъ целъ изъ дела"... Обменявшись часами и нежно обнявшись съ нимъ и съ другими моими товарищами, я возвратился на свои бивуаки во 2-ю легкую роту. Я нашелъ у насъ въ гостяхъ капитана Вельяминова и штабсъ-капитана Ладыгина, которые только что возвратились со Столыпинымъ изъ-подъ Шевардина. Они были въ стрелковой цепи и разсказывали про ловкость французскихъ стрелковъ, которые, перестреливаясь, находились въ безпрестанномъ движении, не представляя собою цели неприятелю. Ладыгинъ, Столыпинъ и Таубе были моими пестунами.
Прочитавъ живыя и увлекательныя страницы генерала Ратча о действияхъ нашей гвардейской артилерш, я беру у него приведенный имъ советъ Фридриха Великаго: „aimez les details",17) будучи уверенъ, что меня не упрекнутъ за то, что я, при разборе романа графа Толстаго, увлекся въ лишния подробности, невольно пробудившияся во мне при воспоминании о славныхъ дняхъ нашей армии.
Вопреки моимъ ожиданиямъ, следующий день 25-го августа прошелъ миролюбиво для обеихъ армий; но насъ придвинули еще ближе къ боевой линии. Хотя мы составляли третью линию, однако мы знали, что уже находимся подъ выстрелами.
Глубоко-трогательное зрелище происходило въ этотъ день, когда образъ Смоленской Божйей Матери, при церковномъ ше[30]ствш и съ молебнымъ пентемъ, былъ обносимъ по рядамъ армии въ сопровождении несколькихъ взводовъ пехоты, съ киверами въ рукахъ и съ ружьями на молитву. Теплое религиозное чувство привело въ движение все войско; толпы солдатъ и ратниковъ повергались на землю и безпрестанно преграждали торжественное шествие: все желали, хотя коснуться иконы; съ жадностию прислушивались къ молебному пению, которое для многихъ изъ нихъ делалось панихидою, — они это знали, и на многихъ ратникахъ, у которыхъ на шапкахъ сияли кресты, были надеты белыя рубашки. Вся наша армия походила тогда на армию крестоносцевъ, и, конечно, наши противники были не лучше мусульманъ: те призывали Аллаха, а у французовъ имя Божие едва-ли было у кого на устахъ. Кутузовъ помолился предъ иконою и объехалъ всю армию, громко приветствуемый ею.
Я былъ посланъ въ этотъ день для ознакомления съ местностью нашихъ парковъ и ординарцемъ для принятия приказаний начальника всей артилерии, графа Кутайсова. Вотъ что велелъ онъ мне, уже вечеромъ, передать моимъ товарищамъ: „подтвердите отъ меня во всехъ ротахъ, чтобъ оне съ позиций не снимались, пока неприятель не сядетъ верхомъ на пушки, сказать командирамъ и всемъ гг. офицерамъ, что, только отважно держась на самомъ близкомъ картечномъ выстреле, можно достигнуть того, чтобы неприятелю не уступитъ ни шагу нашей позиции; артилерия должна жертвовать собою. Пусть возьмутъ васъ съ орудиями, но последний картечный выстрелъ выпустите въ упоръ. Если бъ за всемъ этимъ батарея и была взята, хотя можно почти поручиться въ противномъ, то она уже вполне искупила потерю орудий". Эти знаменательныя слова графа Кутайсова сделались его духовнымъ завещаниемъ артилерии, и, конечно, его приказания были на следующий день




17) любите подробности (франц.)
17








буквально исполнены.
Мы поздно полегли спать не раздеваясь, не помышляя, что несколько сотъ жерлъ неприятельскихъ орудий смотрятъ уже на насъ съ противной стороны, ожидая разсвета. Ночь была свежая и ясная. Самый крепкий и приятный сонъ нашъ на заре былъ внезапно прерванъ ружейными перекатами: это была атака на гвардейскихъ егерей въ Бородине, и почти вследъ за темъ заревела артиллер1я и слилась въ одинъ громовый гулъ. „Становись!" раздалось по рядамъ... Быстро при[31]пряжены были лошади къ орудиямъ и заряднымъ ящикамъ. Несколько ядеръ съ визгомъ шмыгнуло уже мимо насъ; не смотря на то, чайникъ кипелъ, и намъ, уже стоявшимъ въ строю, поднесли несколько стакановъ чаю съ ржаными сухарями. Солдаты тоже что-то закусывали, а стоявший возле меня бомбардиръ наливалъ въ крышку своей манерки обычную порцию водки; увидавъ, что я на него смотрю, онъ сказалъ: „извините, ваше благородие, день дологъ, и, конечно, до ночи мы ничего не перекусимъ".
Къ намъ примыкалъ Преображенский полкъ; несколько офицеровъ этого полка собрались вместе съ нами впереди нашей батареи, разсуждая о начавшейся битве. Свистъ ядеръ учащался, и мы, т. е. новички, отвесили имъ несколько поклоновъ, чему подражали и некоторые солдаты; но видя, что учтивость наша ни къ чему не ведетъ, и получивъ замечание старыхъ бойцовъ не кланяться, сделались уже горды. Разговоры наши заметно были серьезны; всякий чувствовалъ, что онъ стоитъ на рубеже вечности. Я заметилъ, что даже наши ретивые кони, которые сначала, при свисте ядеръ, ржали и рвались, вскоре сделались смирны какъ ягнята. Завидя медленно катящееся къ намъ ядро, я разсеянно хотелъ его толкнуть ногой, какъ вдругъ кто-то порывисто отдернулъ меня назадъ: это былъ капитанъ Преображенскаго полка графъ Полиньякъ, мой петербургский знакомецъ: „что вы это делаете", воскликнулъ онъ, „какъ же это вы, артиллеристъ, забываете, что даже такия ядра, по закону вращения около своей оси, не теряютъ своей силы; оно могло оторвать вамъ ногу!" Я нежно поблагодарилъ его за урокъ. Преображенцы вскоре насъ оставили; у нихъ уже начались некоторыя кровавыя сцены. Мы узнали, что полковникъ Баранцевъ, который часто утешалъ насъ своею гитарою, наигрывая своего сочинения романсъ:
Девицы, если не хотите, Подвергнуться любви бедамъ
бывший тогда въ большомъ ходу, объезжая свой баталионъ, былъ перерванъ ядромъ. Мы разместились по орудиямъ. Первою жертвою въ моемъ взводе (я командовалъ 11-мъ и 12-мъ орудиями) была ящичная лошадь. Медленно текли часы, особенно при свисте ядеръ; я прилегъ на свое фланговое 12-е орудие, какъ вдругъ хлопнуло ядро въ стоявший передо мною [32] зарядный ящикъ, который затрещалъ, и шарахнулись было лошади. „Граната", сказалъ кто-то, и люди раздвинулись. Я былъ уже на ногахъ: „эхъ, братцы, если бы это была граната... " Одинъ изъ бомбардировъ не далъ мне даже договорить, и, опередивъ меня, смело подбежалъ къ ящику: „Господи благослови", сказалъ онъ и быстро вскрылъ крышку ящика: ...„холодное ядро, ваше благородие!... повредило сверху гнезда... да и засело...", говорилъ онъ, перерываясь. Я потрепалъ его по плечу. Когда стоишь безъ дела, каждое пустое обстоятельство обращаетъ на себя внимание. Въ самое это время бежала на батарею разнузданная отличныхъ статей лошадь. „Позвольте перехватить ваше благородие, для ящика", сказалъ кто-то, но лошадь сама приближалась; находка была невелика: у бедной лошади сорвана была оконечность морды, и кровь капала съ нея. Остановясь возле лошадей, она жалостно глядела на насъ, какъ бы прося помощи.
Никто еще изъ людей моего взвода не былъ тронутъ; не знаю, что происходило у другихъ: мы заняли широкия дистанции, чтобъ давать менее добычи неприятельскимъ ядрамъ, и каждый у себя хозяйничалъ.
Пока у насъ происходили подобныя безделки, бой кипелъ уже во всемъ разгаре




