XIV . ЯВЛЕНИЕ МЕССИИ НА ИРТЫШЕ
Во время своего грандиозного похода в мае — июне 1994 года из Владивостока на Москву Александр Солженицын, как известно, время от времени в наиболее примечательных пунктах разбивал литературно политические биваки. Так было и в Омске — там, где великий Достоевский отбывал кандальную каторгу.
Во многом это был типичный для всего похода бивак. На встрече с жителями города писателю довелось услышать, как и везде, горькие, проникнутые болью и гневом слова о нынешнем положении народа. Чего стоят хотя бы только выступления Г.В. Кудрявцевой, врача с «телефона доверия», говорившей о нищете, бездуховности, одичании людей, или инженера П. Рычкова, на примере своего предприятия нарисовавшего страшную картину резкого расслоения общества, нарастающей враждебности в нем, верно сказавшего, что «нас загоняют в денежное рабство».
С другой стороны, как и везде, прозвучали выступления в немалой степени наивно благостные. Так, один оратор возлагал особые надежды на то, что Солженицын — нобелевский лауреат и потому «сможет определенным образом повлиять на развитие процессов, которые стали неуправляемыми». Три с лишним года тому назад в ответ на мою статью, в которой я неласково писал о таких махровых прогрессистах, как Анатолий Собчак и Гавриил Попов, старый, больной ветеран войны омич В.М. Вершинский прислал мне возмущенное письмо. Там были и такие строки: «У нас в Омске очень много говорят и пишут о ветеранах, какая, мол, огромная забота им уделяется. Но это все трепотня председателя облсовета Леонтьева и ему подобных. На ветеранов чихают, делая лишь для себя красивую жизнь. Они даже запрещают оказывать помощь старикам одиночкам. А я уверен, Собчак и Попов обязательно обратили бы на это внимание». Ах, дорогой Василий Михайлович, неужели до сих пор пребываете в этой уверенности? Попов, как известно, сбежал от ответственности, а как живут ленинградские ветераны под совиным крылом Собчака, спросите у них… И Солженицын поможет нам ничуть не больше, чем эти два махровых. Тем паче что ведь Нобелевская премия его весит ничуть не больше, чем такая же премия Горбачева, ибо она выдана хотя и раньше, но за такого же смысла заслуги.
Да и кто считается ныне с какими то там премиями, званиями, регалиями? Ты дело сделай, поступок соверши, ты властному мерзавцу пощечину залепи. Тогда тебе поверят. Но с этим у Александра Исаевича ныне, увы, негусто. Вот щелкнул он мимоходом своего солауреата Горбачева, потом Гайдара, Жириновского, Бессмертных. Иной скажет: «Лихо!» Но нет, это, как всегда у Солженицына, сделано расчетливо, обдуманно, взвешенно: названные фигуры весьма различны, но есть у них одна общая и важная для их обидчика черта, которая и подвигла его на столь отчаянный поступок, — все они не у власти.
А конкретно против какого нибудь Чубайса или Шумейки он и словечка не молвил. Еще бы! Ведь эта публика церемониться не станет, у них не заржавеет. К тому же как не принять в расчет и то, что любезный друг Лужков, встретивший его на Ярославском вокзале с объятьями и лобзаниями, предоставил пятикомнатную квартиру с двумя ваннами и двумя сортирами в том самом роскошном, с иголочки, правительственном доме, где уже обитали, ползали по этажам шумейки да бурбульки. Да неужто он их на новоселье не позвал? И попробуй вякни теперь против хоть одного. Лужков то, вестимо, друг наперсный, но если он недрогнувшей рукой отключал всю систему жизнеобеспечения в квартирах и дачах председателя Конституционного суда, вице президента, а потом и у парламента страны, у всего Белого дома, то что ему стоит отключить пару сортиров в квартире приезжего литератора из Ростова на Дону. Куда в таком разе бежать? К Чубайсу? Он же зелененькие будет требовать за каждый визит.
В своей беспощадной критике Александр Исаевич умело обходит не только опасных конкретных лиц, но и опасные конкретные вопросы. Например, еще во Владивостоке его прямо спросили о Курилах. Он ответил: «Надо соблюдать приоритетность проблем. Сейчас 25 миллионов русских оказались вне России. Вот когда решим эту проблему, тогда проблема Курил решится сама собой». Ах, до чего ловко! Он, как видим, в принципе не против отдать Курилы, но в данный момент сумел и русский патриотизм выказать, и японцев, издающих его сочинения, не обидеть, и системность мышления продемонстрировать… Но ведь вот на что все это похоже. Находясь еще в ссылке, Солженицын заболел. Говорит, раком. И поехал он из своей ссылки в Ташкент лечиться. Там, как водилось, встретили ссыльного страдальца наилучшим образом и довольно быстро вылечили. Теперь он уверяет, что главную роль тут сыграло не умелое, внимательное и бесплатное лечение руками высококвалифицированных советских врачей, а его собственное страстное желание написать «Архипелаг» (и получить Нобелевскую премию). Раньше уверял, что его выздоровление — это вообще лишь промысел Божий, и ничего больше. Теперь на сей счет почему то молчит… И вот представим себе, что тогда по приезде в Ташкент у Солженицына начался бы острый приступ аппендицита, надо оперировать, или хотя бы нестерпимо заныл зуб. Приходит он с перекошенным ликом к тамошнему врачу по специальности: «Умоляю, помогите!» А тот отвечает: «Надо соблюдать приоритетность проблем. У вас же не то рак, не то грыжа. Вот когда вылечим вас от рака, тогда и займемся аппендицитом, зубом. А то мы, допустим, поставим вам серебряную пломбу, а вы, чего доброго, глядь, и сыграли в ящик. Это неэкономично. Приоритетность проблем прежде всего!» Хотел бы я в сей момент видеть мордашку Александра Исаевича… Да, и по причине столь очевидной уклончивости нобелиата его возможность повлиять на то, что происходит в стране, представляется более чем сомнительной.
Возвращаясь к характеристике омского бивака, надо заметить, что наряду с похожестью на другие биваки были у него и свои примечательные особенности. Именно сочетание того и другого привлекло к нему мое внимание, как, признаться, и то непредвиденное обстоятельство, что там моя по имени названная скорбная тень незримо витала под люстрой, а хула и проклятия в мой далекий адрес вызывали бурные аплодисменты, переходящие в овацию.
Итак, о типичном кое что уже сказано. А что было в Омске особенного, непохожего на другие встречи и потому наиболее интересного? По моему, прежде всего это великое обилие пламенных похвал и раблезианских эпитетов в адрес заезжего гостя. Вот только полюбуйтесь: «великий писатель…», «великий сын России», «великий патриот…», даже «единственный русский патриот», как объявил В.Г. Бахарев, видимо, готовый в порыве восторга зачислить в антипатриоты и самого себя и свою тещу. Вроде бы для приличного общества этого уже хватит. Нет, неутомимые омичи продолжают акафист: «духовный пастырь русского народа…», «любезен он народу…», «символ мужества, честности, свободы…» Впечатление, право, такое, словно идет заключительный тур конкурса на лучшую эпитафию, и первый приз — квартира в том самом многосортирном домике. А он сидит и молча слушает, как председатель жюри. Ну хоть бы буркнул: хватит, мол, тошно. Нет!
И пылкие омичи еще наддают жару: «Человек, который представляет истинно русскую национальную культуру…», «Человек, который идет по России и оставляет за собой огненный след…», «Человек, который учил и учит жить не по лжи…» Вы помните Жоржика Ниву? Сколько в Омске у него родных братьев!
А один оратор воскликнул, кажется, теряя сознание от восторга: «Бога нет, царя нет, а есть только народный заступник Александр Исаевич Солженицын!» Только как так — Бога нет? Куда ж он девался? Был, был и вдруг — здрасьте. И представьте себе, ему ни слова и на это не возразил народный заступник, известный своей первосортной религиозностью. Неужто человек, который учил и учит, готов вкушать похвалы себе, если они даже замешены на отрицании Бога?
Тут из моря всех этих похвал и любезностей всплывает некое недоумение. Один оратор, сочинитель замечательных стихов, которые мы в конце приведем, рассказал, что целый месяц, пока Солженицын, «оставляя за собой огненный след», мчался из Владивостока в Омск, он проводил опрос населения: как, мол, вы относитесь к этому человеку, который двадцать лет учил нас из поместья за океаном, а теперь будет учить из подмосковного Троице Лыкова, с модернизированной дачи Кагановича? Оказывается, «говорили разное» и по разному. Одни — «очень приветливо, радостно». Другие — резко, зло, даже с ненавистью, аж зрачки расширялись. Вот и недоумение: почему же на встрече не прозвучало ни одно слово не только критики, но даже и несогласия? Почему же звучали одни лишь похвалы, любезности да комплименты, лишь благодарности да пожелания успехов? О кровавых событиях в Москве 3 — 5 октября 1993 года, в которых, как теперь установлено, погибли 829 человек, на встрече упоминалось не раз. Но почему же никто не напомнил «духовному пастырю русского народа», что он благословил эту расправу над людьми, большинство которых были русскими? Почему устроили гостю что то вроде юбилейного чествования вместо того, чтобы бросить в лицо: «Адвокат убийц!» Ведь с одним из главных, с Лужковым, расцеловался он в первую же минуту по прибытии в Москву. Странно, омичи, странно…
Все омские комплименты, бесспорно, высочайшего полета, но, увы, надо честно признать: аллилуйщикам, обитающим на диком бреге Иртыша, не удалось таки превзойти, допустим, Бернарда Левина, аллилуйщика, обитающего на цивилизованном бреге Темзы. Тот давным давно уверял: «Когда смотришь на Солженицына, то понимаешь, что такое святая Русь!» Учитесь, доморощенные… Разумеется, не превзошли иртышане в эпитетах и самого духовного пастыря русского народа. Ведь с кем только из великих, знаменитых и могущественных он свою персону не сравнивает, кому только не уподобляет!
И на встрече в Омске «символ скромности» не обинуясь возгласил: «Я воевал доблестно!» Это уже не о литературной войне, а о настоящей. Ведь ничего похожего не слышали вы, омичи, ни от маршала Жукова, ни от вашего земляка сибиряка трижды Героя Покрышкина, ни от тех, кто в отличие от «символа честности» прошел всю войну и водрузил Знамя Победы над рейхстагом.
Настойчивое, увлеченное разъяснение в отмеченном выше духе своей великой исторической роли, своей абсолютной непогрешимости «духовный пастырь русского народа» обрушил теперь на головы бедных омичей, как ранее тридцать лет обрушивал на голову и всего человечества: «Я предупреждал… Я остерегал… Я неоднократно об этом писал… Я предсказывал…» Инженер Рычков спросил его: «Нет ли у вас такого ощущения, что, целя в ГУЛаг, вы попали в Россию?» Действительно, иные его собратья по антисоветчине, как А. Зиновьев и В. Максимов, признали, что, метя в коммунизм, попали в Россию, содействовали крушению страны, и ныне горько сожалеют об этом, каются, льют запоздалые слезы. А Солженицын? Да ни в одном глазу! Разве может «Меч Божий» ошибиться, промахнуться, раскаяться!.. И вот вам истинная жемчужина непогрешимого ханжества: «Я не призывал к развалу СССР. Я не говорил: давайте развалим СССР. Я говорил еще в 74 м году: СССР развалится. Советский Союз не может держаться, потому что он держится на ложной основе, на ложной федерации, на ложных построениях. Я только предсказывал, что он развалится… Вот как это было, и выворачивать не надо». Представьте себе: знакомой супружеской чете вы двадцать лет твердите при встречах, по телефону, в письмах: «Ваш брак держится на ложной основе, на ложной любви, на ложном союзе. Ваш брак не может сохраниться, я предсказываю, что он развалится, рухнет, распадется». И вы не один, у вас полчища подпевал, в газетах, по радио, в книгах твердящих то же самое, к тому же у вас лично репутация пророка и символа честности, духовного пастыря народа и единственного патриота. Я думаю, что такой обработки не выдержали бы ни Филимон и Бавкида, ни Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна, ни я лично, грешный, со своей драгоценной супругой. И вот плетется Филимон в нарсуд с заявлением о разводе, за ним семенит Пульхерия Ивановна, а следом и я петушком… Да ведь и сам Александр Исаевич прожил с любящей женой, почитай, лет тридцать, но вдруг какой то таинственный голос стал ему нашептывать: «Ваш брак на ложной основе. Вы — Антей, Зигфрид, Меч Божий, а она? Вы разведетесь, брак лопнет. И не горюйте. Есть другие варианты…» Итог известен: в предпенсионном возрасте Зигфрид развелся с пенсионеркой Кримгильдой и женился на Дюймовочке.
Да, говорит Солженицын, я метил исключительно в коммунизм, хотел убить только его. Но, во первых, с этим далеко не все согласны. Так, Эдуард Лимонов, долгие годы и как раз именно те, когда на Западе появился «Архипелаг ГУЛаг», живший в США и во Франции, утверждает ныне: «Уже тогда он был тем, кто он есть сегодня, — расчетливым, хитрым литератором интриганом с тяжелой формой мании величия… Отталкивающим типом выглядит старец даже в автобиографии. Умело играя на слабостях власти СССР и подыгрывая желаниям Запада, построил он свою карьеру опального писателя. Построил на разрушении. Его нисколько не заботило то обстоятельство, что публикация „Архипелага“ вызвала волну ненависти не только к КПСС, не только к брежневскому режиму, но к России и русским, вызвала вторую холодную войну в мире. Он не думал о последствиях публикации своих произведений, его цель была личной, воздвигнуть себя. Ему нужна была Нобелевская премия. И ему помогли получить „Нобеля“ американские дяди, далекие от литературы. В их интересах было создание самой большой рекламы вокруг „Архипелага“, этого лживого обвинительного заключения против России. Разрушитель Солженицын был поддержан: тиражи его посредственных романов (по их художественной ценности едва ли превосходящих романы Рыбакова) были искусственно завышены. В конце семидесятых годов американский издатель Роджерс Страусс рассказывал мне в Нью Йорке, что в свое время ему предлагали выпустить „Архипелаг“ гигантским тиражом и давали на это большие деньги „люди, связанные с ЦРУ“. „Но я отказался!“ — гордо заявил Страусс. Другие издатели, как знаем, не отказались. „ГУЛАГ“ наводнил мир, пугая и ожесточая против России». Да, именно против России, против русских, а вовсе не только против коммунизма, и как могло быть иначе, если в Коммунистической партии состояли почти 20 миллионов человек, цвет нации, и вместе с членами семей это по меньшей мере уже 60 миллионов во всех сферах жизни, во всех слоях общества. Каким образом и кто мог отделить их от остального народа? Это мог сделать разве что только такой замшелый догматик и схоласт, как Кощей Бессмертный.
Выступление Солженицына на встрече с омичами как бы распадается на две части. Первая была посвящена положению дел в стране. И ничего нового он тут не сказал, однако это не мешало ему говорить тоном первооткрывателя и с горечью неоцененного пророка. Тон этот для него извечный, он не изменил ему и во время похода на Москву. На первой же пресс конференции во Владивостоке заявил: «Сегодня 25 миллионов русских живут не в России. Отдали 12 миллионов Украине — никто ничего не сказал. 7 миллионов русских отдали Казахстану. Опять никто не сказал ни единого слова. 60 процентов не казахов пытаются сделать казахами. И все об этом молчат». Все трусливо и подло молчат, а вот он припожаловал из за океана и первым возвысил протестующий гневный голос русского патриота. Ну, действительно, думают иные господа товарищи, получается, что единственный. А на самом то деле тут поразительный образец жульничества, ибо вся наша оппозиционная пресса, деятели оппозиции без конца твердили и твердят об этом, только гораздо серьезней и глубже: никто миллионы русских никуда не отдавал, а развалили страну, превратив республиканские, по сути, административные границы в межгосударственные, и задача не в том, чтобы, как призывает Солженицын, вывозить русских из бывших республик (о Прибалтике он, разумеется, умалчивает) в Россию, а в том, чтобы на новой государственной основе восстановить великую державу. Конечно, есть люди, которые по своему положению обязаны не молчать о положении русских вне России, но они молчат или только изредка что то бормочут сквозь зубы. Это вся кремлевская камарилья. Но «символ мужества» никого из них персонально назвать не посмел, ибо по нутру своему он расчетлив, как главбух бюро ритуальных услуг.