18








противъ насъ въ центре, а еще более на левомъ фланге, но клубы и занавесы дыма, изъ-за котораго сверкали пушечные огни или чернели колонны, какъ пятна на солнце, закрывали отъ насъ все. А что можетъ видеть фронтовой офицеръ, кроме того, что у него делается на глазахъ? Первая изъ ротъ гвардейской артилерш, которую двинули изъ нашей 3-й линии въ дело, была батарейная рота графа Аракчеева, которою командовалъ мой другъ баронъ Таубе. Вотъ что тогда делалось:
На пространстве не более двухъ верстъ отъ Горокъ до Семеновскаго, подъ покровительствомъ 300 орудий, наваливала французская армия одновременно на всю нашу линию, но приметно стягиваясь на нашъ левый флангъ, который былъ предметомъ всехъ усилий неприятеля. Самый сильный ударъ обрушился на князя Багратиона, на его дивизии графа Воронцова и Неверовскаго. Весь корпусъ маршала Даву, потомъ корпуса маршаловъ Нея и Жюно, подкрепляемые артиллериею, сверхъ техъ орудий, которыя были на позиции, рвались отчаянно овладеть флешами. Въ это время 1-я легкая батарея гвардейской кон[33]ной артиллерии капитана Захарова, завидя выходящий изъ-за Утицкаго леса корпусъ маршала Жюно, быстро понеслась на него. Вся голова неприятельской колонны была въ полномъ смысле положена на месте подъ его картечными выстрелами, чемъ онъ и далъ случай нашимъ кирасирамъ произвести блестящую атаку и отбить несколько орудий. Храбрый Захаровъ былъ убитъ. Безпрестанно подкрепляемые французы ворвались наконецъ въ одну изъ флешей, но не могли въ ней удержаться и были выбиты штыками Воронцова и Неверовскаго. Ней и Жюно отчаянно возобновили атаку и завладели флешами. Въ этотъ критический моментъ, Барклай, который везде присутствовалъ, где была наибольшая опасность, выслалъ къ Багратиону три полка 1-й кирасирской дивизии и полки Измайловский и Литовский и две батарейныя роты гвардейской артиллерии его Высочества и графа Аракчеева, а князь Багратионъ прежде того успелъ призвать къ себе изъ корпуса Тучкова дивизию Коновницына и самъ двинулся атаковать. Флеши были отбиты; но тутъ легли, совершивъ геройские подвиги: князь Кантакузенъ, полковники Манахтинъ и Буксгевденъ, генералъ-маиоръ Тучковъ 4-й со знаменемъ въ руке, впереди Ревельскаго полка, и ранены: графъ Воронцовъ, котораго почти вся дивизия погреблась во флешахъ, князь Горчаковъ и принцъ Карлъ Мекленбургский; у французовъ три дивизионные начальника, Компанъ, Дезе и Раппъ, выбыли изъ строя. Въ это время Ней послалъ къ Наполеону сказать, что теперь уже не онъ, а Багратионъ его атакуетъ и что нельзя терять ни минуты. Жертвы, понесенныя французами при первыхъ атакахъ нашего леваго фланга, были уже такъ огромны, и число убитыхъ лучшихъ ихъ генераловъ такъ велико, что весь воинственный гений Наполеона въ этотъ день ему совершенно изменилъ: онъ не зналъ на что решиться, советывался съ Бертье, давалъ приказания и отменялъ, говорилъ, что битва еще не довольно обрисовалась, что шахматная доска его еще не ясна, тогда какъ судьба битвы была почти уже решена. Дивизия Фриана, подоспевшая, хотя уже поздно, на помощь Нею, значительно его подкрепила; онъ отчаянно пошелъ въ третий разъ на флеши Багратиона, который въ это время былъ раненъ, а вследъ за нимъ и начальникъ его штаба, графъ Сен-При, и после жестокихъ потерь съ обеихъ сторонъ овладелъ ими, Но какъ велико было удивление неприятеля, когда арм1я русскихъ, окровавлен[34]ная, но въ наилучшемъ порядке перешла только оврагъ, отделявший семеновския флеши отъ холмистой площади за ними находящейся, подъ прикрытиемъ грозно выстроившихся нашихъ батарей, громившихъ взятую французами семеновскую высоту, и дерзостно вызывала его на новый бой. Дохтуровъ, принявший команду после Багратиона, заявивъ, что онъ не отойдетъ отсюда ни на шагъ, сошелъ съ лошади, подъ ужаснымъ огнемъ селъ спокойно на барабанъ и сталъ распоряжаться отражениями и атаками. Онъ сдержалъ свое слово. „Cest ainsi, que la partie la plus importante du plan de Napoleon echouait", 18) пишетъ Сегюръ. Здесь положенъ былъ




18) Вот так и случилось, что самая важная часть плана Наполеона провалилась (франц. Перевод братства).




19








конецъ успехамъ французовъ.
Во все это время наша 2-я легкая рота все еще стояла, сложа руки подъ визгомъ ядеръ и съ зависттю смотрела, когда проходила мимо насъ въ бой батарейная рота графа Аракчеева; я подбежалъ къ Таубе, онъ протянулъ мне руку съ висящею на ней моею саблею. Черезъ часъ времени проследовалъ возле моего фланговаго 12-го орудия гвардейский финляндский полкъ, шедший также въ бой, и я встретилъ тутъ поручика князя Ухтомскаго, моего двоюроднаго брата; мы обнялись съ нимъ и только что его взводъ миновалъ меня, какъ упалъ къ моимъ ногамъ одинъ изъ его егерей. Съ ужасомъ увиделъ я, что у него сорвано все лицо и лобовая кость, и онъ въ конвульаяхъ хватался за головной мозгъ. „Не прикажете ли приколоть?" сказалъ мне стоявший возле меня бомбардиръ. — „Вынесите его въ кустарникъ, ребята", отвечалъ я.
Вскоре более грустная картина представилась мне: приближалась къ намъ небольшая группа, поддерживая полунесомаго, но касавшагося одною ногою земли, генерала... И кто же былъ это? тотъ, которымъ доселе, почти сверхъестественно, держался нашъ левый флангъ — Багратюнъ!.. А мы все еще съ орудиями на передкахъ стояли, сложа руки! Трудно выразить грусть, поразившую насъ всехъ. Мы узнали кое-что о происходившемъ отъ прошедшаго мимо насъ на перевязочный пунктъ, съ окровавленною головою, нашего товарища подпоручика Сумарокова, роты Его Высочества; онъ едва могъ идти отъ потери крови.
Наконецъ дошла очередь и до насъ.
Заметимъ, что когда мы вступали въ дело (насъ потребовали на левый флангъ), это уже было гораздо за полдень, [35] почти все главные фазисы битвы уже развернулись, но, несмотря на то, положение нашей 3-й линии не изменилось: никакой суматохи, никакого безпорядка не было тогда заметно; паралельная намъ вторая наша линия хотя иногда и просвечивалась, но нигде не была прорвана. Мы стояли какъ бы на маневрахъ, за исключениемъ только того, что ядра вырывали тогда у насъ несколько более жертвъ, чемъ въ начале.
Въ то самое время какъ мы шли на левый флангъ, жестокая борьба происходила на центральной батарее, которую мы, артилеристы, называли по имени батарейнаго командира Шульмановою, а въ реляцияхъ она названа именемъ Раевскаго, корпусъ котораго оборонялъ ее. Съ самаго начала битвы, когда французы, пользуясь туманомъ, напали врасплохъ на нашихъ гвардейскихъ егерей, временно вытеснили ихъ изъ Бородина и потомъ были опрокинуты въ разстройстве ими же, подкрепленными егерями храбрыхъ полковниковъ Карпенки и Вуича — съ самаго этого времени центральная наша батарея была предметомъ усиленныхъ атакъ неприятеля, направленныхъ подъ командою вице-короля Евген1я. Эта батарея, защищаемая дивиз1ями Паскевича и Васильчикова, съ самаго утра истребляла ряды неприятеля, который наконецъ, съ помощию усиленнаго огня своей артиллерии, тогда какъ въ нашей батарее оказался уже недостатокъ въ зарядахъ, успелъ ворваться въ редутъ съ бригадою генерала Бонами. Въ это время Ермоловъ, посланный Кутузовымъ на левый флангъ, находившийся въ самомъ трудномъ положении после отбытия пораженнаго князя Багратиона, встретилъ на пути своемъ две роты конной артиллерии Никитина и повелъ ихъ на левый флангъ; тутъ же встретился съ нимъ его эйлауский товарищъ, начальникъ артиллерии, пламенный графъ Кутайсовъ, который присоединился къ нему. Поровнявшись съ центральною батареею, они съ ужасомъ увидели штурмъ и взятие батареи неприятелемъ, оба бросились въ ряды отступающихъ въ безпорядке полковъ, остановили ихъ, развернули батареи конной артиллерии, направя картечный огонь на торжествующаго неприятеля, и ставъ въ главе баталиона Уфимскаго полка, повели ихъ въ атаку прямо на взятую французами батарею, межъ темъ какъ Паскевичъ съ одной стороны, а Васильчиковъ съ другой, ударили въ штыки. Неприятель былъ везде опрокинутъ и даже преследуемъ, центральная батарея опять перешла въ наши руки, уже съ [36]




20








штурмовавшимъ ее французскимъ генераломъ Бонами, взятымъ въ пленъ, и опять начала громить бегущаго неприятеля, который понесъ при этомъ случае огромную потерю. Но съ этимъ торжествомъ связана великая потеря для всей нашей армии. Въ это время былъ убитъ нашъ гениальный артиллерийский генералъ графъ Кутайсовъ. Въ кровавой схватке никто не видалъ, какъ онъ, вероятно, былъ сорванъ ядромъ съ своей лошади, которая прибежала съ окровавленнымъ седломъ въ свои ряды, и даже трупъ его не былъ найденъ! И этотъ самый пламенный Кутайсовъ, лишь несколько часовъ тому назадъ, съ необыкновеннымъ оживлениемъ передавалъ мне вышеприведенныя его заповедныя слова артиллерии, которая въ этотъ день ихъ выполнила при немъ и продолжала выполнять, не зная, что его уже нетъ съ нами... Замечательно, что та именно центральная батарея, возле которой Кутайсовъ былъ убитъ, не переставала действовать, доколгь неприятель не сплъ верхомъ на ея пушки; но оне тутъ же были опять выручены, выкупивъ вполне временную свою потерю устланными вокругъ нея неприятельскими трупами. Весьма справедливо сказалъ Данилевский, что смерть Кутайсова имела важныя последствия на весь ходъ сражения, лишивъ 1-ю армию начальника артилерии въ такой битве, где преимущественно действовали орудия, и что неизвестность сделанныхъ Кутайсовымъ распоряжений произвела то, что многия роты, разстрелявъ заряды, не знали откуда ихъ пополнить. И надобно прибавить, что многия роты простояли безъ дела, а другия были довольно поздно употреблены. Последнее и мы испытали.
Графъ Толстой въ своемъ романе, где онъ въ главахъ 33-35 прекрасно и верно изобразилъ общие фазисы бородинской битвы, позволилъ себе, прежде того, следующимъ образомъ выразиться о подвиге Ермолова: „это была та атака, которую себт приписывалъ Ермоловъ, говоря, что только его храбрости и счастию возможно было сделать этотъ подвигъ, и атака, въ которой онъ будто бы кидалъ на курганъ георгиевские кресты, бывшие у него въ кармане". Мы считаемъ даже неуместнымъ возражать на таковое нарекание: подвигу Ермолова была свидетелемъ армия, приглашаемъ однако автора прочесть, по этому предмету, подлинную реляцию Барклая. Мой бывший товарищъ поручикъ Глуховъ, бывъ раненъ, возвращался съ перевязочнаго пункта къ своей батарее, въ самое это время Ермоловъ за[37]владелъ имъ, заставилъ его приводить въ порядокъ людей Перновскаго полка, и, соединивъ ихъ съ Уфимскимъ баталиономъ, пошелъ вместе съ нимъ на штыки. Тутъ Глуховъ былъ вторично раненъ, и вторично былъ отправленъ на перевязочный пунктъ(19). Авторъ романа предпочелъ заняться г. Безуховымъ и разсказать намъ, какъ этотъ баринъ схватился за шиворотъ съ французомъ... И подлинно, у него героемъ Бородина выставленъ графъ Безуховъ.
Не знаю, по чьимъ распоряжениямъ насъ повели въ дело, но я виделъ подскакавшаго къ командиру нашей 2-й роты капитану Гогелю офицера генеральнаго штаба, за которымъ мы и последовали по направлению къ левому флангу. Это было единственное приказание, которое мы получили, и впоследствии действовали уже какъ знали и умели. Это былъ тотъ моментъ, когда, по взятии неприятелемъ семеновскихъ флешей, наша боевая линия, командуемая Дохтуровымъ и Коновницынымъ, подъ покровительствомъ нашей артиллерии, выстраивалась вдоль оврага между Семеновскою и противулежащею платформою. И наша батарея была выдвинута для той же цели. Действие изнеможенной отъ непрестававшей борьбы пехоты, какъ нашей, такъ и французской, на время прекратилось, и начался жестокий артилерийский поединокъ. Несколько правее отъ насъ действовала небольшая батарея; мы узнали впоследствии, что это былъ остатокъ нашей гвардейской 1-й легкой роты, которая уже давно боролась возле Измайловскаго полка; ею командовалъ штабсъ-капитанъ Ладыгинъ, заменивший раненаго ротнаго командира Вельяминова, она уже готовилась сняться съ позиции отъ огромной потери въ людяхъ, въ лошадяхъ, отъ растраты всехъ