Тележурналисты А. Любимов и Е. Киселев прямо его спрашивали, как, мол, относитесь к нынешним политическим руководителям, т.е. ко всей этой шараге реформаторов. Он ответил: «Я никого из них не знаю, даже по телевидению не видел». Господи, да разве есть нужда лицезреть, допустим, такую личность, как Черномырдин, чтобы составить представление и о нем, и о его деятельности? Вон же Толстой тоже не лицезрел по телевидению Столыпина, черномырдинского коллегу, однако же, как видно из писем, имел о нем ясное представление: «Пишу вам об очень жалком человеке, самом жалом из всех, кого я знаю теперь в России… Человек этот — вы… Не могу понять того ослепления, при котором вы можете продолжать вашу ужасную деятельность, угрожающую вашему материальному благу (потому что вас каждую минуту хотят и могут убить), губящую ваше доброе имя, потому что уже по теперешней вашей деятельности вы уже заслужили ту ужасную славу, при которой всегда, покуда будет история, имя ваше будет повторяться как образец грубости, жестокости и лжи…» Пожалуй, небесполезно Черномырдину прочитать бы нечто подобное, учитывая хотя бы то, что предсказание писателя, высказанное в скобках, увы, всего через два года сбылось. Это во первых.
А во вторых, уж Солженицын то лицезрел Ельцина по американскому телевидению да еще несколько раз по телефону с ним беседовал, например, согласовывая свой поход Владивосток — Москва. Но его спрашивают, как он относится к Всенародному, и он снова ловко уходит от прямого ответа: «Сложно. Очень сложно». А чего тут сложного, если перед нами два самых крупных антисоветчика всех времен, народов и континентов, только один орудует в литературе, так сказать, антисоветчик слова, а второй — антисоветчик дела. Первый расстрелял парламент, а второй сладко причмокнул: добре, сынку, добре!
Наконец, как увязать слова Солженицына о том, что никого из нынешних отцов отечества не знает, с его постоянными уверениями, будто все двадцать лет отсутствия он внимательнейшим образом следил за всеми событиями в стране, и в Америке, в вермонтском поместье, лишь старилось в трудах его бренное тело, а вечно молодая душа пророка витала без передыху над просторами любимой отчизны от Мурманска до Кушки и обратно, от Калининграда до Курил и обратно?..
Вторую часть выступления Александр Исаевич посвятил себе. И тут мы услышали много удивительного. Так, он уверял, что когда был школьником младших классов, то его «учили отречься от родины, от веры, от отцов и матерей, от братьев и сестер, не помогать бедствующему, не пускать ночевать бездомного, гонимого». Ну, насчет веры правильно, учили. Была свобода антирелигиозной пропаганды. А сейчас, при полном расцвете демократии, ее нет абсолютно. Если в любой нынешний журнал от «Нашего современника» до «Каравана» сегодня явился бы Пушкин со своей «Сказкой о попе и о работнике его Балде» или с «Гавриилиадой», то его без разговоров спустили бы с лестницы. Тут и новые русские, и старые евреи, и древние патриоты — все заодно. Да, верно. Но кто учил бедного Саню Солженицына всему остальному, о чем он пишет? Назвал бы хоть одно имя, привел бы хоть единый примерчик. Ведь он все десять лет был в классе старостой и должен бы многое помнить.
Не меньшее удивление вызывают его слова о поре совсем иной. Еще, говорит, «когда я жил в Советском Союзе, советская пресса не смела меня трогать». Это почему же? Потому, говорит, что «они боялись называть мое имя». Во первых, это решительно противоречит им же сказанному буквально через несколько минут: «Пока коммунистическая власть держалась, обо мне можно было врать все, что угодно». Как объяснить такое противоречие? Увы, видимо, возрастом. Во вторых, да неужто так боялись? Это кто же? Ах, сколь печально видеть Меч Божий, страдающий амнезией… Нет, Александр Исаевич, никто вас не боялся. И когда вы были здесь, и когда были там, о вас весьма неласково говорили очень многие, вплоть до таких великих имен, как Шолохов, Шостакович, Колмогоров.
Вот лишь краткие выдержки. К. Симонов: «Деятельность А.И. Солженицына приобрела неприкрыто антикоммунистический и антисоветский характер». Г. Товстоногов: «Шумиха, поднятая на Западе вокруг антисоветской книги Солженицына „Архипелаг ГУЛаг“, призвана помешать благотворным переменам в мире… Книга играет на руку сторонникам „холодной войны“. Григол Абашидзе: „Солженицын давно вступил на путь предательства. Он облил грязью все, что дорого советскому народу“. Петрусь Бровка: „Он никогда ничего не любил нашего, злейший из врагов, предатель“. Академики, Герои Социалистического Труда Павел Александров и Андрей Колмогоров: „А. Солженицын чернит наш общественный строй, оскверняет память павших в боях Великой Отечественной войны, намеренно представляет жизнь советских людей в искаженном виде…. Таким нет места на нашей земле“. Валентин Катаев: „Солженицын вступил в борьбу с Советской властью, которая велась методами „пятой колонны“. С чувством облегчения прочитал, что наше общество избавилось от него“. Народный артист СССР Борис Чирков: „Все граждане страны ждали решения о выдворении из страны отщепенца Солженицына“. Митрополит Крутицкий и Коломенский Серафим: „Солженицын печально известен своими действиями в поддержку кругов, враждебных нашей Родине, нашему народу“. Народный артист СССР М. Царев: „Солженицын закономерно оказался в одном ряду со злейшими врагами советского народа… Свое отравленное перо он поставил на службу самой махровой реакции. Продажную душу свою он давно разменял на расхожие „сребреники“ предательства и тем самым поставил себя вне народа…“ Берды Кербабаев: „Очень хорошо, что он выдворен теперь из СССР“. Вот такие были голоса. Где же тут боязнь? И не пахнет. Неужели Александр Исаевич ныне в таком состоянии, что ничего этого уже не помнит? Ну, тогда еще несколько цитаток. Там были, увы, уже усопшие, а вот, слава богу, ныне здравствующие. Р. Гамзатов: „Он не столько боль выражает, сколько зло выплескивает, не столько переживает, сколько злорадствует… Он хочет подчинить своим злым замыслам добрые помыслы народа, судьбу и историю Родины… Лучшие художники слова всегда выражали недовольство собой. Он же недоволен народом, Родиной нашей… Пусть отправляется туда, где ему хорошо“. Народный художник СССР 3. Азгур: „К людям, одержимым мерзкой злобой к советской власти, у меня только одно чувство — презрение“. С. Михалков: „Солженицын с нашей земли снабжает Запад гнусными пасквилями, публикациями, клевещущими на нашу страну, наш народ. Он твердил заведомую ложь… Человек, переполненный яростной злобой, высокомерием и пренебрежением к соотечественникам“. О. Гончар: „Обелять власовцев, возводить поклеп на революцию, на героев Отечественной войны, оскорбляя память павших, — это ли не верх кощунства и цинизма!“ Так говорили писатели разных республик, литератур, люди разных национальностей. „Нет! — шумел Солженицын на диком бреге Иртыша. — Ничего подобного не было! Они все дрожали от страха при одном моем имени!“
Что ж, сделаем еще несколько отрезвляющих инъекций. Анатолий Калинин: «Тот самый литературный Половцев, который в свое время получил образование на народные деньги в Ростовском университете, а ныне клевещет на автора „Тихого Дона“ и его страну». Михаил Алексеев: «Пшел вон!»… И наконец, еще один голос издалека, того, кто поначалу дружески приветствовал Солженицына — Михаила Шолохова: «Поражает — если можно так сказать — какое то болезненное бесстыдство автора… злость и остервенение… У меня одно время сложилось впечатление, что он — душевнобольной человек, страдающий манией величия… Если же Солженицын психически нормальный, то тогда он, по существу, открытый и злобный антисоветский человек. И в этом и в другом случае ему не место в рядах Союза советских писателей».
Конечно, может быть, не все из ныне здравствующих решились бы повторить то, что они когда то говорили о Солженицыне, но это уж дело их совести и мужества. Нам известен один даже такой персонаж, что не только отказывается от своих слов, но при этом еще и стыдит коллег. Это Сергей Залыгин. Но об этом ниже.
Итак, этот одноразовый патриот утверждает, что все жуть как боялись его, и парализованная страхом пресса не смела и пикнуть о нем. Но, с другой стороны, как мы видели, он клянется, что его страшно травили. Это как же могло быть? Он объясняет: «А делали так: на партийных семинарах, на закрытых собраниях, где меня нет и прессы нет (а зачем она, парализованная? — В.Б.), говорили: Солженицын был полицаем, Солженицын сдался в плен, Солженицын служил в гестапо». Надо полагать, что это говорили прежде всего на собраниях писателей. Я в ту пору часто на них бывал, но ничего подобного не слышал.
Но вот, продолжал оратор, времена переменились, и никто этого уже не говорит. «Продолжают одни бушины, как змеи, продолжают и сегодня… Этот Бушин продолжает врать свое. Он раньше уже нападал на „Матренин двор“, еще раньше (бурные аплодисменты). Его в московских газетах печатают. Мало ему, он несет в «Омскую правду»…
Так и я стал незримым участником прекрасной встречи. И уж отмолчаться здесь никак невозможно, к этому обязывают аплодисменты, вспыхнувшие при моем имени.
Бушин змея… «Духовный пастырь» верен себе: это определение совершенно в русле его зоологической эстетики. Откройте хотя бы фантастический роман «Бодался теленок с дубом». Там чуть не на каждой странице он наделяет встречных и поперечных такими, например, эпитетами: кот… собака… сукин сын… лиса… волк… шакал… баран… осел… кабан… ревущий буйвол… и т.п. От млекопитающих — к рептилиям; это высшее достижение его эстетики: гад… широкочелюстной хамелеон… пьявистый змей… разъяренный скорпион на задних ножках и т.п. Мне еще повезло: я и не пьявистый, и не на задних ножках. И не мне высказал пастырь такое, например, пожелание отеческое: «Дышло тебе в глотку, окочурься, гад!»
И вот эта змея, говорит, еще когда нападала на «Матренин двор». Как нападают змеи? Известно: подкрадутся и хвать зубами, а там яд смертоносный. В большой статье о первых опубликованных произведениях Солженицына, которая появилась в воронежском журнале «Подъем» № 5 за 1963 год, я, гадюка, так и поступил с Матреной. Смотрите: «Несмотря на тяготы судьбы, Матрена не растеряла многих прекрасных черт своей души и характера. Она добра и приветлива, мягка и трудолюбива, не знает в жизни никакой корысти, никакого расчета, никакой зависти». Какова хватка у гадюки, а? Но мне этого показалось мало, и я еще глубже вонзил зубы: «Образ Матрены не сконструирован автором… Это — правдивый, взятый из жизни образ». Тут у героини начались предсмертные судороги. А я добавил: «Не сочувствовать Матрене, не любить в ней очень многое нельзя». Именно при этих словах она испустила дух, а вовсе не погибла под поездом, как уверяет автор.
Раз такое дело, то приходится повторить, что, откликаясь на статью, Солженицын писал мне из Рязани 2 января 1964 года:
«Многоуважаемый Владимир Сергеевич!..
Хвалить того критика, который хвалит тебя, — звучит как то по крыловски. Тем не менее должен сказать, что эта Ваша статья кажется мне очень серьезной и глубокой — именно на том уровне она написана, на котором только и имеет смысл критическая литература. Жаль, что из за тиража ее мало кто прочтет…» и т.д.
Вероятно, ныне Солженицын хотел бы переписать это письмо примерно так:
«Многоядовитый змей Бушин!
Хвалить того гада, который хвалит тебя, — звучит как то по крыловски. Тем не менее должен сказать, что эта статья кажется мне совершенно смертоносной — именно на том уровне написана она, на котором только и имеет смысл существование ядовитых гадов…»
К слову, о Крылове. У него есть басня, в которой рассказывается, что Змея укусила клеветника и тут же, бедняжка, околела.
Примечательно еще и такое место в речи гостя: «Гитлер пошел против…» Тут Александр Исаевич замялся, ища слово. Против чего? Против кого? Помешкал и брякнул: «Гитлер пошел против ветра времени…» То есть, как и Солженицын, против коммунизма, против социализма, который строился в нашей стране. Да, именно так иногда и говорил сам Гитлер, а чаще Геббельс, как ныне говорит и Солженицын, но из других заявлений, приказов и директив достоверно известно, что их целью была ликвидация СССР, России, уничтожение основной массы советского народа, прежде всего — русских, выселение остатков на северо восток, в Якутию, что ли, куда ныне призывает русских переселиться и Солженицын… Ах, какая была перспективная фигура, одна на весь свет! Он бесстрашно решился плюнуть кровью миллионов против ветра, но, увы, добавляет «символ честности», «ему быстро скрутили голову и кончили с ним». А жаль, надо было бы спасти да поберечь, мог пригодиться для новых плевков. Да?
В этом месте речи Солженицына я невольно подумал о присутствовавшей и выступавшей на встрече Лидии Иосифовне Чапыгиной. Неужели ей то, дочери погибшего на фронте коммуниста, образованному человеку, не скрывающему своих коммунистических убеждений («И настаиваю на этом!»), неясно было из услышанного, сколь родственны не только разрушительные цели, но и метод демагогии Гитлера и оратора: «Я против коммунизма!»
Ведь до чего бойка была в своем выступлении! Как бесстрашно изобличала кагэбэшные глупости двадцатилетней давности! Что ж тут то промолчала? Неужто не слышала, как во время речи Солженицына ее отец ворочался в гробу? Ну так и не жалуйтесь, не хнычьте. Ничего лучшего, чем встреча с «символом», вы не заслуживаете. Но уж так и быть, послушайте еще раз, что говорит Лимонов о вашем госте: «Когда то его называли „литературным власовцем“. Казалось, что несправедливо. Освобожденный от ореола „мученика“, от хрестоматийного глянца, он таки предстает сегодня именно „власовцем“, ибо, преследуя личные цели, он воевал на стороне противника против России несколько десятилетий. Причинивший в тысячи раз больше вреда, чем все предатели Родины, Гордиевские и Шевченки, вместе взятые, он, однако, не приговорен ни к чему, ни к какой мере наказания. И даже получил (за какую цену? даром?) землю, где закончено возведение ЕГО дачи. Церковь бы лучше построил… Как вы нам надоели, дачники у власти и около!..»
Один из участников встречи выразил свои высокие чувства в рифмованной оптимистической инвективе, озаглавив ее «Они и Он»:
По их грехам им впору удавиться
Или держаться несколько в тени,
Лакавшим из партийного корытца,
Поверившим, что соль земли они.
Круто! Только диапазон уж слишком широк — от петли до тени. Хорошо бы несколько сузить — от петли до пули. Но это о ком же? Да, конечно, о Горбачеве, Ельцине, Яковлеве, Чубайсе… Как лакали, так и продолжают лакать, уверенные, что Бога нет, а царя не будет. В тень убираться и не думают, тем более — о веревке.