19) „Артилершскш Журналъ" 1861 год, октябрь. Публичныя лекцш читанныя гвардейскимъ артилершскимъ генераломъ Ратчемъ, стр. 823. Этотъ прекрасный трудъ многое мне напомнилъ и разъяснилъ.




21








зарядовъ и по причине подбитыхъ орудий. И действительно, она скоро снялась, но возвратилась въ бой къ вечеру съ половиннымъ числомъ орудий и людей. Изъ ея семи офицеровъ уцелелъ только одинъ Ладыгинъ; у прапорщика Ковалевскаго оторвало обе ноги, а у Рюля одну. Къ левому флангу нашей батареи, не подалеку отъ меня, примыкалъ кирасирский полкъ Его Величества. Место, на которое мы попали, было незавидное; неприятель вероятно заметилъ подошедшую нашу свежую батарею и [38] принялся насъ угощать; но за то и мы его не щадили, и можемъ смело сказать, что действие нашей артилерии было для него губительнее чемъ для насъ (20). Мы безпрестанно замечали взрывы его ящиковъ: „это нашимъ единорогомъ", говорилъ то одинъ, то другой изъ моихъ артилеристовъ. Мой соседъ, подпоручикъ Рославлевъ, командовавший 9 и 10 мъ орудиями, у котораго безпрестанно вырывало то человека, то лошадь, принужденъ былъ изменить позицию, подвинувшись впередъ и прикрывъ нижнюю часть орудий находившимся передъ нимъ бугоркомъ. Наши солдаты были гораздо веселее подъ этимъ сильнымъ огнемъ, чемъ въ резерве, где насъ даромъ било. Я постоянно самъ наводилъ 12-е орудие. Въ одинъ моментъ, когда бомбардиръ Курочкинъ посылалъ зарядъ, неприятельское ядро ударило ему въ самую кисть руки". Эхъ, рученька моя, рученька", вскрикнулъ онъ замахавши ею, а стоявший съ банникомъ, поднимая упавший зарядъ и посылая его въ дуло, обрызганное кровью, которое онъ обтеръ своимъ рукавомъ: „жаль твою рученьку — ответилъ онъ — а вонъ, посмотри-ка, Усова-то и совсемъ повалило, да онъ и то ничего не говоритъ". Я обернулся и увиделъ беднаго Усова, лежащаго у хобота: онъ былъ убитъ вероятно темъ же ядромъ, которое оторвало руку у Курочкина. Жаль мне, что я забылъ имя бомбардира, вызвавшаго, несмотря на трагический поводъ къ тому, улыбку солдатъ. Командование нашею батареею скоро перешло къ штабсъ-капитану Столыпину; неприятельская граната сильно оконтузила капитана Гогеля, убивъ подъ нимъ лошадь. Насъ прикрывалъ кирасирский Его Величества полкъ; стоявши на фланге, я не могъ не заметить опустошения, которое делали неприятельския ядра, въ рядахъ этого прекраснаго полка. Ко мне подъехалъ оттуда одинъ ротмистръ; его лошадь упрямилась перешагнуть черезъ тело недавно рухнувшагося съ своего коня дюжаго малоросса, сбитаго ядромъ прямо въ грудь; онъ молодецки лежалъ съ размахнутой рукой и отброшеннымъ своимъ палашемъ. „Такъ ли же бьетъ у васъ?" спросилъ меня ротмистръ. „Порядочно", отвечалъ я; „да только мы делаемъ дело, а больно глядеть на васъ; зачемъ вы не спуститесь несколько пониже назадъ, по этому склону, вы всегда успеете намъ помочь, еслибъ наскакала на насъ кавалерия". „Правда ваша", сказалъ онъ, сдер[39]живая свою лошадь, которая мялась и пятилась отъ нашихъ громовыхъ выстреловъ, и, кажется, онъ передалъ это своему полковому командиру, потому что вскоре полкъ отодвинулся отъ насъ.
Линия дыма на левомъ фланге, несколько ослабленная лесомъ, огибала его, и показывала намъ, что за этимъ лесомъ идетъ немаловажная борьба. Тамъ пролегала старая смоленская дорога. Само собою разумеется, что Наполеонъ не выпустилъ изъ виду возможности обойти нашъ левый флангъ, и мы туда часто поглядывали; но тамъ стоялъ корпусъ Тучкова, и все усилия Понятовскаго разбились объ эту преграду. Хотя Тучковъ долго оставался съ одною только дивизиею, будучи принужденъ уступить другую на помощь князю Багратиону, и началъ ослабевать передъ напоромъ Понятовскаго, но Кутузовъ подкрепилъ его дивизиею Олсуфьева изъ корпуса Багговута. Тучковъ принудилъ Понятовскаго отступить (21), но самъ былъ смертельно раненъ, и Багговутъ заступилъ его место. Наполеонъ, узнавъ о неуспехе Понятовкаго, сильно опасался въ продолжение всей битвы, чтобы Тучковъ, освободясь отъ Понятовскаго, не зашелъ въ тылъ Нею и Мюрату.




20) Chambray. (Шамбрэ).
21) Segur. I. 401. „On lui annonce (a Napoleon) que le corps polonaise revient, sans avoir pu executer son mouvement". (Сегюръ, I том, стр. 401 "Ему (Наполеону) сообщили, что польский корпус возвращается, не выполнив своего маневра", франц. Перевод братства).

[Андрей ДобрМир]

Мы были въ одно время весьма неприятно удивлены несколькими продольными неприятельскими выстрелами съ правой стороны нашей батареи. Причина тому была перегнувшаяся линия нашего леваго фланга, по взятии французами семеновскихъ флешей, такъ что огонь французскихъ батарей, направленный на нашу центральную батарею, названною Раевскою, бывшую предметомъ возобновлявшихся усилий неприятеля овладеть ею, началъ досягать до насъ; мы подвинулись поэтому впередъ; но вскоре увидели передъ собою ряды непр1ятельской кавалерии. Это была кавалерия Латуръ-Мобура. Наполеонъ, временно утешенный взятиемъ семеновскихъ флешей, направилъ въ то время Мюрата съ кавалерийскими корпусами Нансути и Латуръ-Мобура порешить съ нами, и, съ Шевардинскаго редута, съ оживлениемъ восклицалъ: „ils y vont, ils y vont!" 22) Эта тяжелая туча, грозившая разгромомъ, разбилась о штыки кареевъ нашихъ гвардейскихъ полковъ Измайловскаго и Литовскаго, и была потомъ разгромлена нашими гвардей[40]скими батареями Его Высочества и графа Аракчеева, и отчасти 1-ю легкою ротою. Наполеонъ мечталъ тогда конечно о Маренго и о Келлермане, но онъ имелъ дело не съ австрийцами, и скоро последовало разочарование: большая часть знаменитой его кавалерии полегла на этомъ месте и не могла уже потомъ поправиться. Кавалерийская атака была повторена и нашла ту же участь. Явившаяся теперь передъ нами кавалерия предприняла третью попытку; отброшенная опять кареями нашихъ гвардейскихъ полковъ, она обернула на насъ (23), и заслонивъ собою действие своей артилерии, дала возможность нашей батарее несколько вздохнуть и оправиться. Тогда кирасирский Его Величества полкъ двинулся для удержания атаки. Нашъ батарейный командиръ Столыпинъ, увидевъ движение кирасировъ, взялъ на передки, рысью выехалъ несколько впередъ и, переменивъ фронтъ, ожидалъ приближения неприятеля безъ выстрела. Орудия были заряжены картечью; цель Столыпина состояла въ томъ, чтобы подпустить неприятеля на близкое разстояние, сильнымъ огнемъ расстроить противника, и темъ подготовить верный успехъ нашимъ кирасирамъ. Неприятель смело шелъ малою рысью прямо на грозно ожидавшую его батарею; но въ то время, когда неприятельская кавалерия была не далее 150 саженей отъ батареи, на которой уже наносились пальники, кавалерия эта развернулась на две стороны и показала скрытую за нею легкую конную батарею, снявшуюся уже съ передковъ. Одновременно съ обеихъ сторонъ разразились выстрелы. Неминуемая сумятица не могла не произойти временно на батарее при столь близкой посылке картечи: несколько людей и лошадей выбыло изъ строя; но, имея дело съ кавалериею, у насъ уже были приготовлены картузы для следующаго выстрела, и я успелъ еще послать картечь изъ моего фланговаго орудия. Это былъ мой последний салютъ неприятелю... я вдругъ почувствовалъ электрическое сотрясение, упалъ возле орудия и увиделъ, что моя левая нога раздроблена въ дребезги... Я еще виделъ какъ наши кирасиры, бывшие дотоле бездействующими зрителями, понеслись въ атаку. Положение неприятельской батареи конечно было хуже нашей; выстреломъ одного изъ на[41]шихъ единороговъ, заряженнаго гранатою, взорванъ былъ тамъ зарядный ящикъ; въ густомъ облаке дыма нельзя было различить что тамъ происходило. Этимъ былъ прекращенъ артиллерийский поединокъ. Ответныхъ выстреловъ съ неприятельской батареи уже не было. Наша кавалерия, какъ я впоследствии узналъ, смяла неприятельскую и отбила изъ ея шести орудий, два. Въ это же время мой товарищъ, подпоручикъ Ваксмутъ, былъ раненъ картечною пулею, которая засела у него подъ правою лопаткою. Рана Ваксмута была наскоро перевязана солдатами, и онъ до конца дела оставался на батарее; а подъ Столыпинымъ убита его лихая горская лошадь.
Я былъ уже подъ ножемъ почтеннаго штабъ-доктора Измайловскаго полка Каменецкаго, на перевязочномъ пункте, когда происходила опять ужасная резня на




22) "Идут! Идут!" (франц. Перевод братства).
23) Засимъ я почти выписываю верный разсказъ генерала Ратча о действии нашей батареи, писанный по донесениямъ, и частию со словъ очевидцевъ. „Артилершскш Журналъ" 1861 годъ, октябрь.