Однако, к покаянью не готовясь,
Они глядят размашисто окрест,
Чтоб повторить евангельскую повесть.
Сооружают для распятья крест.
Стишки вполне солженицынского уровня. И непонятно, для кого же крест готовят. Для Солженицына, что ли? Да нет же! Вот, поглядев размашисто окрест, Лужков выбрал для него пятикомнатную квартирку в помянутом правительственном домике, а Яковлев предоставил ему телеэкран, где Александр Исаевич мельтешит теперь чаще, чем в свое время Белла Куркова, дефективное дитя реформ.
А он грядет бесстрашен, как мессия,
Чтоб освятить безрадостные дни.
Склонись перед ним почтительно, Россия,
И труд его достойно оцени.
Да, чисто солженицынское графоманство. И опять непонятно, о каком труде речь — об «Архипелаге», о «Красном колесе»? И зачем освящать безрадостные дни?
Раньше автор читал свое сочинение, надо полагать, только супруге, а тут вдруг — перед лицом мессии… Мне, к сожалению, неизвестно имя супруги омского сочинителя. Допустим, самое распространенное: Мария Ивановна. Тогда я предложил бы такой вариант последней строфы:
А он идет, врагов своих не труся,
И ты не трусь, супруга, в эти дни.
Склонись пред ним почтительно, Маруся,
Но в труд его селедку заверни.
Форум издательства Русская Идея
Мы стремимся заполнить "белые пятна" истории и дать ключ к пониманию происходящего.
Вопрос к Михаилу Викторовичу
Зайберт Юлия Андреевна » Вт ноя 18, 2008 9:30 am
XV . СОЛЖЕНИЦЫН КАК ЯВЛЕНИЕ РУСОФОБИИ
Отгремел, отгрохотал, отверещал над страной юбилей Александра Яковлева, мыслителя и оборотня в особо крупных размерах. 80 годков! «Жизнь, за которую не стыдно», — как сказал о нем один бесстыдник из «Новой газеты»…
Тут было организовано все: и выход за полгода до юбилея новой полугениальной книги «Сумерки» (до сих пор лежит в магазинах, звоните по телефону 229 64 83), и обильные публикации из этого большого сгустка ума в самых супер гипер экстрапрогрессивных газетах страны («МК» и т.п.), появились в тех же газетах восторженные похвалы авторов широчайшего диапазона — от бойкой газетной молекулы Марка Дейча до маститого академика Виталия Гинзбурга, свежайшего нобелевского лауреата, учинили и роскошное застолье в банкетном зале не ЦДЛ, не ЦДЖ, не Дома актеров, не Сандуновских бань, а самой Академии наук, где главным гостем, как я понял, был знаменитый своей черепной коробкой Вадим Бакатин, лучший друг американских налогоплательщиков, которым он выдачей секретов нашей разведки сэкономил 30 миллионов долларов. Это вам не миллион, который узник больной совести Ходорковский отвалил Библиотеке Конгресса США… И если понятно, почему на банкете не был Горбачев (Яковлев в своих «Сумерках» показал, какой это с юности хронический пустобрех) или тот же Ходорковский, то странно, почему на юбилей не явился из за океана Олег Калугин, перебежчик из КГБ, друг Яковлева по учебе в Колумбийском университете США. Но уж телеграмку то наверняка отбил: вспомни, мол, кореш, как вместе грызли гранит науки предательства и сделали порученное дело: я — здесь, ты — там…
Впрочем, замечены и другие странности в праздновании. Почему то не состоялось торжественное заседание в Большом театре, хотя пригласительные билеты будто бы уже были разосланы; почему то никакой орденочек или хотя бы медальку «За отвагу на пожаре», хотя бы «За спасение на водах» юбиляру не выдали; даже телеграммка от президента, говорят, не пришла, поскольку почему то не была и отправлена… А после того, как президент отказался написать предисловие к сборнику о юбиляре, обещаному в «Новой газете» В.Оскоцким и С.Филатовым, кажется, сборничек и сдох на корню. Если кто знает твердо, сообщите…
Впрочем, что бы мы ни говорили, а юбилей отгремел, отгрохотал, оттрепыхался и канул в Лету, откуда, как известно, возврата нету. И тотчас нагрянул новый грандиозный юбилей — 85 летие Александра Солженицына, мученика и гения опять же в особо крупных размерах. Связующим мостиком между этими двумя фиестами демократии могут служить незабываемые строки знаменитой статьи «Против антиисторизма» первого юбиляра, где он беспощадно поносит и гвоздит второго. Например: «Антикоммунизм изыскивает новые средства борьбы против марксистско ленинского мировоззрения и социалистического строя (и то и другое автор до семидесяти лет обожал. — В.Б.). Автор пытается гальванизировать идеологию «Вех», бердяевщину и другие, разгромленные Владимиром Ильичем Лениным реакционные, националистические, религиозно националистические концепции прошлого (которые автор с цитатами из Ленина в зубах до семидесяти лет громил. — В.Б.). Яркий пример тому — шумиха на Западе вокруг сочинений Солженицына, в особенности его романа «Август Четырнадцатого». Этот роман — проявление открытой враждебности к идеалам революции, социализма (которые автор до семидесяти лет обожал. — В.Б.). Советским литераторам чуждо и противно поведение новоявленного «веховца». По этому противному мостику, построенному пламенным защитником социализма, и пошли дальше. Но сначала надо оглянуться на пять лет назад…
Если вспомнить, как отмечалось 80 летие Солженицына, то следует признать, что там было немало примечательного. Тогда первыми бухнули в колокола Альфред и Эдвард (нужны фамилии?). Попозже к ним примкнул Вадим Кожинов. Альфред сделал это кратко, но энергично в своем памятном интервью корреспонденту радио Израиля. Помните? «Будущее России — сырьевой придаток. Далее — развал, превращение в десяток маленьких государств. Россия никому не нужна (Смеется.) Для нее нет места в мире. Она только мешает. Как вы не поймете? Никому не нужна! Это обанкротившаяся страна. Любые методы хозяйствования тут бесполезны. Русские уже не в состоянии ничего сделать. Да, безрадостная картина. А почему она должна быть радостной? (Смеется.) Многострадальный народ страдает по собственной вине. Он по заслугам пожинает то, что плодил» и т.п. Ну, а если вы не верите всему этому, когда говорю я, ельцинский вице премьер Альфред, то — «читайте „Архипелаг ГУЛаг“! Читайте Солженицына!» Там, дескать, все это есть, только в другой упаковке. Весьма примечательны, например, и такие переклички: Солженицын, как рассказывает в «Архипелаге», когда у нас еще не было атомной бомбы, грозил соотечественникам: «Подождите, гады! Будет на вас Трумэн! Бросит вам атомную бомбу на голову!» (т. 3, с. 52); позже, находясь уже в США, он лакейски нахваливал ее: «Америка давно проявила себя как самая великодушная и щедрая страна в мире» («Русская мысль», 17 июля 1975); он умолял американцев: «Я говорю вам: пожалуйста, побольше вмешивайтесь в наши внутренние дела… Мы просим вас: вмешивайтесь!» (Там же.) Тема вмешательства и тема бомбы присутствуют у Альфреда тоже, но теперь, когда атомное оружие у нас давно есть, они, естественно, имеют у него несколько иную форму: «Для того чтобы отобрать у России атомное оружие, достаточно одной парашютно десантной дивизии. Однажды высадить и забрать все эти ракеты к чертовой матери! Наша армия не в состоянии оказать никакого сопротивления». И этого мерзавца, занимавшего, повторяю, пост вице премьера страны, не только не привлекли к суду за оскорбление народа и родины, за провоцирование агрессии против них, но даже не было ни одного слова протеста или осуждения со стороны официальной власти, а неофициально никто ему даже по выморочному рылу не врезал. И подонок по прежнему фигурирует где то в высших путинских сферах. Ну как после этого уважать нынешнюю власть? Кто на это способен?
А Эдвард, когда было рискованно, молчал о Солженицыне как могила. Ни словечка не молвил, ни слышно, ни видно его не было ни при шумном появлении титана на литературном горизонте в 1962 году, ни при подписании в 1967 году коллективного письма к IV съезду писателей с предложением дать Солженицыну слово на съезде, ни при получении им в 1970 м Нобелевской премии, ни при его высылке из страны в 1974 м, ни даже при возвращении в Россию летом 1994 го, — все еще поджилки тряслись и в брюхе от страха бурчало. Но уж чего было бояться пять лет назад? И тут шустрый Эдик развернулся, и тут взвился и заголосил по телевидению. Чего стоила хотя бы одна только передачка о юбиляре 29 ноября 98 го года по каналу «Культура», где он сотрясал эфир: «Гений!.. Пророк!.. Меч Божий!.. Читайте Солженицына!.. Читайте „Архипелаг“!» С этим же пламенным призывом выступал по телевидению и Борис Немцов, но позже, и хотя его фигура тут весьма характерна, приплюсовать к юбилейному камланию и вопли Бориса Ефимовича не представляется возможным.
Но вот 3 декабря, уже совсем близко к юбилею, в «Советской России» в беседе с Виктором Кожемяко эстафету понес дальше Вадим Кожинов: «Солженицын представляет собой очень крупную личность XX века, в нашей стране — одну из самых крупных… Речь идет о личности, воплощающей в себе очень большое содержание… Это очень крупное явление. Трудно назвать другого человека…»
В доказательство грандиозности своего любимца у В.Кожинова такой резон: «На него „нападают“ как патриотическая «Завтра», так и демократическая «Литгазета». Странный довод. Взять хотя бы Чубайса. Кто на него только не нападает, даже, говорят, родная теща с ухватом. Даже Немцов горько пожалел, что во время последних выборов в Думу единомышленники не упрятали его в шкаф. И все это — свидетельство величия прохвоста?
Кроме того, непонятно, о каких «нападках» газеты «Завтра» можно говорить. Например, мое любое неласковое словцо о Солженицыне зам. главного редактора В. Бондаренко на протяжении многих лет решительно и любовно истреблял. Только один единственный раз мне удалась преступная затея — в статье «Билет на лайнер», где речь шла о получении В. Распутиным постыдной солженицынской премии. Тогда меня почему то поддержал главный редактор А. Проханов, который при обсуждении рукописи статьи сказал: «Я готов подписаться здесь под каждым словом». Но сейчас он говорит нечто совсем иное, о чем ниже.
А «Литгазета»? Не она разве не только отводила полосы под публикации и самого Солженицына, и похвал ему, да еще и учредила на своих страницах специальный цикл — «Год Солженицына», где млели в восторге множество первостатейных мыслителей антисоветского закваса от всем известного академика Дмитрия Лихачева, вскоре почившего в бозе, до никому не ведомого Андрея Немзера, кажется, благополучно здравствующего. Правда, побывал на этих полосах и покойный Владимир Максимов со своими суждениями такого рода: «Подлинно гениальные „Матренин двор“ и „Архипелаг ГУЛаг“ мирно соседствуют у Солженицына с весьма скромным по литературным достоинствам „Августом Четырнадцатого“ и основательным, но без подлинного блеска и размаха „Раковым корпусом“ и „Лениным в Цюрихе“. Что же касается „Красного колеса“, то это не просто очередная неудача. Это неудача сокрушительная. Тут за что ни возьмись — все плохо. Историческая концепция выстроена задним умом. Герои — ходячие концепции. Любовные сцены — хоть святых выноси. Язык архаичен до анекдотичности. Такую словесную мешанину вряд ли в состоянии переварить даже самая всеядная читательская аудитория».
Коснувшись художественной стороны сочинений своего подзащитного, В.Кожинов заявил, что «это такая сложная вещь», такой тонкий вопрос — ну, тоньше, чем у комара! — что «сейчас решить его нельзя. По настоящему это смогут сделать уже наши потомки». Да почему же, черт возьми? Вспомним, например, Пушкина. Когда ему было всего пятнадцать лет, то, прослушав только одно его стихотворение, живой классик тех дней воскликнул: «Вот кто заменит Державина!» Когда поэту было двадцать, другой классик подарил ему свой портрет с надписью: «Победителю ученику от побежденного учителя». А когда Пушкин погиб, было сказано: «Солнце русской поэзии закатилось…»
И это не счастливое исключение. Надо признать, что судьба русских литературных гениев была в этом смысле гораздо отрадней, чем судьба наших гениев науки и техники Тут достаточно вспомнить хотя бы одного лишь великого Д.И. Менделеева, которого так и не избрали в академики Почему? А потому, что он неосмотрительно заметил: «Засилье в Академии инородцев, чуждых России, и русских, не знающих ее, — подлинное бедствие для русской науки».
Писатели же от Державина и Жуковского, Пушкина и Лермонтова, Гоголя и Достоевского до Толстого и Чехова, Горького и Бунина, Блока и Маяковского, Есенина и Шолохова и еще дальше до совсем недавних дней, как правило, встречались восторженно, бурно и получали признание сразу. Стоит вспомнить хотя бы Андрея Вознесенского, который после того, как прочитал в отделе русской литературы «Литгазеты» Михаилу Алексееву, мне — его заместителю, и покойному Дмитрию Старикову свою поэму «Мастера», прямо таки взмыл ракетой в литературное поднебесье с того космодрома на Цветном бульваре.
Наша литература, наши писатели в отличие от некоторых других не знали забытых и спустя сто лет откопанных имен, как, допустим, Франц Кафка. С какой же стати Солженицын должен быть исключением? Почему верно судить о нем как о художнике могут лишь далекие потомки? Тем более что никаких литературных изысков, загадок и тайн у него нет. Кроме разве что вопроса об авторстве «Архипелага ГУЛаг», о чем мы скажем в другой раз. А тут можно напомнить, что и его появление с повестью «Один день Ивана Денисовича» сопровождалось отменным звоном по команде Хрущева.
Наконец, ведь и сам В.Кожинов за свою жизнь расхвалил, поддержал, распропагандировал немало писателей; некоторых, например, Николая Рубцова, именно он, можно сказать, сделал столь известным, что ему поставили три памятника. И при этом критик не говорил, что художественная сторона уж такое сложное дело, которое по зубам только далеким потомкам, а вот при разговоре о Солженицыне вдруг завел речь о сложности и о потомках! Странно…
А он продолжал акафист: «Солженицын как бы (!) возродил определенный статус русского писателя. Это выразилось, например, в многообразии того, чем он занимается. Он ведь не только писатель — он и публицист, и историк, и социолог». Вот именно «как бы»! Тут стоит вспомнить хотя бы лишь одного Евтушенко. Он тоже не только поэт, а еще и романист, и сценарист, и артист, переводчик, и кинорежиссер, и фотограф, и народный депутат, и помощник КГБ, а может, еще и «Моссада»… Не случайно же именно он воскликнул: «Поэт в России больше чем поэт!» И приходится признать, что далеконько Солженицыну с его статусом до Евтушенко с его статусом.
Но В. Кожинов не сдавался, бросал козырную карту: «Солженицын претендует и на роль пророка. Это характерно как раз для крупных фигур русской литературы». Ну правильно. Только у «крупных фигур» не совсем так. Пушкин, например, в своем «Пророке» создал обобщенный художественный образ поэта, который, конечно, включает и его лично. То же самое в «Пророке» Лермонтова. А Солженицын вопиет о себе, только о себе лично, а не о ком то еще: «Я — Меч Божий!.. Я предсказывал!.. Я предупреждал!.. Я остерегал!..» Без обиняков уверяет, что в него, в Александра Исаевича, в юности — сталинского стипендиата, вложил Господь свой замысел. И, согласно этому замыслу, он все совершил и все получил — от увесистой Нобелевской премии до дачи Кагановича в Троице Лыкове. Да есть и более веский довод. Он же без конца пророчил гибель Западу от агрессивного Советского Союза. А что произошло на деле?..
В. Кожемяко напомнил собеседнику: «Солженицын и Сахаров олицетворяют в общественном сознании борьбу против советского государства. Их роль в разрушении государства очень велика». В. Кожинову возразить на это было нечего, но он пытается увести разговор в сторону: «Они в немалой степени были антиподами, полемизировали между собой». Это к делу не относится, полемизировать можно и с родной женой под одеялом. А что касается полемики между этими двумя «антиподами», то да, первый «антипод» писал, что коммунисты уничтожили вроде бы 106 миллионов сограждан, а второй клялся, что еще совсем недавно, вплоть до прихода Горбачева, уничтожали: в Афганистане расстреливали с воздухе своих солдат, попавших с плен. Его спрашивали: откуда он это взял? А я, говорит на голубом глазу, по радио слышал. По какому радио? «Не помню». Вот такая полемика.
В. Кожинов продолжал лукавить: «К тому же Сахаров был трижды Героем, создателем водородной бомбы, ближайшим сотрудником (!!!) Берии». Тут все — лапша высшего сорта… Во первых, «Сахаров — ближайший сотрудник Берии» — что, был его первым заместителем в НКВД? До чего ж может дойти комбинация чувств человеческих… Во вторых, да, Сахаров был трижды Героем, но ведь и Солженицын — нобелевский лауреат, что в западном мире, которому они оба служили, ценилось гораздо выше. В третьих, да, молодой Сахаров принимал участие в создании водородной бомбы для защиты родины от американской агрессии, а Солженицын в зрелые годы создал «Архипелаг», который сам считал «скосительным», т.е. пострашнее водородной бомбы для своей страны. Вот по этому пункту они действительно когда то были антиподами, чего Кожинов не видел, но позже они сошлись на антисоветской дорожке. Все это дает содержательную пищу для размышления на тему их «полемики».
В. Кожемяко прямо таки загоняет собеседника в угол: «Было очевидно, что рушится (вернее — рушат!) не только коммунизм, но и государство. Если Солженицын не видел этого, то какой же он мудрец и пророк? А если видел, но не остерег, не попытался предотвратить этот безумный процесс, тогда что это с его стороны?» Да, именно так: или — или. Приходится или пожертвовать званием заслуженного пророка республики, или признать горькую недоброкачественность кумира. Мы это и видели: Солженицын оправдал как неизбежное ельцинский переворот, расстрел парламента, убийство сотен мирных граждан и даже дал этому бандитизму против своего народа разукрашенное имя — Преображенская революция. Это уже настоящая злокачественность души.
Кожинов, как ему ни досадно, жертвовал званием пророка, но продолжал лавировать. Да, говорит, если даже согласиться (чего он никак не хочет), что Солженицын сыграл очень большую роль в разрушении государства, то «можно признать лишь то, что сыграл он ее объективно (подчеркнуто Кожиновым. — В.Б.), не стремясь к этому», т.е. не ведал, что творил. Но, боже милостивый, какая разница детям, намеренно убили их мать или по ошибке приняли ее за Старовойтову с сумкой, набитой долларами…
Словом, в конце концов, вынужденный признать, что уподобление дорогого Александра Исаевича пророку, наделенному всеведеньем, еще менее правомерно, чем уподобление яичницы божьему дару, Кожинов уже сам стал приводить как бы в щадящей форме некоторые свидетельства этого. Например, говорит, что поначалу «Александр Исаевич чуть не(!) приветствовал то, что у нас происходило…» Опять лукавство! Вовсе не «чуть не», повторяю, а восторженно приветствовал отставной пророк контрреволюцию! И тупой восторг его объясняется именно тем, что за поражением коммунизма его «вещие зеницы», пораженные куриной слепотой, не видели ничего, кроме благолепия, прежде всего для себя лично…
А уж дальше пошли у Кожинова прямые апелляции о снисхождении и милосердии. Например, железный Кожемяко возмущен: как же так, то Меч Божий превозносил Шолохова, слал ему восторженные письма, а в «Теленке» пишет о нем высокомерно и презрительно, да еще обвиняет в плагиате. Кожинов не отрицает этой подлости кумира, но, конечно же, у него оправдательное «объяснение этому имеется»: «Просто (!) в промежутке между двумя такими признаниями его убедили, что „Тихий Дон“ — плагиат. Потому он на Шолохова так стал смотреть». Да кто же так «просто» смог убедить, вернее, переубедить этого «очень сильного человека с огромной волей», «одну из самых крупных личностей столетия»? И ведь не в пустяке же переубедили, не в том, допустим, что Бондаренко расторопней, чем Евтушенко, а в судьбе великой книги и ее гениального автора. Нет, никто его не переубеждал, он сам пытался переубедить всех.
Критик не нашел объяснения этому диву, но его желание хоть как то, хоть чуть чуть сделать своего идола поприглядней так велико, что он пустился уж совсем, как говорится, во все тяжкие: «Я вижу в этом такую охватившую человека страсть (благородное негодование по поводу мнимого плагиата. — В.Б.), что он сам не помнит прежних своих слов». Ну, дескать, впал в невменяемое состояние — амок, амнезия. Так можно и черного кобеля отмыть добела. Можно уверять, например, что Чубайса, у которого, по данным ЦИКа на 2002 год, в «Менатеп банке» и в других кошелках лежат и размножаются 56 млн. рублей (а сколько долларов? Неизвестно), при виде, что коммунисты, давно похороненные им, живы здоровы и продолжают бороться за спасение родины от миллионеров кровососов и по прежнему на втором месте в Думе, а его там нет, — Чубайса при этом схватила мозолистой рукой такая страсть, накатил такой амок, что он уже не помнит, кто ограбил русский народ с помощью ваучеров и озолотил главным образом своих соплеменников. И его неистовство, его амнезия тем более понятны — правда? — что ведь в Думе не оказались теперь и многие чубайсовы братья по разуму: ни ослепительно беспорочная Хакамада (В«Экспо банке» у нее 19 млн. рублей. И неужели долларов нет ни тысчонки хотя бы?), ни вопиющий умник Немцов (в «Альфа банке» около 12 млн.), ни грабитель первого призыва Гайдар (почему то лишь около 5 млн., но зато — 2500 кв. м земли под Москвой), ни того же негодяя Альфреда (больше 7 млн.)… Что ж, допустим, и амнезия. Но это не спасет от скамьи подсудимых. При всех миллионах…
А что касается памятливости Солженицына, то ее можно сравнить только с его злобностью. К тому же он все конспектирует, копирует, фиксирует, датирует, что как раз в «Теленке» и можно видеть воочию. Один конкретный пример. Когда Солженицын через Владивосток возвращался из США в Москву, то в Омске ему сунули под нос только что напечатанную в «Омском времени» мою статью о том, какой он редкостный прохиндей. Александр Исаевич взвился: «А, Бушин?.. Змея! Змея! Змея! Он еще на мою „Матрену“ нападал!» Прошло больше тридцати лет, а все помнит — и меня, и мою статью, и разговор о Матрене. Такова его амнезия. Но о Матрене, конечно, врал: в нашей переписке мы лишь несколько разошлись в понимании этого образа. Он писал: «Конечно, не в несущей кронструкции она участвует…» Я отвечал: «А хорошо бы Вам написать о тех, кто в этой конструкции как раз участвует».
Но Кожинов опять о том же и градусом еще выше: «Каждый сдвиг, который с ним происходит, настолько мощный, в том числе эмоционально, что что то из прежнего уже не помнит. Повороты у него настолько страстные, что он как бы (?) не помнит уже о прошлом». Опять тектонические явления, невменяемость и амнезия! Да, конечно, при очень большом старании и очень нежной любви к черному кобелю его все таки можно отмыть и преобратить в мышку альбиноску.
Тут В. Кожемяко напомнил, как льстиво Солженицын нахваливал невиданные в мире великодушие и щедрость США и как уговаривал, призывал, умолял американцев вмешиваться в русские дела. И это русский патриот?.. Хотите верьте, хотите нет, но Кожинов ответил на это так: «Что ж, человек проявил слабость…» Ну, правильно. Как генералы Краснов и Власов, как президенты Горбачев и Ельцин… Но тут же критик присовокупил: «Мне кажется, что сейчас — в той или иной мере — он об этом сожалеет». В таких случаях говорят: «Кажется? Перекрестись».
Во первых, нет никаких признаков, что у него шевельнулась хотя бы тень сожаления хотя бы за одну его ложь. А во вторых, да если бы он и лоб расшиб в покаянии, сейчас это не имеет ни малейшего значения и никому не нужно: игра то сделана. Американцы поступали именно так, как он их пламенно призывал. Да, ныне он иногда мямлит, как спросонья: «Америка всемерно поддерживает каждый антирусский импульс… Западу нужна Россия, технически отсталая» («Россия в обвале», 1998). Но сейчас, говорю, это не имеет никакого значения, ни малейшего смысла, ибо игра сделана, а самого Солженицына никто не слушает, он никому не интересен и не нужен.
Но Кожинов не знал устали в защите одноглазого и свирепого циклопа русской словесности: «Солженицын — человек увлекающийся». Да, конечно, и циклоп Полифем до того увлекался, что пожирал живых людей, вот и у Солженицына все увлечения почему то полифемского характера — против живых и мертвых сограждан и притом в своих шкурных интересах. Не останавливался Кожинов и перед тем, чтобы привести и такие доводы: «Большой человек, и противоречия большие…» Так и Гитлера можно оправдать: ведь тоже не мелкая сошка. Нежно любил, дескать, свою собаку Блонди. но при этом истребил миллионы людей. Большое противоречие большого человека!.. Дальше: «Создав свой мир, Александр Исаевич стал как бы (!) его пленником». А кто вынуждал его создавать этот чудовищный русофобский мир? По чьему заказу он его создал? Не ЦРУ? И почему же стал пленником? Ему не раз и настойчиво предлагали покинуть этот поганый мир. Нет, нет, нет, «человек уже завершает восьмой десяток, трудно в таком возрасте резко меняться»… Да ведь ничто не мешало ему начать изменяться в сторону если уж не патриотизма, то хотя бы внешнего приличия плавно и мягко лет тридцать тому назад. К 80 летию как раз созрел бы до спелости Починка, что ли.
И уж совсем жалобно: «Ведь речь же идет о человеке, а не о каком то высшем существе». Вот так да! А разве Меч Божий это не «высшее существо»? Неужто это рядовой член профсоюза?
Когда же Кожинов привел и такие извинительные доводы, как «наивность» и «простодушие», то стало ясно, что он просто никогда не понимал, что это такое — Солженицын. Его наивность! Его простодушие!.. У Торквемады и Макиавелли того и другого было больше.
Однако было бы несправедливо утверждать, что известный критик так уж всегда и обелял Солженицына, так уж во всем и оправдывал, так уж каждый раз и взывал к снисхождению. Отнюдь нет, Кожинов — это все же не Бондаренко, иной раз он и попрекал любимого истукана. Вот читаем: «Кроме тех лестных слов, что я высказал по адресу Александра Исаевича, у меня много претензий к Александру Исаевичу». Вы слышите? Претензии! И много!.. «Главная претензия, пожалуй (уж главную то надо бы определить твердо, а не предположительно. — В.Б.), вот в чем: взяв для своей деятельности такой широкий круг явлений, Александр Исаевич далеко не всегда ведет себя с должной ответственностью» О, господи! Что стоит за этими почтительно туманными словами? «Вот, например, недавно он написал — и это имело определенное идеологическое значение, — что в Великой Отечественной войне погибли 44 миллиона наших солдат». Критик показал, что цифра эта, разумеется, ложь. Но ему, видимо, было невдомек, что, когда это имеет определенное идеологическое значение, когда ему выгодно, дорогой Александр Исаевич лжет, извращает любые цифры. Даже территорию СССР и численность его населения в одних случаях преувеличивает, когда заводит речь о нашей войне против «маленькой Германии», в других — преуменьшает.
Так, в «Архипелаге» писал, что к концу 41 го года под властью немцев было уже «60 миллионов советского населения из 150», т.е. потеряли, мол, в такой короткий срок уже едва ли не половину людских ресурсов. На самом деле наше население составляло тогда не 150, а около 195 миллионов. Так что вранье — на 45 миллионов. К тому же в 41 м году было перебазировано на восток 2593 промышленных предприятия, в том числе 1523 крупных, а также угнали 2, 4 миллиона крупного рогатого скота, 800 тысяч лошадей, более 5 миллионов овец и коз, и вместе со всем этим хозяйством эвакуировалось более 12 миллионов населения (Великая Отечественная война. Энциклопедия. М., 1985, с. 802).
В другом месте Солженицын пишет о 1928 годе, о поре индустриализации: «Задумано было огромной мешалкой перемешать все 180 миллионов» («Архипелаг», т. 2, с. 69). А на самом деле тогда население страны было около 150 миллионов, да и далеко не все же они попадали под «мешалку», оставалось многомиллионное деревенское население.
Как видим, в одном случае подзащатный истукан хотел сгустить краски путем уменьшения цифры, и он запросто уменьшил ее на 45 миллионов; в другой раз для той же цели надо было цифру увеличить, и он, не колеблясь, увеличил ее на 30 миллионов. Так что плюс минус 30 — 45 миллионов для Жителя Не По Лжи проблемы не составляет.
Конечно, лжецов и клеветников в мире было и есть немало, но за все века ни один не сумел извлечь из своих любимых занятий такую циклопическую выгоду, как Солженицын. Тут нет ему равных…
Право, жаль Вадима Кожинова. Ведь он мог бы и 3 декабря 1998 года свой большой талант и обширные познания употребить на более достойное дело, чем отмывание добела черного пса мужского пола.
Однако из пятилетней дали пора вернуться в дни нынешние, к всенародному празднованию 85 летия живого классика. На этот раз Альфред и Эдвард молчали, видимо, язык проглотили, удрученные вышибоном из Думы их братьев по разуму во главе с Чубайсом. А первым почти за месяц до заветного денька выскочил вместо них на солженицынскую юбилейную арену, ударил колотушкой в барабан и тряхнул звонкими бубенцами, конечно же, Владимир Бондаренко. Сперва напечатал в «Завтра» статью «Солженицын против Марка Дейча». Заголовок явно неудачный. Ужасное снижение образа: титан схватился с каким то пигмеем! Потом в своем «Дне литературы» напечатал эту же статью в расширенном варианте как передовую и под возвышенным заголовком «Солженицын как русское явление».
А вы знаете, читатель, кто Владимир Бондаренко по своим взглядам?
Иной раз достаточно одного жеста, фразы, даже оборота речи, чтобы понять человека. Вот единственный из всех обратился Никита Михалков к Путину со словами «Ваше высокопревосходительство!» — и весь он как на ладони, никаких дополнений не требуется: угодник, льстец, Молчалин. Есть столь характерные оборотцы и у Бондаренко. Так, о тяжком жизненном пути одного своего героя он сказал: «двадцать лет его советчины». Умри, Денис! Больше ни слова. Перед нами густопсовый антисоветчик.