23








центральной батарее Раевскаго. Но я остановлюсь на время, чтобъ сказать несколько словъ о духе, который тогда оживлялъ нашихъ солдатъ. Мой добрый другъ и тогда начальникъ, Аеанасий Столыпинъ, которому я послалъ сказать, что фланговыя орудия остаются безъ офицера, подъехалъ ко мне, и, погоревавъ надо мною, послалъ отыскивать ратниковъ; но ихъ вблизи не нашлось. Меня понесли на шинели; мы встретили подбитое орудие, влекомое на раненныхъ, хромыхъ лошадяхъ, и меня кое-какъ уложили на него; при мне остался поддерживавший меня бомбардиръ Козловъ. Медленно подвигались мы, провожаемые ядрами; наконецъ достигли желаемаго места возле какого-то сарая, передъ которымъ вся лужайка была занята сидевшими и лежавшими раненными, терпеливо ожидавшими, когда дойдетъ до нихъ очередь. Доктора, съ засученными рукавами, выпачканные кровью, подбегали то къ одному, то къ другому; кучи отрезанныхъ членовъ лежали въ разныхъ местахъ; меня положили передъ Каменецкимъ, который тогда отнималъ руку у гренадера, сидевшаго на камне. Я обернулся къ Козлову: „останься, мой другъ, при мне, пока прибудутъ изъ обоза мои люди", „Я попрошу, ваше благородие" — отвечалъ онъ — „чтобы здесь покаместь васъ поберегли, а мне позвольте вернуться на батарею: людей много бьетъ, всякий человекъ теперь тамъ нуженъ". — „Христосъ съ тобою, мой другъ" —сказалъ я ему — „если я останусь живъ, ты не останешься безъ награды". И онъ получилъ Георгиевский Крестъ. [42]
Въ это время мой товарищъ, прапорщикъ Дивовъ, находившийся при графе Кутайсове, и посланный имъ съ какими-то приказаниями, услышавъ отъ однихъ, что графъ раненъ, а отъ другихъ, что онъ убитъ, отыскивалъ его везде, и воткнулся на меня въ ту минуту, какъ Каменецкий точилъ свой инструментъ, чтобъ приняться за меня. Дивовъ спросилъ меня: не можетъ ли онъ мне чемъ помочь, и оказалъ мне большую услугу; я попросилъ его, не можетъ ли онъ мне достать льду и положить въ ротъ, изсохший отъ жару; къ удивлению моему, онъ исполнилъ мое желание. Онъ же нашелъ и прислалъ мне двухъ моихъ людей. Даже и тутъ ядра тревожили иногда усиленныя работы нашихъ медиковъ.
Возвратимся на батарею Раевскаго. Мы видели первый штурмъ и какъ дорого французы поплатились за временное завладение этою батареею; тутъ полегли лучшие ихъ генералы. Ихъ дивизионные начальники сменялись одинъ другимъ. Ихъ тридцатый полкъ былъ тутъ весь погребенъ, и вся дивизия Морана была почти истреблена. Вице-король Евгений отчаянно кидался отъ одной дивизии къ другой, посылая адъютанта за адъютантомъ къ Наполеону просить помощи. Блестящая кавалерийская атака Уварова привела вдругъ въ смятение всю неприятельскую армию, и отвлекла бешеныя усилия французовъ отъ нашего леваго фланга (где русские, какъ говоритъ Сегюръ, образовали, себгъ въ третш разъ левый флангъ передъ Неемъ и Мюратомъ), равно какъ и отъ батареи Раевскаго. Эта атака, проникшая до неприятельскихъ парковъ и обозовъ, совершенно смутила Наполеона. Нельзя не жалеть, что при этой атаке кавалерия не имела при себе конной артиллерии, что Кутузовъ скоро удовольствовался произведенною во французской армии тревогою и отозвалъ Уварова. Тутъ погибъ добрый другъ гвардейскихъ артилеристовъ, кавалергардский ротмистръ Корсаковъ, одаренный богатырскою силою, и котораго сабля долго пролагала себе широкую дорогу въ рядахъ неприятеля; но картечь пробила его латы. Этотъ маневръ могъ бы совершенно порешить успехъ битвы въ нашу пользу. Только что кавалерия наша, попавшая подъ сильный огонь артиллерии, возвратилась въ свою линию, начались опять одна за другой яростныя атаки на курганную батарею Раевскаго. Межъ темъ какъ вице-король Евгений велъ свои колонны на приступъ, Коленкуръ, принявъ начальство надъ кирасирами уже убитаго [43] Монбрена, обогнувъ батарею, проникъ въ нее съ тылу. Онъ погибъ, а батарея была взята; но, окупленная огромною потерею неприятеля. Здесь произошло тоже самое, что и на левомъ фланге: тутъ были Барклай, Милорадовичъ и Остерманъ подъ градомъ пуль. Первый, въ генеральскомъ мундире, со всеми звездами и въ шляпе съ султаномъ — такъ и мы его видели на левомъ фланге — онъ являлся везде въ важный моментъ. Перейдя черезъ лощину на гребень передъ Горками, они выстроили новые ряды, новыя батареи, и „съ этихъ вторыхъ высотъ", говоритъ Сегюръ „начали громить передовыя высоты, которыя намъ уступили. Вице-король долженъ былъ прикрыть свои линии, едва переводившия духъ (haletantes), изнеможенныя и растерзанныя, за обрушенными ретраншаментами, поставя солдатъ на колени въ согбенномъ положении, въ которомъ они оставались несколько часовъ, удержанные неприятелемъ, котораго они удерживали". Нельзя не заметить, при этомъ случае, смелое действие двухъ орудий гвардейской конной артилерии, подъ командою подпоручика барона Корфа: эти два орудия удержали напоръ неприятельской колонны корпуса Груши, подскакавъ на самую ближнюю дистанцию, и не опасаясь, по завету Кутайсова, потерять свои орудия, несколькими картечными выстрелами отбросили колонну; такъ что когда разсеялся дымъ, вместо грозно шедшей колонны, лежала груда труповъ. „Ажъ черно да мокро!" вырвалось у солдатъ. Также поступилъ Корфъ вскоре противъ кавалерии и едва не попался въ пленъ; его выручилъ дивизионъ кавалергардовъ и конной гвардии (24).
Съ этой второй позиции въ центре (какъ и на левомъ фланге) мы не подались уже ни шагу назадъ.
Наполеонъ, передъ захождениемъ солнца, хотелъ взглянуть на первую позицию нашего леваго фланга, занятую французами, но и тамъ онъ нашелъ поле сражения еще не вполне въ своей власти; русския ядра и даже пули не переставали его оспаривать, и онъ скоро удалился.
Последние выстрелы подъ Бородиномъ, уже въ темноте, были сделаны по неприятелю нашимъ штабсъ-капитаномъ Ладыгинымъ, приведшимъ вторично 6 орудий первой легкой роты, и примкнувшимъ къ Финляндскому полку, когда этотъ полкъ уже въ девятомъ часу вечера отразилъ неприятельскую пехоту. [44]
Наполеонъ, возвращаясь раздосадованный отъ Семеновскихъ высотъ, позвалъ маршала Мортье и приказалъ подвинуть туда молодую гвардию, но отнюдь не переходить за оврагъ, который отделялъ нашу вторую позицию. Онъ прибавилъ, что поручаетъ ему удержать поле сражения (т. е. передовую часть); что онъ только этого желаетъ, и чтобъ онъ сделалъ все, что можетъ, для выполнения этого, и ничего болте. Потомъ Наполеонъ скоро воротилъ Мортье, чтобъ спросить: хорошо ли онъ его понялъ, предписывая ему отнюдь не завязывать дтла, и главное, удержать поле сраженья. Черезъ часъ после того, онъ опять повторилъ ему тоже приказание: ни въ какомъ случат не подвигаться и не отступать. Это слова находившагося при Наполеоне Сегюра. Но даже и это робкое желание Наполеона не было выполнено. Ночная атака Платова опять смутила всю армию, отступившую къ Колоцкому монастырю. Смятение достигло до ставки Наполеона, такъ что его старая гвардия стала въ ружье, „ce qui, apres une victoire, parut un affront", 25) прибавляетъ Сегюръ. Конечно, слово „victoire"26) после всего, имъ сказаннаго, есть не иное что какъ сарказмъ. Мы ночевали даже на нашихъ первыхъ позицияхъ въ Семеновскомъ и на батарее Раевскаго. Поручикъ Карабьинъ батарейной роты графа Аракчеева, покрытый контузиями, одинъ изъ офицеровъ этой роты, оставшийся на ногахъ съ 4 орудиями изъ 12, былъ последний артилеристъ, оставивший, на разсвете 27-го августа бородинское поле, проведя безопасно ночь у Семеновской. На него наехалъ казачий разъездъ (а не французы), который объявилъ ему объ отступлении нашей армии къ Можайску.
История уже занесла бородинский день въ число славныхъ дней России, и не даромъ нашъ Государь, путешествуя инкогнито въ чужихъ краяхъ, принимаетъ титулъ графа Бородинскаго.
Громкий певецъ во стант русскихъ воиновъ исчислилъ только приблизительно блестящую фалангу русскихъ полководцевъ нашей знаменитой отечественной войны; но онъ




24) Ратчъ. „Артилерийский Журналъ" 1861 годъ, октябрь.
25) так, за победой последовало бесчестье (франц. Перевод братства).
26) победа (франц. Перевод братства).