Тот же облик отчетливо виден в его нынешней статье, в которой такие советские слова и советские понятия, как секретарь горкома, секретарь обкома, член ЦК, чекист, коллективизация, употребляются только в неприязненном, даже во враждебном и бранном смысле, как, разумеется, и у Солженицына. Да еще критик призывает к покаянию потомков этих секретарей и «основателей российского марксизма». Вы подумайте: потомков! Помните, как самурайка Хакамада в телепередаче требовала от Зюганова тут же, сей момент отречься от Ленина как создателя Коммунистической партии и проклясть его или — совершить харакири? Но Бондаренко превзошел и Хакамаду: он требует покаяния не только от однопартийцев и потомков коммунистов, а даже от их однофамильцев! Вот ведь до какого мракобесия допер под руководством Учителя. Ну, давайте терзать теперь всех Распутиных — за старца Григория, всех Зиновьевых — за известного Григория Моисеевича, всех Власовых — за предателя генерала… То то веселая жизнь настанет. Глядишь, завтра Бондаренко и от меня потребует покаяния, поскольку моя фамилия лишь двумя последними буквами отличается от фамилии заокеанского буйного забулдыги…
И это еще не все… В противоположность сонму русских писателей от Новикова, Радищева и Пушкина до Чехова, Короленко и Бунина крестьянская беднота для Бондаренко — презренная «голь перекатная».
Отгремел, отгрохотал, отверещал над страной юбилей Александра Яковлева, мыслителя и оборотня в особо крупных размерах. 80 годков! «Жизнь, за которую не стыдно», — как сказал о нем один бесстыдник из «Новой газеты»…
Тут было организовано все: и выход за полгода до юбилея новой полугениальной книги «Сумерки» (до сих пор лежит в магазинах, звоните по телефону 229 64 83), и обильные публикации из этого большого сгустка ума в самых супер гипер экстрапрогрессивных газетах страны («МК» и т.п.), появились в тех же газетах восторженные похвалы авторов широчайшего диапазона — от бойкой газетной молекулы Марка Дейча до маститого академика Виталия Гинзбурга, свежайшего нобелевского лауреата, учинили и роскошное застолье в банкетном зале не ЦДЛ, не ЦДЖ, не Дома актеров, не Сандуновских бань, а самой Академии наук, где главным гостем, как я понял, был знаменитый своей черепной коробкой Вадим Бакатин, лучший друг американских налогоплательщиков, которым он выдачей секретов нашей разведки сэкономил 30 миллионов долларов. Это вам не миллион, который узник больной совести Ходорковский отвалил Библиотеке Конгресса США… И если понятно, почему на банкете не был Горбачев (Яковлев в своих «Сумерках» показал, какой это с юности хронический пустобрех) или тот же Ходорковский, то странно, почему на юбилей не явился из за океана Олег Калугин, перебежчик из КГБ, друг Яковлева по учебе в Колумбийском университете США. Но уж телеграмку то наверняка отбил: вспомни, мол, кореш, как вместе грызли гранит науки предательства и сделали порученное дело: я — здесь, ты — там…
Впрочем, замечены и другие странности в праздновании. Почему то не состоялось торжественное заседание в Большом театре, хотя пригласительные билеты будто бы уже были разосланы; почему то никакой орденочек или хотя бы медальку «За отвагу на пожаре», хотя бы «За спасение на водах» юбиляру не выдали; даже телеграммка от президента, говорят, не пришла, поскольку почему то не была и отправлена… А после того, как президент отказался написать предисловие к сборнику о юбиляре, обещаному в «Новой газете» В.Оскоцким и С.Филатовым, кажется, сборничек и сдох на корню. Если кто знает твердо, сообщите…
Впрочем, что бы мы ни говорили, а юбилей отгремел, отгрохотал, оттрепыхался и канул в Лету, откуда, как известно, возврата нету. И тотчас нагрянул новый грандиозный юбилей — 85 летие Александра Солженицына, мученика и гения опять же в особо крупных размерах. Связующим мостиком между этими двумя фиестами демократии могут служить незабываемые строки знаменитой статьи «Против антиисторизма» первого юбиляра, где он беспощадно поносит и гвоздит второго. Например: «Антикоммунизм изыскивает новые средства борьбы против марксистско ленинского мировоззрения и социалистического строя (и то и другое автор до семидесяти лет обожал. — В.Б.). Автор пытается гальванизировать идеологию «Вех», бердяевщину и другие, разгромленные Владимиром Ильичем Лениным реакционные, националистические, религиозно националистические концепции прошлого (которые автор с цитатами из Ленина в зубах до семидесяти лет громил. — В.Б.). Яркий пример тому — шумиха на Западе вокруг сочинений Солженицына, в особенности его романа «Август Четырнадцатого». Этот роман — проявление открытой враждебности к идеалам революции, социализма (которые автор до семидесяти лет обожал. — В.Б.). Советским литераторам чуждо и противно поведение новоявленного «веховца». По этому противному мостику, построенному пламенным защитником социализма, и пошли дальше. Но сначала надо оглянуться на пять лет назад…
Если вспомнить, как отмечалось 80 летие Солженицына, то следует признать, что там было немало примечательного. Тогда первыми бухнули в колокола Альфред и Эдвард (нужны фамилии?). Попозже к ним примкнул Вадим Кожинов. Альфред сделал это кратко, но энергично в своем памятном интервью корреспонденту радио Израиля. Помните? «Будущее России — сырьевой придаток. Далее — развал, превращение в десяток маленьких государств. Россия никому не нужна (Смеется.) Для нее нет места в мире. Она только мешает. Как вы не поймете? Никому не нужна! Это обанкротившаяся страна. Любые методы хозяйствования тут бесполезны. Русские уже не в состоянии ничего сделать. Да, безрадостная картина. А почему она должна быть радостной? (Смеется.) Многострадальный народ страдает по собственной вине. Он по заслугам пожинает то, что плодил» и т.п. Ну, а если вы не верите всему этому, когда говорю я, ельцинский вице премьер Альфред, то — «читайте „Архипелаг ГУЛаг“! Читайте Солженицына!» Там, дескать, все это есть, только в другой упаковке. Весьма примечательны, например, и такие переклички: Солженицын, как рассказывает в «Архипелаге», когда у нас еще не было атомной бомбы, грозил соотечественникам: «Подождите, гады! Будет на вас Трумэн! Бросит вам атомную бомбу на голову!» (т. 3, с. 52); позже, находясь уже в США, он лакейски нахваливал ее: «Америка давно проявила себя как самая великодушная и щедрая страна в мире» («Русская мысль», 17 июля 1975); он умолял американцев: «Я говорю вам: пожалуйста, побольше вмешивайтесь в наши внутренние дела… Мы просим вас: вмешивайтесь!» (Там же.) Тема вмешательства и тема бомбы присутствуют у Альфреда тоже, но теперь, когда атомное оружие у нас давно есть, они, естественно, имеют у него несколько иную форму: «Для того чтобы отобрать у России атомное оружие, достаточно одной парашютно десантной дивизии. Однажды высадить и забрать все эти ракеты к чертовой матери! Наша армия не в состоянии оказать никакого сопротивления». И этого мерзавца, занимавшего, повторяю, пост вице премьера страны, не только не привлекли к суду за оскорбление народа и родины, за провоцирование агрессии против них, но даже не было ни одного слова протеста или осуждения со стороны официальной власти, а неофициально никто ему даже по выморочному рылу не врезал. И подонок по прежнему фигурирует где то в высших путинских сферах. Ну как после этого уважать нынешнюю власть? Кто на это способен?
А Эдвард, когда было рискованно, молчал о Солженицыне как могила. Ни словечка не молвил, ни слышно, ни видно его не было ни при шумном появлении титана на литературном горизонте в 1962 году, ни при подписании в 1967 году коллективного письма к IV съезду писателей с предложением дать Солженицыну слово на съезде, ни при получении им в 1970 м Нобелевской премии, ни при его высылке из страны в 1974 м, ни даже при возвращении в Россию летом 1994 го, — все еще поджилки тряслись и в брюхе от страха бурчало. Но уж чего было бояться пять лет назад? И тут шустрый Эдик развернулся, и тут взвился и заголосил по телевидению. Чего стоила хотя бы одна только передачка о юбиляре 29 ноября 98 го года по каналу «Культура», где он сотрясал эфир: «Гений!.. Пророк!.. Меч Божий!.. Читайте Солженицына!.. Читайте „Архипелаг“!» С этим же пламенным призывом выступал по телевидению и Борис Немцов, но позже, и хотя его фигура тут весьма характерна, приплюсовать к юбилейному камланию и вопли Бориса Ефимовича не представляется возможным.
Но вот 3 декабря, уже совсем близко к юбилею, в «Советской России» в беседе с Виктором Кожемяко эстафету понес дальше Вадим Кожинов: «Солженицын представляет собой очень крупную личность XX века, в нашей стране — одну из самых крупных… Речь идет о личности, воплощающей в себе очень большое содержание… Это очень крупное явление. Трудно назвать другого человека…»
В доказательство грандиозности своего любимца у В.Кожинова такой резон: «На него „нападают“ как патриотическая «Завтра», так и демократическая «Литгазета». Странный довод. Взять хотя бы Чубайса. Кто на него только не нападает, даже, говорят, родная теща с ухватом. Даже Немцов горько пожалел, что во время последних выборов в Думу единомышленники не упрятали его в шкаф. И все это — свидетельство величия прохвоста?
Кроме того, непонятно, о каких «нападках» газеты «Завтра» можно говорить. Например, мое любое неласковое словцо о Солженицыне зам. главного редактора В. Бондаренко на протяжении многих лет решительно и любовно истреблял. Только один единственный раз мне удалась преступная затея — в статье «Билет на лайнер», где речь шла о получении В. Распутиным постыдной солженицынской премии. Тогда меня почему то поддержал главный редактор А. Проханов, который при обсуждении рукописи статьи сказал: «Я готов подписаться здесь под каждым словом». Но сейчас он говорит нечто совсем иное, о чем ниже.
А «Литгазета»? Не она разве не только отводила полосы под публикации и самого Солженицына, и похвал ему, да еще и учредила на своих страницах специальный цикл — «Год Солженицына», где млели в восторге множество первостатейных мыслителей антисоветского закваса от всем известного академика Дмитрия Лихачева, вскоре почившего в бозе, до никому не ведомого Андрея Немзера, кажется, благополучно здравствующего. Правда, побывал на этих полосах и покойный Владимир Максимов со своими суждениями такого рода: «Подлинно гениальные „Матренин двор“ и „Архипелаг ГУЛаг“ мирно соседствуют у Солженицына с весьма скромным по литературным достоинствам „Августом Четырнадцатого“ и основательным, но без подлинного блеска и размаха „Раковым корпусом“ и „Лениным в Цюрихе“. Что же касается „Красного колеса“, то это не просто очередная неудача. Это неудача сокрушительная. Тут за что ни возьмись — все плохо. Историческая концепция выстроена задним умом. Герои — ходячие концепции. Любовные сцены — хоть святых выноси. Язык архаичен до анекдотичности. Такую словесную мешанину вряд ли в состоянии переварить даже самая всеядная читательская аудитория».
Коснувшись художественной стороны сочинений своего подзащитного, В.Кожинов заявил, что «это такая сложная вещь», такой тонкий вопрос — ну, тоньше, чем у комара! — что «сейчас решить его нельзя. По настоящему это смогут сделать уже наши потомки». Да почему же, черт возьми? Вспомним, например, Пушкина. Когда ему было всего пятнадцать лет, то, прослушав только одно его стихотворение, живой классик тех дней воскликнул: «Вот кто заменит Державина!» Когда поэту было двадцать, другой классик подарил ему свой портрет с надписью: «Победителю ученику от побежденного учителя». А когда Пушкин погиб, было сказано: «Солнце русской поэзии закатилось…»
И это не счастливое исключение. Надо признать, что судьба русских литературных гениев была в этом смысле гораздо отрадней, чем судьба наших гениев науки и техники Тут достаточно вспомнить хотя бы одного лишь великого Д.И. Менделеева, которого так и не избрали в академики Почему? А потому, что он неосмотрительно заметил: «Засилье в Академии инородцев, чуждых России, и русских, не знающих ее, — подлинное бедствие для русской науки».
Писатели же от Державина и Жуковского, Пушкина и Лермонтова, Гоголя и Достоевского до Толстого и Чехова, Горького и Бунина, Блока и Маяковского, Есенина и Шолохова и еще дальше до совсем недавних дней, как правило, встречались восторженно, бурно и получали признание сразу. Стоит вспомнить хотя бы Андрея Вознесенского, который после того, как прочитал в отделе русской литературы «Литгазеты» Михаилу Алексееву, мне — его заместителю, и покойному Дмитрию Старикову свою поэму «Мастера», прямо таки взмыл ракетой в литературное поднебесье с того космодрома на Цветном бульваре.
Наша литература, наши писатели в отличие от некоторых других не знали забытых и спустя сто лет откопанных имен, как, допустим, Франц Кафка. С какой же стати Солженицын должен быть исключением? Почему верно судить о нем как о художнике могут лишь далекие потомки? Тем более что никаких литературных изысков, загадок и тайн у него нет. Кроме разве что вопроса об авторстве «Архипелага ГУЛаг», о чем мы скажем в другой раз. А тут можно напомнить, что и его появление с повестью «Один день Ивана Денисовича» сопровождалось отменным звоном по команде Хрущева.
Наконец, ведь и сам В.Кожинов за свою жизнь расхвалил, поддержал, распропагандировал немало писателей; некоторых, например, Николая Рубцова, именно он, можно сказать, сделал столь известным, что ему поставили три памятника. И при этом критик не говорил, что художественная сторона уж такое сложное дело, которое по зубам только далеким потомкам, а вот при разговоре о Солженицыне вдруг завел речь о сложности и о потомках! Странно…
А он продолжал акафист: «Солженицын как бы (!) возродил определенный статус русского писателя. Это выразилось, например, в многообразии того, чем он занимается. Он ведь не только писатель — он и публицист, и историк, и социолог». Вот именно «как бы»! Тут стоит вспомнить хотя бы лишь одного Евтушенко. Он тоже не только поэт, а еще и романист, и сценарист, и артист, переводчик, и кинорежиссер, и фотограф, и народный депутат, и помощник КГБ, а может, еще и «Моссада»… Не случайно же именно он воскликнул: «Поэт в России больше чем поэт!» И приходится признать, что далеконько Солженицыну с его статусом до Евтушенко с его статусом.
Но В. Кожинов не сдавался, бросал козырную карту: «Солженицын претендует и на роль пророка. Это характерно как раз для крупных фигур русской литературы». Ну правильно. Только у «крупных фигур» не совсем так. Пушкин, например, в своем «Пророке» создал обобщенный художественный образ поэта, который, конечно, включает и его лично. То же самое в «Пророке» Лермонтова. А Солженицын вопиет о себе, только о себе лично, а не о ком то еще: «Я — Меч Божий!.. Я предсказывал!.. Я предупреждал!.. Я остерегал!..» Без обиняков уверяет, что в него, в Александра Исаевича, в юности — сталинского стипендиата, вложил Господь свой замысел. И, согласно этому замыслу, он все совершил и все получил — от увесистой Нобелевской премии до дачи Кагановича в Троице Лыкове. Да есть и более веский довод. Он же без конца пророчил гибель Западу от агрессивного Советского Союза. А что произошло на деле?..
В. Кожемяко напомнил собеседнику: «Солженицын и Сахаров олицетворяют в общественном сознании борьбу против советского государства. Их роль в разрушении государства очень велика». В. Кожинову возразить на это было нечего, но он пытается увести разговор в сторону: «Они в немалой степени были антиподами, полемизировали между собой». Это к делу не относится, полемизировать можно и с родной женой под одеялом. А что касается полемики между этими двумя «антиподами», то да, первый «антипод» писал, что коммунисты уничтожили вроде бы 106 миллионов сограждан, а второй клялся, что еще совсем недавно, вплоть до прихода Горбачева, уничтожали: в Афганистане расстреливали с воздухе своих солдат, попавших с плен. Его спрашивали: откуда он это взял? А я, говорит на голубом глазу, по радио слышал. По какому радио? «Не помню». Вот такая полемика.
В. Кожинов продолжал лукавить: «К тому же Сахаров был трижды Героем, создателем водородной бомбы, ближайшим сотрудником (!!!) Берии». Тут все — лапша высшего сорта… Во первых, «Сахаров — ближайший сотрудник Берии» — что, был его первым заместителем в НКВД? До чего ж может дойти комбинация чувств человеческих… Во вторых, да, Сахаров был трижды Героем, но ведь и Солженицын — нобелевский лауреат, что в западном мире, которому они оба служили, ценилось гораздо выше. В третьих, да, молодой Сахаров принимал участие в создании водородной бомбы для защиты родины от американской агрессии, а Солженицын в зрелые годы создал «Архипелаг», который сам считал «скосительным», т.е. пострашнее водородной бомбы для своей страны. Вот по этому пункту они действительно когда то были антиподами, чего Кожинов не видел, но позже они сошлись на антисоветской дорожке. Все это дает содержательную пищу для размышления на тему их «полемики».
В. Кожемяко прямо таки загоняет собеседника в угол: «Было очевидно, что рушится (вернее — рушат!) не только коммунизм, но и государство. Если Солженицын не видел этого, то какой же он мудрец и пророк? А если видел, но не остерег, не попытался предотвратить этот безумный процесс, тогда что это с его стороны?» Да, именно так: или — или. Приходится или пожертвовать званием заслуженного пророка республики, или признать горькую недоброкачественность кумира. Мы это и видели: Солженицын оправдал как неизбежное ельцинский переворот, расстрел парламента, убийство сотен мирных граждан и даже дал этому бандитизму против своего народа разукрашенное имя — Преображенская революция. Это уже настоящая злокачественность души.
Кожинов, как ему ни досадно, жертвовал званием пророка, но продолжал лавировать. Да, говорит, если даже согласиться (чего он никак не хочет), что Солженицын сыграл очень большую роль в разрушении государства, то «можно признать лишь то, что сыграл он ее объективно (подчеркнуто Кожиновым. — В.Б.), не стремясь к этому», т.е. не ведал, что творил. Но, боже милостивый, какая разница детям, намеренно убили их мать или по ошибке приняли ее за Старовойтову с сумкой, набитой долларами…
Словом, в конце концов, вынужденный признать, что уподобление дорогого Александра Исаевича пророку, наделенному всеведеньем, еще менее правомерно, чем уподобление яичницы божьему дару, Кожинов уже сам стал приводить как бы в щадящей форме некоторые свидетельства этого. Например, говорит, что поначалу «Александр Исаевич чуть не(!) приветствовал то, что у нас происходило…» Опять лукавство! Вовсе не «чуть не», повторяю, а восторженно приветствовал отставной пророк контрреволюцию! И тупой восторг его объясняется именно тем, что за поражением коммунизма его «вещие зеницы», пораженные куриной слепотой, не видели ничего, кроме благолепия, прежде всего для себя лично…
А уж дальше пошли у Кожинова прямые апелляции о снисхождении и милосердии. Например, железный Кожемяко возмущен: как же так, то Меч Божий превозносил Шолохова, слал ему восторженные письма, а в «Теленке» пишет о нем высокомерно и презрительно, да еще обвиняет в плагиате. Кожинов не отрицает этой подлости кумира, но, конечно же, у него оправдательное «объяснение этому имеется»: «Просто (!) в промежутке между двумя такими признаниями его убедили, что „Тихий Дон“ — плагиат. Потому он на Шолохова так стал смотреть». Да кто же так «просто» смог убедить, вернее, переубедить этого «очень сильного человека с огромной волей», «одну из самых крупных личностей столетия»? И ведь не в пустяке же переубедили, не в том, допустим, что Бондаренко расторопней, чем Евтушенко, а в судьбе великой книги и ее гениального автора. Нет, никто его не переубеждал, он сам пытался переубедить всех.
Критик не нашел объяснения этому диву, но его желание хоть как то, хоть чуть чуть сделать своего идола поприглядней так велико, что он пустился уж совсем, как говорится, во все тяжкие: «Я вижу в этом такую охватившую человека страсть (благородное негодование по поводу мнимого плагиата. — В.Б.), что он сам не помнит прежних своих слов». Ну, дескать, впал в невменяемое состояние — амок, амнезия. Так можно и черного кобеля отмыть добела. Можно уверять, например, что Чубайса, у которого, по данным ЦИКа на 2002 год, в «Менатеп банке» и в других кошелках лежат и размножаются 56 млн. рублей (а сколько долларов? Неизвестно), при виде, что коммунисты, давно похороненные им, живы здоровы и продолжают бороться за спасение родины от миллионеров кровососов и по прежнему на втором месте в Думе, а его там нет, — Чубайса при этом схватила мозолистой рукой такая страсть, накатил такой амок, что он уже не помнит, кто ограбил русский народ с помощью ваучеров и озолотил главным образом своих соплеменников. И его неистовство, его амнезия тем более понятны — правда? — что ведь в Думе не оказались теперь и многие чубайсовы братья по разуму: ни ослепительно беспорочная Хакамада (В«Экспо банке» у нее 19 млн. рублей. И неужели долларов нет ни тысчонки хотя бы?), ни вопиющий умник Немцов (в «Альфа банке» около 12 млн.), ни грабитель первого призыва Гайдар (почему то лишь около 5 млн., но зато — 2500 кв. м земли под Москвой), ни того же негодяя Альфреда (больше 7 млн.)… Что ж, допустим, и амнезия. Но это не спасет от скамьи подсудимых. При всех миллионах…
А что касается памятливости Солженицына, то ее можно сравнить только с его злобностью. К тому же он все конспектирует, копирует, фиксирует, датирует, что как раз в «Теленке» и можно видеть воочию. Один конкретный пример. Когда Солженицын через Владивосток возвращался из США в Москву, то в Омске ему сунули под нос только что напечатанную в «Омском времени» мою статью о том, какой он редкостный прохиндей. Александр Исаевич взвился: «А, Бушин?.. Змея! Змея! Змея! Он еще на мою „Матрену“ нападал!» Прошло больше тридцати лет, а все помнит — и меня, и мою статью, и разговор о Матрене. Такова его амнезия. Но о Матрене, конечно, врал: в нашей переписке мы лишь несколько разошлись в понимании этого образа. Он писал: «Конечно, не в несущей кронструкции она участвует…» Я отвечал: «А хорошо бы Вам написать о тех, кто в этой конструкции как раз участвует».
Но Кожинов опять о том же и градусом еще выше: «Каждый сдвиг, который с ним происходит, настолько мощный, в том числе эмоционально, что что то из прежнего уже не помнит. Повороты у него настолько страстные, что он как бы (?) не помнит уже о прошлом». Опять тектонические явления, невменяемость и амнезия! Да, конечно, при очень большом старании и очень нежной любви к черному кобелю его все таки можно отмыть и преобратить в мышку альбиноску.
Тут В. Кожемяко напомнил, как льстиво Солженицын нахваливал невиданные в мире великодушие и щедрость США и как уговаривал, призывал, умолял американцев вмешиваться в русские дела. И это русский патриот?.. Хотите верьте, хотите нет, но Кожинов ответил на это так: «Что ж, человек проявил слабость…» Ну, правильно. Как генералы Краснов и Власов, как президенты Горбачев и Ельцин… Но тут же критик присовокупил: «Мне кажется, что сейчас — в той или иной мере — он об этом сожалеет». В таких случаях говорят: «Кажется? Перекрестись».
Во первых, нет никаких признаков, что у него шевельнулась хотя бы тень сожаления хотя бы за одну его ложь. А во вторых, да если бы он и лоб расшиб в покаянии, сейчас это не имеет ни малейшего значения и никому не нужно: игра то сделана. Американцы поступали именно так, как он их пламенно призывал. Да, ныне он иногда мямлит, как спросонья: «Америка всемерно поддерживает каждый антирусский импульс… Западу нужна Россия, технически отсталая» («Россия в обвале», 1998). Но сейчас, говорю, это не имеет никакого значения, ни малейшего смысла, ибо игра сделана, а самого Солженицына никто не слушает, он никому не интересен и не нужен.
Но Кожинов не знал устали в защите одноглазого и свирепого циклопа русской словесности: «Солженицын — человек увлекающийся». Да, конечно, и циклоп Полифем до того увлекался, что пожирал живых людей, вот и у Солженицына все увлечения почему то полифемского характера — против живых и мертвых сограждан и притом в своих шкурных интересах. Не останавливался Кожинов и перед тем, чтобы привести и такие доводы: «Большой человек, и противоречия большие…» Так и Гитлера можно оправдать: ведь тоже не мелкая сошка. Нежно любил, дескать, свою собаку Блонди. но при этом истребил миллионы людей. Большое противоречие большого человека!.. Дальше: «Создав свой мир, Александр Исаевич стал как бы (!) его пленником». А кто вынуждал его создавать этот чудовищный русофобский мир? По чьему заказу он его создал? Не ЦРУ? И почему же стал пленником? Ему не раз и настойчиво предлагали покинуть этот поганый мир. Нет, нет, нет, «человек уже завершает восьмой десяток, трудно в таком возрасте резко меняться»… Да ведь ничто не мешало ему начать изменяться в сторону если уж не патриотизма, то хотя бы внешнего приличия плавно и мягко лет тридцать тому назад. К 80 летию как раз созрел бы до спелости Починка, что ли.
И уж совсем жалобно: «Ведь речь же идет о человеке, а не о каком то высшем существе». Вот так да! А разве Меч Божий это не «высшее существо»? Неужто это рядовой член профсоюза?
Когда же Кожинов привел и такие извинительные доводы, как «наивность» и «простодушие», то стало ясно, что он просто никогда не понимал, что это такое — Солженицын. Его наивность! Его простодушие!.. У Торквемады и Макиавелли того и другого было больше.
Однако было бы несправедливо утверждать, что известный критик так уж всегда и обелял Солженицына, так уж во всем и оправдывал, так уж каждый раз и взывал к снисхождению. Отнюдь нет, Кожинов — это все же не Бондаренко, иной раз он и попрекал любимого истукана. Вот читаем: «Кроме тех лестных слов, что я высказал по адресу Александра Исаевича, у меня много претензий к Александру Исаевичу». Вы слышите? Претензии! И много!.. «Главная претензия, пожалуй (уж главную то надо бы определить твердо, а не предположительно. — В.Б.), вот в чем: взяв для своей деятельности такой широкий круг явлений, Александр Исаевич далеко не всегда ведет себя с должной ответственностью» О, господи! Что стоит за этими почтительно туманными словами? «Вот, например, недавно он написал — и это имело определенное идеологическое значение, — что в Великой Отечественной войне погибли 44 миллиона наших солдат». Критик показал, что цифра эта, разумеется, ложь. Но ему, видимо, было невдомек, что, когда это имеет определенное идеологическое значение, когда ему выгодно, дорогой Александр Исаевич лжет, извращает любые цифры. Даже территорию СССР и численность его населения в одних случаях преувеличивает, когда заводит речь о нашей войне против «маленькой Германии», в других — преуменьшает.
Так, в «Архипелаге» писал, что к концу 41 го года под властью немцев было уже «60 миллионов советского населения из 150», т.е. потеряли, мол, в такой короткий срок уже едва ли не половину людских ресурсов. На самом деле наше население составляло тогда не 150, а около 195 миллионов. Так что вранье — на 45 миллионов. К тому же в 41 м году было перебазировано на восток 2593 промышленных предприятия, в том числе 1523 крупных, а также угнали 2, 4 миллиона крупного рогатого скота, 800 тысяч лошадей, более 5 миллионов овец и коз, и вместе со всем этим хозяйством эвакуировалось более 12 миллионов населения (Великая Отечественная война. Энциклопедия. М., 1985, с. 802).
В другом месте Солженицын пишет о 1928 годе, о поре индустриализации: «Задумано было огромной мешалкой перемешать все 180 миллионов» («Архипелаг», т. 2, с. 69). А на самом деле тогда население страны было около 150 миллионов, да и далеко не все же они попадали под «мешалку», оставалось многомиллионное деревенское население.
Как видим, в одном случае подзащатный истукан хотел сгустить краски путем уменьшения цифры, и он запросто уменьшил ее на 45 миллионов; в другой раз для той же цели надо было цифру увеличить, и он, не колеблясь, увеличил ее на 30 миллионов. Так что плюс минус 30 — 45 миллионов для Жителя Не По Лжи проблемы не составляет.
Конечно, лжецов и клеветников в мире было и есть немало, но за все века ни один не сумел извлечь из своих любимых занятий такую циклопическую выгоду, как Солженицын. Тут нет ему равных…
Право, жаль Вадима Кожинова. Ведь он мог бы и 3 декабря 1998 года свой большой талант и обширные познания употребить на более достойное дело, чем отмывание добела черного пса мужского пола.
Однако из пятилетней дали пора вернуться в дни нынешние, к всенародному празднованию 85 летия живого классика. На этот раз Альфред и Эдвард молчали, видимо, язык проглотили, удрученные вышибоном из Думы их братьев по разуму во главе с Чубайсом. А первым почти за месяц до заветного денька выскочил вместо них на солженицынскую юбилейную арену, ударил колотушкой в барабан и тряхнул звонкими бубенцами, конечно же, Владимир Бондаренко. Сперва напечатал в «Завтра» статью «Солженицын против Марка Дейча». Заголовок явно неудачный. Ужасное снижение образа: титан схватился с каким то пигмеем! Потом в своем «Дне литературы» напечатал эту же статью в расширенном варианте как передовую и под возвышенным заголовком «Солженицын как русское явление».
А вы знаете, читатель, кто Владимир Бондаренко по своим взглядам?
Иной раз достаточно одного жеста, фразы, даже оборота речи, чтобы понять человека. Вот единственный из всех обратился Никита Михалков к Путину со словами «Ваше высокопревосходительство!» — и весь он как на ладони, никаких дополнений не требуется: угодник, льстец, Молчалин. Есть столь характерные оборотцы и у Бондаренко. Так, о тяжком жизненном пути одного своего героя он сказал: «двадцать лет его советчины». Умри, Денис! Больше ни слова. Перед нами густопсовый антисоветчик.
Тот же облик отчетливо виден в его нынешней статье, в которой такие советские слова и советские понятия, как секретарь горкома, секретарь обкома, член ЦК, чекист, коллективизация, употребляются только в неприязненном, даже во враждебном и бранном смысле, как, разумеется, и у Солженицына. Да еще критик призывает к покаянию потомков этих секретарей и «основателей российского марксизма». Вы подумайте: потомков! Помните, как самурайка Хакамада в телепередаче требовала от Зюганова тут же, сей момент отречься от Ленина как создателя Коммунистической партии и проклясть его или — совершить харакири? Но Бондаренко превзошел и Хакамаду: он требует покаяния не только от однопартийцев и потомков коммунистов, а даже от их однофамильцев! Вот ведь до какого мракобесия допер под руководством Учителя. Ну, давайте терзать теперь всех Распутиных — за старца Григория, всех Зиновьевых — за известного Григория Моисеевича, всех Власовых — за предателя генерала… То то веселая жизнь настанет. Глядишь, завтра Бондаренко и от меня потребует покаяния, поскольку моя фамилия лишь двумя последними буквами отличается от фамилии заокеанского буйного забулдыги…
И это еще не все… В противоположность сонму русских писателей от Новикова, Радищева и Пушкина до Чехова, Короленко и Бунина крестьянская беднота для Бондаренко — презренная «голь перекатная».