забылъ Барклая, и получилъ справедливый упрекъ отъ Пушкина, который воздвигъ полководцу истинный памятникъ своими великолепными стихами (27). Могутъ ли когда умереть въ памяти Россиянъ, вместе съ Румянцовыми и Суворовыми, имена Кутузова, Багратиона, Барклая, Милорадовича, Бенигсена, Витген[45] штейна, Дохтурова, Раевскаго, Остермана, Коновницына, Платова, Тормасова, Палена, Воронцова, Васильчикова, трехъ Тучковыхъ, Ермолова, Кутайсова, Паскевича, Неверовскаго, Багговута. Исчисляемъ только главныхъ деятелей войны 1812 года: это только такия имена, которыя уже залегли въ памяти каждаго офицера. Сколько же такихъ генераловъ какъ: Кульневъ, Дороховъ, Илловайский, Уваровъ, Бороздинъ, Капцевичъ, Шевичъ, Шаховской, Олсуфьевъ, Сенъ-При, Яшвиль, Козенъ, Довре, Левенштернъ, Лихачевъ, Кретовъ, Дука, баронъ Корфъ, Костенецкий, Орловъ-Денисовъ, князь Голицынъ, графъ Строгоновъ, Щербатовъ, Крейцъ, Миллеръ-Закомельский, Сабанеевъ; такихъ штабъ-офицеровъ главнаго штаба, полковыхъ и батарейныхъ командировъ какъ: Дибичъ, Манахтинъ, Розенъ, Потемкинъ, Храповицкий, Удомъ, Бистромъ, Крыжановский, Базилевичъ, Таубе, Ладыгинъ, Столыпинъ, Захаровъ, Раль, Богуславский, Шульманъ, Дитриксъ, Нилусъ, Башмаковъ, Никитинъ, Воейковъ, Мелиссино, Мадатовъ; партизаны: Фигнеръ, Давыдовъ, Сеславинъ, Кудашевъ. Пишу не развертывая росписания армий, и называю техъ, которыхъ я зналъ или виделъ. И можно ли не причесть къ этой геройской фаланге знаменитое имя графа Ростопчина, которому, можетъ быть, Москва воздвигнетъ памятникъ, какъ своему крестному отцу — крещенья огненнаго, изъ котораго она вышла славнее, чемъ была. Не могу здесь не припомнить, какъ черезъ девять летъ после пожара Москвы я встретилъ графа Ростопчина въ Париже; онъ пригласилъ меня однажды после обеда ехать съ нимъ въ большую оперу. Мы скоро заметили, что многие лорнеты изъ партера были обращаемы на его ложу. Въ антракте после 1-го действия постучались къ намъ и подали ему листокъ бумаги, на которомъ было написано следующее четверостишие, не вполне точно мною запомненное:
Rostopscin... dans son ardent courage Aima mieux bruler Moscou, que de nous recevoir, Nous sommes plus polis, chacun de nous, je gage, Brule du desir de le voir. (28)
Нельзя не пожелать, чтобы столь же искусное и живописное перо, какимъ владеетъ графъ Толстой, передало новому поколению Русскихъ въ истинномъ свете ихъ славное былое, которое бы слилось съ ихъ настоящею славою. Мы уже ска[46]зали, чтоъ главы 33, 34 и 35 романа графа Толстаго представляютъ, въ общемъ объемт верную картину бородинской битвы, но это картина бездтйствующихъ лицъ (ибо, конечно, гг. Безуховъ и Болконский не суть таковыя); у него все делается невидимою силою, силою случая; что едва ли согласно съ темъ высокимъ назначениемъ, которое дано Богомъ человеку въ здешнемъ мире. Если нетъ деятелей, то нетъ и истории: все доблести тонутъ въ пучине забвения, и всякое одушевление подражать этимъ доблестямъ исчезаетъ.
Я перейду несколько за тотъ пределъ, на которомъ останавливается четвертый томъ романа графа Толстаго, — по общей связи съ предметомъ.
„Quelle journee, quelle journee!"29) восклицалъ Наполеонъ, по свидетельству его




27) „Полководецъ".
28) Ростопчин... в своей блестящей храбрости, Вы посчитали: лучше сжечь Москву, но нас не принимать. А мы учтивее: бьюсь об заклад, любой из нас горит желаньем видеть Вас (франц. Перевод братства). И это происходило после того, какъ онъ написалъ свою странную брошюру: „La verite l incendie de Moscou". (Правда о москвовском пожаре. франц. Перевод братства). Никто ему въ томъ не поверилъ.
29) Что за день! Что за день! (франц. Перевод братства).

камердинера, въ тревожномъ бреду, ночью на 27-е число, безпрестанно переворачиваясь на постеле въ своей ставке. И подлинно: потеря обеихъ армий была огромная и трудно определить, какая изъ нихъ была более разстроена. У Наполеона оставалось 20,000 гвардии, но и у насъ многие полки праваго фланга не были введены въ дело. У французовъ была вся артилерия въ деле, тогда какъ у насъ несколько ротъ артиллерии было нетронутыхъ. Французская армия, по свидетельству самихъ французовъ, была frappee de stupeur,30) а наша, по свидетельству техъ же самыхъ французовъ, представляла еще армт грозную (31). Не можемъ не повторить, что если бы ночная атака нашихъ казаковъ была поддержана регулярною кавалериею и частию конной артилерии, то последствия могли бы обратить законченную битву въ победу; но физическое истощение — не одного Кутузова — превозмогло принятую имъ сначала решимость. Тоже самое затевали Мюратъ и Ней съ меньшимъ вероятиемъ въ успехе, по причине упадка духа ихъ армии, и теже причины ихъ остановили (32).
Данилевский, находившийся при Кутузове, сохранилъ намъ приказъ его Дохтурову (который заступилъ место князя Баг[47]ратиона), диктованный въ пятомъ часу пополудни при взрыве лопавшихся вокругъ него гранатъ, въ дополнение къ посланному уже съ Раевскимъ словесному приказанию: „Я изъ всехъ движений неприятельскихъ вижу, что онъ не менее насъ ослабелъ въ сие сражение, и потому, завязавши уже дело съ нимъ, решился я сегодня все войска устроить въ порядке, снабдивъ артилерию новыми зарядами, завтра возобновить сражение"... и только уже по личномъ свидании съ Дохтуровымъ, въ одиннадцатомъ часу вечера, взвеся понесенныя въ этотъ день огромныя потери, решилъ отступление. Увидевъ Дохтурова, который такъ достойно заместилъ Багратиона и отстоялъ нашъ левый флангъ, Кутузовъ сказалъ ему: „Поди ко мне, мой герой, и обними меня. Чемъ Государь можетъ вознаградить тебя?" Несмотря на преклонность летъ своихъ, Кутузовъ съ самаго начала битвы до конца, какъ капитанъ корабля на палубе, съ высотъ, прилежащихъ къ Горкамъ, следилъ за всеми фазисами битвы, непоколебимо выслушивая все привозимыя ему донесения, какъ хорошия, такъ и дурныя, за которыми, когда требовала необходимость, делались имъ немедленно распоряжения. Такимъ образомъ, въ одно время, оставивъ свою скамейку, онъ селъ на лошадь и, находясь подъ выстрелами, велелъ Милорадовичу съ пехотнымъ корпусомъ графа Остермана и съ кавалерийскимъ Корфа идти на подкрепление центра, когда неприятель штурмовалъ батарею Раевскаго. Онъ же направилъ кавалерийскую атаку Уварова и Платова; онъ же прогналъ Вольцогена, котораго къ нему послалъ Барклай отнюдь не съ темъ, чтобы сказать, что сражение проиграно, а что войска леваго фланга находятся въ большомъ изнеможении и разстройстве (in grosster Erschopfung und Zerrtittung). Кутузовъ умелъ ценить геройскую храбрость Барклая, и конечно не оскорбилъ бы его; но онъ ненавиделъ Вольцогена, который принадлежалъ школе той армии, съ которой Кутузовъ долго имелъ дело и которая не умеетъ сражаться коль скоро не занимаетъ eine starke Position.33) Отсюда Кутузовъ, хотя онъ и жевалъ жареную курицу, послалъ своего адъютанта Граббе объехать ряды войскъ и сказать имъ, чтобы они готовились сражаться на другой день, тутъ же заставилъ Кайсарова написать таковой же приказъ по армии, и не растерялся такъ, какъ его противникъ, генияльный Наполеонъ, который ни на что не решался. А графъ Толстой, рисуя князя [48] Кутузова подъ Бородиномъ, говоритъ о немъ


30) оцепенела (франц. Перевод братства).
31) Г. Дипранди, участникъ въ бородинской битве, въ своемъ замечательномъ труде: „Кому и въ какой степени принадлежишь честь бородинскаго дня" делаетъ выводъ выписками исключительно изъ иностранныхъ писателей въ нашу пользу.
32) Начальникъ французской артилерии Ларибосьеръ доносилъ, что въ этотъ день выпущено 60,000 пушечныхъ зарядовъ и 1,400,000 патроновъ, что составляетъ 100 пушечныхъ и 2,300 ружейныхъ выстреловъ въ минуту.
33) сильную позицию (немецк. Перевод братства).

тоже самое, что сказалъ о князе Багратионе подъ Шенграбеномъ: „онъ не делалъ никакихъ распоряжений, а только соглашался или не соглашался на то, что предлагали ему".
Оставляемъ нашимъ читателямъ заглянуть въ сочинения о войне 1812 года, если они, какъ говоритъ самъ графъ Толстой, захотятъ убедиться и вникнуть въ сущность дела, обсудить те три будто бы, которыя онъ приводитъ о выборе позиции для нашей армии къ принятию сражения, и что наша позиция подъ Бородиномъ „не есть почему-нибудь позиция более чемъ всякое другое место въ Российской Империи, на которое, гадая, можно бъ было указать булавкой на карте".
Когда я былъ раненъ, это было уже въ третьемъ часу, повозки для раненыхъ все еще были въ изобилии: я виделъ целые ряды телегъ, устланныхъ соломою. Некоторые изъ тяжело-раненныхъ тутъ же умирали и тутъ же предавались земле, и трогательно было видеть заботу, съ которою раненные-же солдаты и ратники ломали сучки кустовъ и, связывая ихъ накрестъ, ставили на могилу. Одинъ изъ французскихъ повествователей той эпохи, заметивъ эти могилы, говоритъ, что наша армия отступала къ Москве въ такомъ порядке, что ни одного колеса не было нами оставлено на пути.
Моя телега въехала въ длинный ряд другихъ телегъ, тянувшихся съ ноги на ногу къ Можайску. Въ ушахъ моихъ во все время пути, хотя мы были уже далеко отъ поля сражения, все еще раздавался пушечный громъ и слышался свистъ ядеръ; мы прибыли въ сумерки къ Можайску; улицы были запружены подводами. По особенному счастию, мои люди увидали возле одного дома людей моихъ товарищей, раненныхъ прежде меня, тутъ остановили мою телегу и меня внесли въ комнату. „Кто это еще?" сказалъ слабый голосъ лежавшаго на соломенной постилке, — и я узналъ моего друга, полковника Таубе. Меня положили возле него. „Хотя бы насъ, стариковъ", прошепталъ онъ, протягивая мне руку. У него была отнята нога выше колена. Въ приподнявшемся по другую сторону узналъ я подпоручика Баранова, у котораго раздроблена была рука осколкомъ гранаты. Недолго мы могли беседовать; мы все были въ жару, всемъ намъ нужно было успокоение, которымъ мы недолго могли пользоваться; насъ торопили отправить изъ Можайска, и на заре мы уже выехали. Благодаря Таубе, меня [49] положили вместе съ нимъ въ лазаретную карету, иначе меня повезли бы, по моему чину, опять въ телеге. „Не спасла меня твоя сабля", говорилъ мне Таубе, „да и тебя твой ятаганъ". Отраденъ былъ мне этотъ путь при такомъ товарище. При въезде въ Москву, насъ обступилъ народъ; женщины бросали намъ деньги въ карету, и мы съ трудомъ могли ихъ убедить, что деньги намъ не нужны, темъ более, что тяжелые пятаки могли насъ зашибить. Барановъ, который не отставалъ отъ насъ, предлагалъ намъ остановиться въ доме его отца, сенатора. У Таубе былъ въ Москве какой-то родственникъ, а я согласился на предложение Баранова. Таубе завезъ меня къ нему и тутъ мы разстались съ нимъ на веки. Онъ отправился, какъ я узналъ после, въ Ярославль, где вскоре умеръ. Гостеприимный домъ Баранова былъ совершенно пустъ: мы пробыли здесь два дня; трудно было иметь медицинския пособия, и меня перевезли, по тяжести раны, въ Голицынскую больницу. Тутъ прислала узнать обо мне, не выехавшая еще изъ Москвы моя добрая знакомая Дарья Николаевна Лопухина, племянница княгини В. В. Голицыной, у которой я жилъ въ Петербурге. Не знаю, какъ она проведала обо мне; она предлагала взять меня съ собою и писала, что будетъ ожидать меня за Ярославскою заставою; при ней были две дочери; но я не могъ решиться обременить ее собою. На другой день явился ко мне въ больницу какой-то крестьянинъ, и подалъ мне адресованную на мое имя записку, писанную карандашемъ; эта записка была отъ моего друга, штабсъ-капитана Ладыгина, следующаго содержания: „Пишу тебе, мой другъ, на пушке; мы оставляемъ Москву; неприятель вступаетъ за нами; спасайся если можешь и заяви товарищамъ". Больно легли мне на сердце слова: „мы оставляемъ Москву!.." но истина являлась во всей наготе. При мне были мои два человека и одна больничная женщина; я немедленно послалъ обоихъ людей отыскивать какой-нибудь экипажъ и лошадей; къ вечеру нашли какую-то бричку, но лошадей еще не было.
Прошла ночь, страшное пожарное зарево освещало комнату, люди мои исчезли, а потомъ и женщина; я былъ весь день одинъ. На другой день вошелъ въ комнату кавалеристъ: это былъ уже французский мародеръ; онъ началъ шарить по всей комнате, подошелъ ко мне, безжалостно раскрылъ меня, шарилъ подъ подушками и подъ тюфякомъ, и ушелъ пробормотавъ: „il n'a donc rien!"34) — въ другия комна[50]ты. Черезъ несколько часовъ после вошелъ старый солдатъ и также приблизился ко мне: „Vous etes un russe?" „Oui, je le suis." — „Vous paraissez bien souffrir?"35) Я молчалъ. „N'avez vous pas besoin de quelque chose?" — „Je meurs de soif". 36) Онъ вышелъ, появилась и женщина; онъ принесъ какие-то белые бисквиты и воды, обмочилъ ихъ въ воде, далъ мне самъ напиться, подалъ бисквитъ, и, пожавъ дружелюбно руку, сказалъ: „cette dame vous aidera".37) Я узналъ отъ этой женщины, что все, что было въ доме, попряталось или разбежалось отъ мародеровъ; о людяхъ моихъ не было ни слуху, ни духу.
Следующий день былъ уже не таковъ: французы обрадовались, найдя уцелевший отъ пожара госпиталь съ нужнейшими принадлежностями. Въ мою комнату вошелъ со свитою некто почтенныхъ уже летъ, въ генеральскомъ мундире, остриженный спереди, какъ стриглись прежде наши кучера, прямо подъ гребенку, но со спущенными до плечъ волосами. Это былъ баронъ Ларрей, знаменитый генералъ-штабъ-докторъ Наполеона, находившийся при армии со времени итальянской и египетской кампаний. Онъ подошелъ прямо ко мне. Вотъ нашъ разговоръ: „De quelle arme etes vous, monsieur?" — „Offcier de l'artillerie de la garde". — „C'est a la grande bataille, que vous avez ete blesse?" „Oui, general". — „Quand est ce qu'on vous a leve le premier appareil?" — „On ne m'a pas touche depuis". — „Comment! depuis la grande bataille?" — „Oui, general".38) Онъ пожалъ плечами и обернувшись сказалъ что-то стоящему возле него доктору, взялъ стулъ, селъ подле моей кровати и началъ распрашивать окружающихъ о положении, въ какомъ найденъ госпиталь. Минутъ черезъ десять внесли ящикъ съ инструментами, тазы, рукомойники, бинты, корпию и проч. Ларрей всталъ, сбросилъ съ себя свой мундиръ, засучилъ рукава, и, приближась ко мне, сказалъ: „Allons, jeune homme, je vais m'occuper de vous".39) Около получаса провозился онъ со мною и несколько помучилъ меня — на ране былъ уже антоновъ огонь — самъ перевязалъ меня, и, передавая помогавшему ему доктору, сказалъ: „M-r Beaufils, vous me repondez de la vie de ce jeune homme!"40) Я былъ тронутъ до глубины души, и высказалъ все, что могъ нежнаго этому великодушному человеку. Недаромъ Наполеонъ прозвалъ его: le vertueux Larrey.41) Докторъ Beaufils, которому я былъ порученъ Ларреемъ, былъ уже человекъ летъ подъ сорокъ, плешивый, самой доброй наружности и [51] весьма живой во всехъ своихъ приемахъ. Еще черезъ день приехалъ посетить госпиталь графъ Лористонъ, бывший у насъ посломъ въ Петербурге, и котораго я такъ недавно виделъ въ кругу нашего столичнаго общества; онъ поместился после пожара, поглотившаго Москву, въ уцелевшемъ роскошномъ доме графини Орловой-Чесменской близъ нашего голицынскаго госпиталя. Онъ оказалъ мне самое теплое участие, заявилъ, чтобъ я относился къ нему во всемъ, что будетъ мне нужно, и обещалъ присылать наведываться обо мне, что и исполнилъ; а въ тотъ




34) ничего у него нет! (франц. Перевод братства)
35) "Вы русский?" - "Да". - "Кажется, Вы очень страдаете?" (франц. Перевод братства)
36) "Не нужно ли вам чего-нибудь?" — "Я умираю от жажды". (франц. Перевод братства)
37) Эта дама Вам поможет. (франц. Перевод братства)
38) "Какого Вы рода войск, месье?" — "Офицер гвардейской артиллерии." — "Это ранение Вы получили в большом сражении?" — "Да, генерал." — "Когда Вам сняли первую повязку?" - "Её никогда не было." — "Как! Со времени сражения?" — "Да, генерал." (франц. Перевод братства)
39) "Ну, молодой человек, я собираюсь Вами заняться." (франц. Перевод братства)
40) "Месье Бофи, Вы отвечаете за этого молодого человека передо мной". (франц. Перевод братства)
41) Истинный Лоррей. (франц. Перевод братства)