- Зайберт Юлия Андреевна
Зайберт Юлия Андреевна » Вт ноя 18, 2008 9:31 am
…На столбовой дороженьке
Сошлись семь мужиков:
Семь временнообязанных
Подтянутой губернии,
Уезда Терпигорева,
Пустопорожней волости,
Из смежных деревень:
Заплатова, Дырявина,
Разутова, Знобишина,
Горелова, Неелова,
Неурожайка тож…
С чего бы великий поэт такого рода названия выдумал? И мужиков из этих то деревень и презирает многоуспешный Бондаренко. А ведь к началу прошлого века и перед Октябрьской револющией эта «голь» в русской деревне составляла 60 — 65%, т.е. большую часть народа. И какое высокомерное презрение! Я этого даже у Солженицына не встречал.
С негодованием критик упоминает и о том, что эта «голь», видите ли, иной раз «пожары устраивала». Какие пожары? Вроде тех, что недавно случились в интернатах для больных детей в Якутии, а потом в Дагестане, где погибло в общей сложности полсотни детей, или вроде совсем недавнего пожара в общежитии Института им. Патриса Лумумбы, стоившего жизни тридцати восьми студентам? Нет, критик имеет в виду совсем другое, но стесняется, не хочет сказать прямо: пожары барских усадьб. Кто спорит, разумеется, крайне прискорбно, что жгли усадьбы, но ведь не по причине пиромании — это был безумный, стихийно выплеснувшийся ответ месть за то, о чем писал хотя бы Пушкин в стихотворении «Деревня»:
Не видя слез, не внемля стона,
На пагубу людей избранное судьбой,
Здесь барство дикое, без чувства, без закона,
Присвоило себе насильственной лозой
И труд, и собственность, и время земледельца.
Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам,
Здесь рабство тощее влачится по браздам
Неумолимого владельца.
Здесь тягостный ярем до гроба все влекут,
Надежд и склонностей в душе питать не смея,
Здесь девы юные цветут
Для прихоти бесчувственной злодея…
Что, Бондаренко, это пропаганда сталинского Агитпропа?.. А ведь такой пропагандой сразу после революции занимался и Александр Блок, почти современник наш: «Почему гадят в любезных сердцу барских усадьбах? — Потому, что там насиловали и пороли девок, не у того барина, так у соседа. Почему валят столетние парки? — Потому, что сто лет под их развесистыми липами и кленами господа показывали свою власть: тыкали в нос нищему — мошной, а дураку — образованностью… Я знаю, что говорю». А что ты то знаешь, Бондаренко?
Презрение к родной «голи» — это уж не только русофобия, а кое что поохватистей: ведь «голь» — явление всемирное. Нетрудно представить себе, как Бондаренко скрежещет зубами, когда видит по телевизору, как антиглобалистская «голь» громит барские особняки и супермаркеты для богачей. Учитель воспитал ученика и может у него теперь учиться…
Между прочим, задавшись целью втемяшить читателям своего «Архипелага» мысль о благоуханной жизни крестьянства в царской России, Солженицын однажды процитировал первую половину пушкинской «Деревни», где говорится главным образом о красоте природы, о «шуме дубрав», о «тишине полей» да о любви стихотворца ко всему этому. А строки, приведенные выше, словно их и нет, Солженицын жульнически опустил, ибо они разоблачают его лживость и хлещут по физиономии лжеца.
И вот еще что примечательно. Дед Солженицына был крупный землевладелец, богач, имел автомашину, когда во всей России их насчитывалось меньше дюжины. А отец, царский офицер, по словам самого сына, погиб в Гражданскую войну. Так что можно бы понять чувства Алексадра Исаевича к «голи перекатной»: общественное бытие определяет общественное сознание. Правда, тут Ленин делал существенную оговорку: «Личные исключения из групповых и классовых типов, конечно, есть и всегда будут» (ПСС, т. 56, с. 207). Солженицын не стал таким исключением, а сам Ленин, сын действительного статского советника, дворянин, стал. Исключением был и Блок: у него в революцию библиотеку в усадьбе сожгли, а он, как мы видели, говорил о подобных вещах с пониманием.
Но случаются исключения и обратного характера. Таков и есть Бондаренко: ни прадед, ни дед его, кажись, не имели ни земель необъятных, ни уникальных машин, и у самого ни сожженной усадьбы, ни сгоревшей библиотеки тоже отродясь не было, полагаю, родом он из самой что ни есть «голи перекатной», а вот поди ж ты, — едва научился чирикать и уже, как отпрыск богача, эту «голь» и презирает, и осуждает беспощадно… Множество именно таких эксклюзивных антисоветчиков и русофобов наплодили на нашу голову Горбачев, Ельцин, Швыдкой…
Люди холопского звания
Сущие псы иногда…
В жажде Бондаренко всюду присутствовать, во всем участвовать, о чем угодно толкнуть залихватскую речь и при этом быть всегда, везде, в любом происшествии первым, есть еще и нечто евтушенистое. Я об этом сказал бы даже так: Бондаренко — это Евтушенко в критике. Тем более что есть между ними и другие черты разительного сходства. Помните, как поэт всегда лез из кожи, чтобы его считали из перерусских русским? Очень любит, например, рассказывать о своей маме киоскерше. Кто же газетная киоскерша, как не исконно русская! О папе, имевшем экзотическую фамилию Гангнус, распространяться не любит, точно как Жириновский, но божится (цитирую по буйной книге М. Дейча «Коричневые», с. 305):
Еврейской крови нет в крови моей.
Но ненавистен злобой заскорузлой
Я всем антисемитам (?) как еврей,
И потому — я настоящий русский.
«Ненавистен злобой» это сказано, конечно, не очень по русски и заставляет невольно задуматься о национальности автора, но — ладно, настоящий так настоящий. Словом, я поверил, ибо и сам не перс. Но он опять, да еще как! С завыванием, с посвистом:
Моя фамилия — Россия,
А Евтушенко — псевдоним.
Когда при явно неблагозвучной фамилии Пешков писатель берет псевдоним Горький, а Булыга — псевдоним Фадеев или Климентов — псевдоним Платонов, — это все понятно. Но спрашивается, зачем Евгений Александрович при такой замечательной фамилии, будучи великим русским патриотом, взял псевдоним Евтушенко?
Вот и Бондаренко уж так старается, чтобы и он сам, и его герой юбиляр были в наших глазах из перерусских русские. Да никто и не против, хотя знаем, что не Исаевич, а Исаакович (См. биографический словарь «Писатели XX века». М., 2000)», но зачем уж так то: «Все больше убеждаюсь, что Александр Солженицын был дан миру в XX веке как чисто русское явление. И в литературе своей, и в книгах своих, и в жизни своей». Кругом чисто и густо русский! Не уколупнешь. Как и критика. В подтверждение этого в статье (а в ней нет и двухсот строк) больше полусотни раз автор твердит: «Россия», «Русь», «русский народ», «русская нация», «русский человек», «русские люди», «русские ваньки», «русский мужик», «русский характер», «русское явление», «русский консерватизм», «русская литература», «народная (конечно же, русская) правда», «русский взгляд», «русская традиция». Да еще не просто Россия, а «нутряная Россия», не просто русские люди, а «нутряные русские люди», не просто «русский характер», а «чисто русский»… И все это прекрасными узами тесно связано с героем статьи, которого, следовательно, «на века вперед» дала миру «некая Божья воля» как чисто нутряное русское явление, а его «Архипелаг», конечно же, «ему предначертан свыше». «И изучать позже историю России, историю русского народа минувшего столетия будут через человеческие типы именно таких, как Александр Исаевич». Прекрасно! Второго подобного русака и не было в нашей литературе.
Но здесь надо заметить, что в одном направлении Бондаренко ушел гораздо дальше, чем Евтушенко. Тот не занимал важных литературных должностей, нельзя не согласиться с его признанием: «Я тоже делаю карьеру тем, что не делаю ее». А Бондаренко? Этот делает карьеру всю жизнь и везде: в «Дне» он главный редактор, в «Завтра» — замглавного, в «Нашем современнике», «Роман газете» и «Российском литераторе» — член редколлегии… Едва ли ошибусь, если назову еще «Водный транспорт» и парочку тройку жюри литературных премий. Ко всему этому еще и должность Евтушенко. Вот истинная то голь перекатная… Зачем столько? Больше, чем у Сталина во время войны. Но то ж Сталин! И ведь при этом жалуется: «О, силенки мои немощные…» Видимо, объясняется такая жажда постов и должностей именно желанием иметь больше возможностей для защиты и прославления своего Учителя. Но подумай, Володя, в какое положение ты ставишь соратников, которые тебя переживут. Они же стонать и по земле кататься будут: «Сгорел на работе…» Они рвать волосы станут: «Такой талант не уберегли!..» Право, сбросил бы ты хоть половину своих должностишек. Ведь, поди, не везде и платят то за них. И потом, надо же молодым давать дорогу, о будущем думать, а то и о куске хлеба для молодых…
Но вернемся к вопросу об отношении «нутряного русака» к русскому народу. Если начать с уже ушедших писателей, то вот что, прочитав «Пир победителей» и «В круге первом», сказал об этом уже упоминавшийся Михаил Шолохов: «Поражает — если так можно сказать — какое то болезненное бесстыдство автора, злость и остервенение… Все командиры, русские и украинцы, либо законченные подлецы, либо колеблющиеся и ни во что не верящие люди… Почему осмеяны русские („солдаты попарята“) и солдаты татары? Почему власовцы, изменники родины, на чьей совести тысячи убитых и замученных наших, прославляются как выразители чаяний русского народа?»
А это Твардовский, так много сделавший для Солженицына: «Если бы печатание „Ракового корпуса“ зависело целиком от одного меня — я бы не напечатал. Там — неприятие советской власти. У вас нет подлинной заботы о народе» (Теленок», с. 163 — 164). О каком народе? Разумеется, прежде всего о русском. «Такое впечатление, что вы не хотите, чтобы в колхозах стало лучше» (там же). В каких колхозах? Разумеется, прежде всего в русских. И наконец: «У вас нет ничего святого» (там же). Это уже гораздо шире русофобии, но и ее включает.
Отношение Солженицына к русскому народу возмущало не только нас, русских. Народный поэт Грузии Григол Абашидзе негодовал: «Послушать его, так русский человек готов продать отца и мать за пайку хлеба. Он облил грязью все, что дорого советскому человеку» («Слово пробивает себе дорогу», с. 442. Но примечательно, что угодливые составители книги выбросили здесь первую фразу из публикации «Литгазеты» 23 января 1974 года, будто о русском человеке и речи не было у Абашидзе).
А недавно почивший Петр Проскурин, тоже не из последних, судил не только об «Архипелаге» или «Как обустроить», а обо всем этом нутряном явлении в целом еще суровей: «В самой основе творчества Солженицына заложено зерно национального предательства… Он гнусно оклеветал русского человека, того пахаря и солдата, который не однажды пронес по странам Европы с великим достоинством меч освободителя… Нет нужды защищать русский народ от писателя, душа которого полна злобы к этому народу. Вполне закономерно, что человек, патологически ненавидящий наш народ, пришел к оправданию фашизма. И вполне естественно, что народ, спасший мир от фашизма, с отвращением и брезгливостью отторгнул от себя прислужника империализма» (там же, с. 478). Так говорил Петр Лукич, царство ему небесное…
Обратившись к именам ныне здравствующих, нельзя не вспомнить драматурга Виктора Розова, который признавался: «Очень мне нравились его ранние вещи… Но когда он стал политизироваться, я начал холоднее к нему относиться. А когда прочитал „Как нам обустроить Россию“, я ахнул… Он первым призвал разрушить великую единую и неделимую Россию!» («Завтра», № 21, 1994).
А еще раньше вот что читали мы об этом у Юрия Бондарева, тоже не последнего писателя и минувшего столетия, и наших дней: «Не могу пройти мимо некоторых обобщений, что делает Солженицын в „Архипелаге“ по поводу русского народа. Откуда этот антиславянизм? Право, ответ наводит на очень мрачные воспоминания, и в памяти встают зловещие параграфы плана „Ost“… Чувство злой неприязни, как будто он сводит счеты с целой нацией, обидевшей его, клокочет в Солженицыне, словно в вулкане. Он подозревает каждого русского в косности, беспринципности, в стремлении к легкой жизни, к власти… Солженицын, несмотря на свой возраст и опыт, не знает „до дна“ русский характер…» («Слово пробивает себе дорогу», М., 1998, с. 451).
Кому же верить — этим многоопытным большим писателям или вездесущему Евтушенке в критике?
Еще в 1986 году Юрий Кублановский уверял в «Литературном курьере» (США), что авторы суждений о Солженицыне, подобных приведенным выше, просто «по недостатку интеллектуального уровня не способны слышать и понимать великого писателя современности». А вот он со своим уровнем все понимает! Как уютно жить с таким убеждением! Но ведь как это и старо, замызгано, банально…
Между тем у Бондаренко с его интеллектуальным уровнем то и дело натыкаешься на полное непонимание Солженицына по очень многим, даже частным вопросам. Вот он твердит о гордости писателя, величает его «горделивым старцем». Да вовсе не гордый он, а сатанински высокомерный, спесивый, самовлюбленный, однако и тут любит прикинуться ангелом. И в день юбилея уверял телесобеседника, что ему просто неведомо чувство гордости. «Как! — воскликнул изумленный журналист. — Вот получили вы Нобелевскую премию. Неужели не гордились?» — «Ничуть, — ответил старый лицедей. — Поехал и получил, только и всего». Можно себе представить, как негодовал он, прочитав назойливую хвалу критика своей «горделивости». А разве Бондаренко хотел огорчить старца? Наоборот…
А в статье о книге Солженицына «200 лет вместе» отметив, что сочинитель не упомянул в ней ни одно «высказывание на ту же тему» (о русско еврейских отношениях) в журналах «Наш современник», «Москва», «Молодая гвардия», не назвал, в частности, ни «Русофобию» И. Шафаревича, ни выступления С. Куняева, — перечислив это, Бондаренко заявил, что такое умолчание о других авторах и русских журналах предпринято вовсе «не из желания показаться первым». О, святая простота! О, куриная слепота! О, залобная пустота!.. Да ведь именно из желания казаться первым, только из этого желания, усиленного, конечно, презрением к перечисленным журналам и их авторам, о чем еще скажем. Точно так же и в книге «Россия в обвале».
Но критик изо всех своих немощных силенок опять о любимце: «Редко кому из приметных людей в столь разных обстоятельствах пришлось вживаться в народ и жить народом». Да, Солженицыну приходилось вживаться, ибо, по собственному признанию, был он существом книжным, за мамочкиной спиной возросшим, не умевшим молоток на рукоять насадить. Но если сказать даже только о советских писателях, то нередко можно встретить среди них «приметных людей», которым не приходилось «вживаться в народ», ибо они дети народа, всегда были с ним, и без них «народ не полный». Смешно и сказать, что «вживались в народ» Есенин, тот же опять Шолохов, Платонов, Твардовский, Федор Абрамов, Николай Тряпкин, да хотя бы еще и Василий Белов. А Шолохов не только жил с народом, но и в прямом смысле слова спас от голодной смерти десятки тысяч земляков, о чем свидетельствует его переписка в 1932 году со Сталиным. А кого спас Солженицын? Он даже школьных товарищей, даже родную жену заложил в 45 м году на допросе как людей, которые будто бы разделяли его ненависть к советской власти и к Сталину. Если будет выгодно, он заложит и любого из нынешних своих обожателей да хвалителей, включая Бондаренку и Евтушенку.