29


же день прислалъ мне миску съ бульономъ. Вскоре кровати моей комнаты начали наполняться. Первый, котораго принесли, былъ адъютантъ Барклая, Клингеръ, у котораго была отнята нога выше колена: онъ былъ въ бреду; за нимъ принесли Тимофеева, капитана одного изъ егерскихъ полковъ армии князя Багратиона, простреленнаго насквозь; потомъ поручика Обольянинова, батальоннаго адъютанта Преображенскаго полка; затемъ маиора орденскаго кирасирскаго полка Вульфа; у обоих было отнято по ноге. Вульфу делалъ операцию баронъ Ларрей. До этой поры сюда помещали однихъ русскихъ. Въ следующий день поступилъ къ намъ адъютантъ французскаго дивизионнаго кавалерийскаго генерала Пажоля, драгунский капитанъ d'Aubanton,42) тяжело раненый осколкомъ гранаты въ бокъ и въ руку. Мы съ нимъ скоро обменялись съ нашихъ кроватей дружелюбными словами; это былъ человекъ серьезный, котораго беседа была не пустословная. Межъ темъ все комнаты госпиталя переполнились ранеными. Такимъ образомъ наша судьба казалась на это время несколько обезпеченною среди терзаемыхъ со всехъ сторонъ грабителями остатковъ обгорелой Москвы. Наконецъ явились ко мне мои два человека совершенно оборванные, но обрадованные, что нашли меня живымъ; они разсказали мне, что французы отняли у нихъ все мое имущество, даже мое окровавленное подъ Бородиномъ платье, и что ихъ заставляли все эти дни, какъ лошадей, таскать грабимыя вещи, держа ночью подъ карауломъ. Изъ всего, что я имелъ, у меня остался только находившийся на моей груди маленький образокъ Божией Матери, которымъ меня благословила въ походъ благотворительная Д.Н. Лопухина, и который меня и доселе не оставляетъ. Я узналъ впоследствии, что она едва ускакала отъ французскихъ разъездов, ожидая меня у Ярославской заставы. Такия дела не изглаживаются изъ памяти сердца. Бедный [52] Клингеръ, не выходивший изъ бреда, поминая часто о Георгиевскомъ Кресте, который онъ, конечно, заслужилъ, скоро простился съ нами на векъ, и его вынесли отъ насъ на простыне.
Графъ Лористонъ не забылъ меня: дня черезъ два после его посещения, приехалъ ко мне отъ его имени, и, вероятно навещавший своихъ раненыхъ товарищей, молодой офицеръ, его однофамилецъ и родственникъ, одинъ изъ ординарцевъ Наполеона. Несмотря на мою сердечную благодарность графу Лористону, я признаюсь съ какою-то злобною радостию услышалъ отъ него: „Moscou n'existe plus pour nous — tout est devore par les flammes"43) (pour vous, хотелось мне сказать ему, mais pas pour nous),44) и что Наполеонъ долженъ былъ на некоторое время оставить ce brasier45) и переехать изъ Кремля за городъ. Онъ же разсказывалъ мне (какъ офицеру гвардейской артиллерии), что, объезжая съ Наполеономъ поле сражения, они нашли одного изъ офицеровъ нашей гвардейской артиллерии безъ обеихъ ногъ, замертво оставленнаго: я призналъ тотчасъ въ этомъ офицере несчастнаго Ковалевскаго, объ участи котораго я зналъ отъ Ладыгина, посетившаго насъ когда мы были въ доме Баранова. Теперь я узналъ, что онъ былъ перевезенъ съ французскими ранеными въ Колоцкий монастырь, где конечно и умеръ. Осведомляясь о положении, въ которомъ находились наши дела, мой собеседникъ, не опасаясь нескромности съ моей стороны, по причине положения, въ которомъ я находился, сообщилъ мне очень важное известие: „je ne puis vous rien dire de votre armee, car nous ne savons pas ce qu'elle est devenue, et nous sommes a sa recherche."46) Онъ мне даже довольно подробно разсказалъ, какъ Мюратъ, въ продолжение трехъ дней, думая следить нашу армию, давно уже имелъ передъ собою только несколько сотенъ казаковъ, которые на ночь разводили бивуачные огни на далекое пространство, яко бы принадлежавшее большой армии, что въ


42) д'Обантон. (франц. Перевод братства).
43) Москва для нас более не существует — всё уничтожил огонь. (франц. Перевод братства).
44) для вас, хотелось мне сказать ему, но не для нас. (франц. Перевод братства).
45) это пекло.(франц. Перевод братства).
46) Я ничего не могу Вам сказать о вашей армии, поскольку мы не знаем, что с ней стало и разыскиваем её. (франц. Перевод братства).

[Андрей ДобрМир]

одно прекрасное утро, самые эти казаки передъ нимъ исчезли, — и онъ остался одинъ передъ пустымъ полемъ... „La piste de l'ennemi est perdue!"47) сказалъ Наполеонъ во всеуслышание.
Задуманное знаменитое фланговое движение Кутузова съ рязанской дороги на калужскую, до приведения его въ исполнение, хранилось только въ голове Кутузова, и только со втораго перехода по рязанской дороге, когда французы уже убе[53]дились, что онъ идетъ на Коломну, онъ подъ строгою тайною открылъ однимъ корпуснымъ командирамъ (которые долго не понимали этого движения) весь свой планъ. Дойдя до Боровскаго перевоза, у Москвы-реки, Кутузовъ быстро повернулъ со всею армиею по проселочной дороге къ Подольску, къ ночи вышелъ форсированнымъ маршемъ на большую тульскую дорогу, и расположился у Подольска. Темная ночь освещалась по всему небосклону заревомъ пылающей Москвы: это зрелище красноречивее всякихъ воззваний закаляло въ сердцахъ солдатъ мщение. Тутъ армия имела дневку, и на другую ночь та же Москва продолжала ей светить своимъ пожаромъ. 7-го сентября армия довершила свое фланговое движение, ступивъ у Красной Пахры, на старую калужскую дорогу. Надобно заметить, что когда Кутузовъ сошелъ съ рязанской дороги, онъ велелъ ариергарду Милорадовича пробыть еще день на рязанской дороге, а потомъ, оставя вместо себя на этой дороге два казачьихъ полка Ефремова, самому своротить по проселочной дороге, паралельной той, по которой следовала армия. При всехъ пересекаемыхъ Милорадовичемъ дорогахъ, онъ оставлялъ отряды съ приказаниемъ, еслибъ съ ними встретился неприятель, не следовать за общимъ движениемъ армии, дабы не обличить онаго, а отступать по той дороге, на которой былъ поставленъ отрядъ; между темъ, полковникъ Ефремовъ велъ Мюрата по рязанской дороге до самыхъ Бронницъ, где и последовало разочарование этого венценоснаго наездника.
Генияльный Пушкинъ прекрасно сказалъ, что одинъ только Кутузовъ (при томъ доверии, которое имела къ нему Россия) могъ отдать Москву неприятелю и стать въ бездействии на равнинахъ Тарутинскихъ, усыпляя Наполеона на пожарище Москвы и выжидая роковой минуты. Эта роковая минута уже настала... Мы знали о посылке Лористона къ Кутузову съ мирными предложениями, но сердца наши знали и помнили слова Манифеста, что нашъ мечъ не войдетъ въ ножны, доколе хотя одинъ неприятельский солдатъ будетъ оставаться на почве русской.
Намъ даже говорили о возможности возвратить насъ въ нашу армию, если мы для проформы дадимъ расписку, что въ продолжение кампании не поступимъ опять въ ряды; не знаю, было ли это намъ сказано по распоряжению высшаго начальства, или для нашего утешения, но никто изъ насъ не согла[54]шлся на эту проформу. Мне сказали, что обо мне справлялись изъ нашей армии. Я узналъ впоследствии, что я этимъ обязанъ Алексею Петровичу Ермолову, по просьбе моего брата, только что выпущеннаго изъ пажескаго корпуса офицеромъ въ Л.-гв. егерский полкъ. Между темъ я былъ неожиданно удивленъ появлениемъ въ одинъ день передъ собою крестьянина Дмитрия Семенова, поместья моихъ родителей Рязанской губернии села Екимца, который вызвался проникнуть въ Москву и доставить имъ известие обо мне. Неописанно утешенный, я написалъ съ нимъ несколько строкъ, которыя прошли чрезъ французскую цензуру и благополучно достигли до моихъ обрадованныхъ родителей.
Слухи о выступлении французовъ начали распространяться. Уже более недели не посещалъ меня адъютантъ графа Лористона. Французский капитанъ d'Aubanton, только что начинавший поправляться, внезапно простился съ нами и заявилъ, что кавалерийская дивизия его генерала выступаетъ; наконецъ и добрый докторъ Beaufils, после утренней перевязки, просилъ насъ записать въ его альбомъ наши имена, и вследъ за темъ прямо объявилъ намъ, что вся армия на другой день оставляетъ Москву. При прощании онъ не мало смутилъ насъ




47) след врага потерян! (франц. Перевод братства).
31








словами: „je regretted, que tous mes soins pres de vous serot peut-etre perdus!"48) Мы хотели, чтобъ онъ разъяснилъ намъ эти слова, но онъ, взволнованный обнялъ насъ, и, не сказавъ более ни слова, быстро удалился. Разгадка была та, что Наполеонъ, выступая изъ Москвы, велелъ маршалу Мортье остаться въ ней еще несколько дней съ двумя дивизиями молодой гвардии, и оставить Москву не иначе, какъ взорвавши Кремль и предавъ пламени остатки города!.. Эта гнусная, зверская злоба отбросила Наполеона въ скрижаляхъ истории далеко изъ разряда великихъ людей, и уже этимъ самымъ онъ призналъ победу за Россиею.
Тишина, окружавшая нашъ отдаленный кварталъ, Калужский, внезапно заменилась неумолкающимъ шумомъ обозовъ; наконецъ 7-го октября, рано по утру, началось движение войскъ. Изъ построившихся рядовъ итальянской гвардии, противъ самыхъ воротъ нашей Голицынской больницы, несколько офицеровъ, въ ожидании прибытия Наполеона, зашли къ намъ въ комнаты проститься съ некоторыми изъ своихъ товарищей раненыхъ; съ однимъ изъ этихъ офицеровъ, подошедшимъ къ моей [55] кровати, я имелъ случай обменяться несколькими словами. Онъ мне сказалъ: „vous etes plus heureux en restant ici, voyez..."49) и съ этимъ словомъ поднялъ одну ногу и показалъ мне протоптанную подошву своего сапога: „voici dans quell etat nous allons guerroyer".50) Это не помешало однако несчастнымъ италиянцамъ выдержать отчаянный бой подъ Малоярославцемъ, где они почти все полегли. Зрелище бедственно отступавшей неприятельской армии радостно волновало наши сердца; я просилъ придвинуть мою кровать ближе къ окну; вся улица была покрыта войсками, и не более какъ черезъ полчаса командные возгласы возвестили приближение Наполеона. Окруженный свитою, онъ остановился противъ нашего госпиталя, и, какъ бы осмотревшись, сталъ въ самыхъ воротахъ и началъ пропускать мимо себя взводы полковъ. Хотя мне указывали на него, но я и безъ того не могъ бы не узнать его по оригинальному типу, коротко уже мне известному. Раненные французы дали мне бинокль, однако я, съ необыкновеннымъ злымъ равнодушиемъ взглянувъ раза два, возвратилъ бинокль, видя и безъ того довольно хорошо. Наполеонъ раза два слезалъ съ лошади и опять садился на нее. Нельзя было не заметить, что войска нехотя бормотали, а не кричали ему: „Vive l'Empereur!"51) Это зрелище продолжалось более часа, и я, не дождавшись конца, улегся въ своей постеле, какъ бы упрекая себя за излишнее внимание къ этому лицу.
Долго однако не прекращался шумъ на нашей улице. Около полудня растворились двери соседней съ нами палаты, и целая процессия французовъ въ халатахъ и на костыляхъ, кто только могъ сойти съ кровати, явилась передъ нами. Одинъ изъ нихъ вышелъ вперед и сказалъ намъ: „Messieurs, jusqu'a present vous etiez nos prisonniers; nous allons bientot devenir les votres. Vous n'avez pas sans doute, messieurs, a vous plaindre du traitement, que vous avez essuye; permettez nous d'esperer la meme chose de votre part!"52) Хотя мы не были еще совершенно уверены, что мы вышли изъ плена, но поспешили ихъ успокоить, прося ихъ сказать намъ, когда действительно мы будемъ свободны, что они и обещали сделать. Прошло почти три дня: ни мы, ни французы не знали, въ чьихъ рукахъ мы находимся. Мародеры шмыгали повсюду, — и даже поджигатели, — какъ мы узнали после; но сами французы, [56] которые только были несколько въ силахъ, охраняли госпиталь съ помощью некоторыхъ госпитальныхъ людей.
Въ ночь съ 10-го на 11-е октября мы были пробуждены страшнымъ громомъ; оконныя стекла въ соседней комнате посыпались... Это былъ взрывъ Кремля. Взрывы повторились




48) Жаль, если все мои заботы о вас окажутся напрасными! (франц. Перевод братства).
49) Вы счастливее, что остаётесь здесь... смотрите... (франц. Перевод братства).
50) Вот в каком состоянии мы идём воевать. (франц. Перевод братства).
51) Да здравствует Император! (франц. Перевод братства).
52) Господа, до сих пор вы были нашими пленниками, теперь же мы становимся вашими. Господа, не сомневаюсь, что вы не могли жаловаться на обращение с вами, позвольте же выразить надежду, что и с вашей стороны мы встретим такое же отношение! (франц. Перевод братства).




32








еще несколько разъ. Сонъ уже оставилъ насъ на всю ночь мы не знали, что насъ самихъ ожидаетъ. Слова добраго Beaufils^ невольно приходили намъ на умъ. Французы продолжали, какъ могли, стеречь нашу больницу отъ поджигателей. Наконецъ по утру французские раненые офицеры известили насъ, что наши казаки показались въ Москве, и повторили намъ свою просьбу; мы предложили имъ, будучи недвижимы на нашихъ кроватяхъ, принести намъ свои ценныя вещи и деньги, и положить ихъ къ намъ подъ тюфяки и подъ подушки, что они и сделали. Действительно, часа черезъ три вошелъ къ намъ казацкий урядникъ съ несколькими казаками; радость наша была неописанная. Мы несколько разъ жарко съ ними обнялись. Это были казаки Илловайскаго; они стерегли выходъ французской армии близь Калужской заставы и явились вследъ за ними. Мы заявили, что въ соседней палате лежатъ раненые французы, что мы были более месяца у нихъ въ плену, что они насъ лечили и сберегли, что за это нельзя уже ихъ обижать, что лежачаго не бьютъ и тому подобное... Урядникъ слушалъ меня, закинувъ руки за спину. „Это все правда, ваше благородие, да посмотрите-ка, что они, душегубцы, наделали! истинно поганцы, ваше благородие!" — „Такъ, такъ ребята, да все-таки храбрый русский солдатъ лежачаго не бьетъ, и мы отъ васъ требуемъ — не обижать!" — „Да слушаемъ, ваше благородие, слушаемъ!" и направились въ растворенныя къ французамъ двери. Сколько можно мне было видеть, казаки проходили мимо кроватей, косясь на притаившихъ духъ французовъ. Несколько времени было тихо, но вдругъ послышался шумъ и явился къ намъ взволнованный, въ распахнутомъ халате, офицеръ: „Messieurs, messieurs, on m'a ote mon saber d'honneur! de grace, de grace!.."53) Мы насилу его вразумили, что, будучи пленнымъ, онъ не можетъ сохранять при себе оружия, что если онъ дорожилъ своею саблею, то зачемъ-же онъ намъ не отдалъ ее подъ сохранение вместе съ другими вещами; что съ нашей стороны было бы весьма неловко требовать возврата того, чего не сле[57]дуетъ возвращать и притомъ отъ войска иррегулярнаго... Вскоре прибыли сотникъ и одинъ штабъ-офицеръ, весьма обходительный. Мы ему объяснили все обстоятельства; онъ занялся составлениемъ списка пленнымъ французамъ, и при немъ мы выдали имъ по рукамъ все принадлежавшия имъ вещи и деньги, также по записке. Онъ зналъ несколько по-французски и успокоилъ въ ихъ судьбе какъ ихъ самихъ, такъ и насъ.
На другой день я совещался съ моимъ товарищемъ Обольяниновымъ (наши кровати были смежны) о томъ, что намъ делать съ собою. Я ему сказалъ, что у моихъ родителей есть подмосковное поместье въ 75 верстахъ отъ Москвы, за Дмитровымъ, и предлагалъ ехать туда, а онъ мне заявилъ, что имение его дяди находится только въ 50 верстахъ отъ Москвы, по Клинской дороге, и что тамъ есть больница и аптека. Мы решились отправиться туда. Вульфъ и Тимофеевъ остались въ Москве. Не знаю, кто и какъ снарядилъ насъ; у насъ не было ни у кого ни денегъ, ни платья; люди наши достали какую-то ветхую бричку и привели какого-то мужичка съ тремя исхудалыми лошаденками; приискивали платья и ничего не находили; наконецъ добыли где-то женские, и при томъ ваточные, салопы, что было истинною находкою. Въ такихъ костюмахъ, обернувшись вместо плащей фланелевыми одеялами, мы, помолясь, двинулись съ Обольяниновымъ въ путь.
Нельзя вообразить себе те ужасныя картины, которыя развертывались передъ нами по мере того, какъ мы подвигались отъ Калужскихъ воротъ къ Москве-реке. Одинъ только нашъ кварталъ отъ Калужской заставы до Калужскихъ воротъ уцелелъ отъ пожара (но не совсемъ отъ грабежа), и конечно, благодаря графу Лористону, занимавшему, какъ мы сказали, домъ графини Орловой. Такимъ образомъ былъ пощаженъ Донской монастырь. Все, что видно было передъ нами, сколько могъ обнять глазъ, было черно; высокия трубы домовъ торчали изъ грудъ развалинъ; полизанные пламенемъ дома, закопченныя снизу до верху высокия церкви были какъ бы подернуты крепомъ и лики святыхъ, написанные на ихъ




53) Господа, господа, у меня забрали наградную саблю! Помогите! Помогите! (франц. Перевод братства).




33








стенахъ, проглядывали съ своими золотыми венцами изъ-за черныхъ полосъ дыма; несколько труповъ людскихъ и лошадиныхъ были разбросаны по сторонамъ. Замоскворечье было намъ мало знакомо; но тяжкое впечатлеше такого зрелища навело на всехъ насъ глубокое молчан1е, и, проезжая мимо поруганныхъ свя[58]тыхъ церквей, мы творили Крестное Знамеше. Въ некоторыхъ церквахъ, несколько уцелевшихъ, двери были раскрыты настежъ, и груды хлама и разныхъ снадобш и мебели наполняли ихъ. Но какъ выразить то чувство, которое объяло насъ при виде Кремля! Когда мы въехали на Каменный мостъ, картина разрушешя представилась намъ во всемъ ужасе... Мы всплеснули руками: Иванъ Великш безъ Креста, какъ-бы съ разможженною золотою главою, стоялъ одинокъ, не какъ храмъ, а какъ столбъ, потому что вся его великолепная боковая пристройка, съ двумя куполами и съ огромными колоколами, была взорвана и лежала въ груде. Когда мы проезжали ближе, то видели съ набережной, у подошвы его, тамъ, где онъ соединялся съ пристройкою, глубокую продольную трещину. Башня съ Боровицкими воротами была взорвана; средина кремлевской стены также, и мы едва могли пробраться среди грудъ развалинъ. Грановитая палата, пожранная пламенемъ, стояла безъ крыши, съ закоптелыми стенами и съ полосами дыма, выходящими изъ оконъ. На куполахъ соборовъ мнопе листы были оторваны. Огибая Кремль, по дороге къ Василгю Блаженному, мы увидели, что угловая башня со стеною были взорваны. Спассюя ворота съ башнею уцелели. Башня Никольскихъ воротъ, отъ верха вплоть до образнаго кюта, наискось, была обрушена, но самый кютъ съ образомъ Николая Чудотворца, и даже со стекломъ — что мы ясно видели — остались невредимы. Угловая стена, примыкавшая къ этой башне, и арсеналъ, обращенный къ бульвару, что теперь Кремлевский садъ, были взорваны...
Съ теми же чувствами, какъ Неем1я после плена вавилонскаго объезжалъ вокругъ обрушенныхъ стенъ 1ерусалима, мы обозревали обрушенныя стены Кремля.
Наполеонъ хотелъ бы всю местность ненавистной ему Москвы, сделавшуюся гробницею его славы, вспахать и посыпать солью, какъ сделалъ Адр1анъ съ 1ерусалимомъ, и изгладить ея имя съ лица земли; но 1ерусалимъ остался святынею м1ра, а обновленная новымъ блескомъ Москва осталась святынею Россш.
Павловскъ. 8-го сентября 1868 года.
© Православное братство во имя св. Царя-искупителя Николая
www.monar.ru
Оцифровано для переиздашя въ царской ореографш
http://evgen-bykow.narod.ru/conservatism.html

[Андрей ДобрМир]

http://kontrrev.ho.ua/
как я всегда и говорю - все сайты оплачены врагом
вот пример - все красиво на первый взгляд и вот про Марью пишут с фотографиями "визит" прожидовленной и промасоненой дамочки