Продолжая двигать дальше мысль об экстраординарной «русскости» своего кумира, критик призывает нас полюбоваться тем, какой он по русски широкий, по русски неуемный, по русски всеохватный: «Александр Исаевич влезал за свою жизнь во все достаточно существенные исторические, политические и литературные переделки». Верно, влезал. Только никогда не спешил. Была на его веку, допустим, такая «историческая переделка», как Великая Отечественная война. И что же? Он влез в нее не в 41 м году, как миллионы его ровесников, а только в середине 43 го. И вылез из «переделки» не в мае 45 го, как все мы, а на три месяца раньше. Это в молодости. А в старости случилась еще одна «историческая переделка» — ельцинская контрреволюция. Пока шла борьба, он, сидя за океаном, не влезал, строчил свое бессмертное «Колесо» да изредка подавал соотечественникам мудрые советы, как обустроить Россию. А явился на родину лишь в 94 м году, уже когда контрреволюция победила, стало для негодяев и предателей сравнительно надежно и безопасно. Тут ему победители сразу и поместье дали, и дворец отгрохали, и сочинения рекой пустили.
Бондаренко — дальше о русской широте Исааковича: «Зачем было нужно ему — из каких выгод или расчетов — уже высланному насильно на Запад прославленному нобелевскому лауреату, вдруг восстанавливать против себя и Запад… Генрих Белль признал: „Он разоблачил не только ту систему, которая сделала его изгнанником, но и ту, куда он изгнан“. Очень содержательно. Однако, во первых, точнее было бы назвать Солженицына не „прославленным“, а, как ныне говорят, „раскрученным“. В самом деле, Хрущев раскручивал его как средство против Сталина, а Запад — против Советской России. Во вторых, Белль ошибался, а ты, Бондаренко, лжешь его устами: подобно тому как гитлеровским воякам, среди которых находился в Крыму и Белль, не удалось одолеть Советский Союз и его армию, а только залили кровью нашу землю, так и Солженицын не разоблачил, а оболгал, залил грязью и советскую систему, и нашу историю, и наш народ. Этому он посвятил тысячи и тысячи страниц своих рассказов, повестей, несъедобных романов, деревянных поэм, худосочных сценариев, злобных мемуаров. А где и когда он „разоблачил“ Запад? Ну, немного побрюзжал в каких то статьях, в выступлениях, причем это нередко тут же сопровождалось извинениями: „Я, может быть, вмешался или как то коснулся их, простите…“ Просит прощения только за то, что коснулся.
Но назови хоть один рассказик, допустим, созвучный бунинскому «Господину из Сан Франциско», или повесть, подобную короленковской «Без языка», где этот Запад «разоблачался» бы твоим любимым идолом, как в этих произведениях А ведь тут можно назвать еще много русских писателей — «разоблачителей» Америки, начиная с Пушкина. Тот еще когда писал, какая мрачная картина предстала там перед «глубокими умами»: «С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую — подавленное неумолимым эгоизмом и страстью к довольству (comfort); большинство, нагло притесняющее общество; рабство негров посреди образованности и свободы; родословные гонения в народе, не имеющем дворянства; со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих робость и подобострастие: талант из уважения к равенству, принужденный к добровольному остракизму… Такова картина Американских Штатов…» Стали они за минувшее время лучше? Нет, еще страшней и омерзительней, дабы во всем был у них comfort, — вот еще когда было пущено в оборот это липкое словцо…
А за Пушкиным последовала длинная вереница блистательных русских имен «разоблачителей» Америки, в отличие от Пушкина уже побывавших там и все видевших своими глазами: Короленко, Горький, Бунин, Есенин, Маяковский, Симонов… даже и друг мой Григорий Бакланов, который, правда, потом получил хорошие денежки от Сороса для своего «Знамени» и о США — больше ни слова…
Кого из них можешь ты, Бондаренко, представить со словами Солженицына на устах? Неужто тебе чудится, что Горький, изведавший там травлю, написавший о США очерк «Город желтого дьявола», мог сказать: «Америка давно проявила себе как самая великодушная и щедрая страна в мире»? Или тебе легко вообразить, как Есенин, автор «Железного Миргорода», взывает к американцам: «Вмешивайтесь в наши дела! Пожалуйста, вмешивайтесь как можно больше!» Или думаешь, что за хороший гонорар Маяковский мог бы припугнуть соотечественников: «Подождите, гады!..Трумэн бросит вам атомную бомбу на голову!» И что сказали бы все эти писатели во главе с Пушкиным, вся русская литература о твоем драгоценном американском прихвостне?
И не морочь ты, Бондаренко, людям голову, что Солженицын восстановил против себя Запад. Подумаешь, какой то русский еврей обругал его в «Новом русском слове» за будто бы антиеврейское высказывание… На самом же деле он был великой надеждой Запада, его агентом № 1. Где миллионными тиражами издавали его «Архипелаг» — в Персии? А Нобелевскую премию ему дал Запад или Восток? Он за ней в Стокгольм или в Пекин ездил? А кучу других премий ему в Африке выдали?.. Но это лишь одна сторона дела. Другая состоит в том, что, роскошно живя на Западе, он продолжал клеветать на свою родину и вместе с Сахаровым натравливал Запад на Россию, прямо, как мы уже отмечали, призывал лезть в наш дом, как можно быстрей и нахальней…
А уж говорить, что Солженицын не преследовал никаких выгод, не имел никаких расчетов хоть в чем нибудь, может только человек, как В. Кожинов, верящий в его «наивность» и «простодушие», т.е. абсолютно не понимающий, с кем имеет дело: вся жизнь Солженицына, по его собственному признанию, «сеть замыслов, расчетов, ходов» («Теленок», с. 113). Даже в юности, идя на свидание с возлюбленной, на котором запланировал объясниться, держал в кармане записку ультиматум, предназначенную для вручения в случае ее отказа. А в пятьдесят лет, направляясь на заседание редколлегии «Нового мира», заранее планировал, в каком порядке будет здороваться с членами редколлегии, кому пожмет руку, кому только кивнет, мимо кого пройдет молча. В «Новом мире» он создал настоящее «сыскное бюро» со своими агентами в лице Аси Берзер и кое кого еще. Можно не сомневаться, что и похороны свои он уже спланировал и скалькулировал до последнего цента и последней секунды. Он знает даже, что будет написано на венке, который принесет Бондаренко.
А сейчас критик уверяет: «Некая Божья воля заставила его поднять в своем творчестве все (!) главнейшие и острейшие проблемы русского народа». И почему ты, Бондаренко, ведь уже старый человек, до сих пор пишешь в расчете на идиотов? Ведь даже «Божью волю» вы замызгали. Вот и Алексей Шорохов заявляет: «Есть что то промыслительное в явлении Кожинова для России…» И о Юрии Кузнецове — так же… А что касается «главнейшей проблемы» России, то все же знают, что она состояла в том, как устоять нам против Запада, а он, твой разлюбезный, был на его стороне и молился: «Господи, просвети меня, как помочь Западу укрепиться… Дай мне средства для этого!»
И опять с новой силой бросается критик в бой за своего идола: «Столетиями клевещут на русский народ… И войны то выигрывал русский народ не (!) умом, не (!) талантом — так, трупами закидали немцев; и трудиться то он не привык, все лишь баклуши бил; да и друг на дружку всегда русские доносят, всем завидуют… Весь (этот) перечень претензий к русскому народу ныне — в 85 летию Александра Исаевича — взвалили на него».
Ну, в отношении народа это не претензии, а клевета. А что значит «взвалили на него — обвиняют его в приведенной клевете на народ? Если именно это, тогда совершенно справедливо. Что мы победили немцев не умом, не талантом, а забросали трупами, громче всех голосили два таких же, как ты, Бондаренко, пламенных обожатателя Солженицына — Владимир Солоухин и Виктор Астафьев. Первый всю войну прослужил в охране Кремля, второй, года полтора пребывая на фронте в должности ротного телефониста, доблестно бил врага телефонной трубкой. А взяли они эти победоносные трупы у своего же кумира. Ведь именно он писал, что маршалы наши — „колхозные бригадиры“ (нашел чем укорить крестьянских детей, аристократ педикулезный!), что отступали мы по 120 верст в день, что воевали то с „маленькой Германией“ и т.п. О повальных доносах среди русских опять же долдонит в „Архипелаге“ не кто иной, как он, русак № 1. Наконец, что трудиться русский человек не привык, писал в патриотической газете „Завтра“ еще один, уже упоминавшийся пламенный почитатель и защитник нутряного русака — Вадим Кожинов: „Россия такая страна, которая всегда надеялась на кого то: на батюшку царя, на „отца народов“, на кого угодно. Именно поэтому у нас чрезвычайно редок тип человека, который может быть настоящим предпринимателем. Либо это человек, который ждет, что его накормят, оденут, дадут жилье и работу, либо это тип, стремящийся вот здесь и сейчас что то урвать для себя — чтобы не работать“. Словом, захребетник, бездельник и паразит. И это не о какой то группе или поколении народа, а именно о России в целом, о русском человеке во все века. Так что Солженицын породил целую школу своих защитников и последователей, в которой Бондаренко занимает первое место.
Сейчас он благородно негодует по поводу клеветы на родной народ, к которой Большой Русак будто бы не имел никакого отношения: «Невдомек мне, кто же такую огромную империю освоил (?), кто же Берлины и Парижи не (!) по одному разу брал, кто же первым в космос полетел…» Верно, справедливо, только поздновато. Почти так думал еще и Лев Толстой, читая «Историю России» Соловьева, и Сталин — читая статью Энгельса «Внешная политика русского царизма». Но как же ты мог напечатать в газете, где работаешь заместителем главного, приведенные рассуждения В. Кожинова о русском человеке, о России? Почему промолчал? Разве тебе неведомо, как это называется?..
Дав Солженицыну общую оценку как неуемного русака № 1, критик затем предпринимает легкую пробежку по всей биографии юбиляра, рассказывая, как жизнь прожил нутряной писатель среди нутряных людей. Вот была война. Так что? «И в армии опять же… он служил не в высоких штабах и не корреспондентом в центральных газетах, а всего лишь командиром батареи звуковой разведки среди таких же нутряных русских людей». Очень прекрасно. Однако есть замечания.
Прежде всего откуда такое презрительное отношение к высоким штабам у человека, который сам то служит в неизвестно каком штабе? А в армии штаб — это ее мозг. Во время войны в Генеральном и в других штабах служили Г. К. Жуков, Б.М. Шапошников, А.М. Василевский, генерал армии А.И.Антонов и многие другие замечательные специалисты военного анализа и планирования, далеко превзошедшие в этом немецких коллег. Или Бондаренко знает, что они там в пинг понг играли? Во вторых, Солженицын и не мог оказаться в «высоких штабах» в числе руководителей, ибо он лишь в 43 м году окончил училище в звании лейтенанта. Кроме того, откуда это высокомерие по отношению к корреспондентам центральных газет? Ведь ими были и Шолохов, и Гайдар, и Твардовский, и Платонов, и Симонов, и сотни других достойных и талантливых писателей, из коих многие и головы сложили на фронте, как Аркадий Гайдар. Или Бондаренко знает, что они писали свои корреспонденции, не выходя из редакционного кабинета в Москве, как сам он пишет статьи и за себя, и за других?
Советую прочитать военные дневники Симонова. А заодно — хотя бы еще и его поэмы об Александре Невском, о Суворове, дабы впредь не бубнить на потеху публике: «Симонов — далекий от патриотизма писатель». Ведь так сказать мог только человек, который просто не читал Симонова и не знает, что это за фигура в советской литературе. В. Бондаренко должен был выразиться иначе: «Симонов — писатель, далекий от моего сугубо лампадно эмигрантского патриотизма». Это было бы верно.
Не обнаружив патриотизма у Симонова, Бондаренко, однако же, разыскал патриотизм в одном юношеском стихотворении Иосифа Бродского, и за это простил поэту все даже по собственному деликатному перечню — «ернические стихи о России, выпады против христианства, попытку уйти из русской культуры в американскую». Мало того, критик посвятил этому стихотворению целую статью под заглавием «Припадаю к народу», напечатал в своем «Дне» в виде передовой и там объявил Бродского «великим русским поэтом». Спасибо, а мы не догадывались. Статья кончается так: «Не менее великий русский поэт Юрий Кузнецов, сверстник Бродского, писал: „И священные камни Парижа, кроме нас не оплачет никто“. Можно сказать, побратал через Париж, в котором Кузнецов, кажется, никогда не был… В чем тут дело? Похоже на то, что Бондаренко хочет вступить в Евросоюз, а его без таких статей не принимают.
А что касается командования батареей звуковой разведки, то долгое время этот командир говорил и писал об этом, например, в известном письме IV съезду писателей, несколько усеченно, называя себя «всю войну провоевавшим командиром батареи» («Слово пробивает себе дорогу», с. 215). Просто батареи — и все, естественно, думали, что это огневая батарея, а не звуковая, в которой нет ни одной пушки, а только приборы да циркули. Пробыл же Александр Исаевич на фронте не «всю войну», не «четыре года воевал, не уходя с передовой», как писал в другом документе, а с мая 43 го года до 9 февраля 45 го, т.е. меньше двух лет, и самую страшную пору войны он благополучно прокантовался в глубоком тылу то в обозной роте, то в училище.
Тут на выручку Бондаренко кинулась Анна Соколова в юбилейной «Литгазете»: «Сколько бы дней Солженицын на фронте ни пробыл, ему этого оказалось достаточно, чтобы навсегда осознать бесчеловечную сущность любых военных действий». Понятно? Любых! Заставь Анюту Богу молиться… Какое счастье, что, когда фашисты в 41 м напали на нас, вот такие юбилейные Анюты молчали или им затыкали рты, а то ведь они бы подняли вопеж: «Прекратите сопротивление! Его сущность бесчеловечна!» А Солженицын говорил не о бесчеловечности войны, а выражал свое полное безразличие к ее исходу: «Ну и что, если победили бы немцы? Висел портрет с усами, повесили бы с усиками. Справляли елку на Новый год, стали бы на Рождество». Только и делов. Больше того, он «навсегда осознал» благодетельность не побед, а поражений. Посмотрите, говорит, на Швецию: как она расцвела после разгрома под Полтавой! Из истории Швеции он только и знает ее поражение под Полтавой да нынешнее благоденствие. Но не соображает, что Полтава то была триста лет тому назад, после которой Швеция изведала великое множество бедствий, страданий, горя, в том числе — и новых военных поражений, а расцвела то она не так давно, особенно — после того, как много позаимствовала из опыта нашего русского социализма.
Наконец, солженицынская «передовая» была такого своеобразного свойства, что он там без устали строчил стихи, рассказы, повести, ординарец их переписывал, и они рассылались по московским литературным адресам, а потом этот ординарец, нутряной еврей Соломин (после войны уехал в США) привез командиру из Ростова на Дону молодую супругу Наталью Решетовскую. Она вспоминала: «В свободное время мы с Саней гуляли, разговаривали, читали. Муж научил меня стрелять из пистолета. Я стала переписывать Санины веши». Какой во всем этом богатый материал для размышлений на любимую солженицынскую тему «Жить не по лжи».
Сошлись семь мужиков:
Семь временнообязанных
Подтянутой губернии,
Уезда Терпигорева,
Пустопорожней волости,
Из смежных деревень:
Заплатова, Дырявина,
Разутова, Знобишина,
Горелова, Неелова,
Неурожайка тож…
С чего бы великий поэт такого рода названия выдумал? И мужиков из этих то деревень и презирает многоуспешный Бондаренко. А ведь к началу прошлого века и перед Октябрьской револющией эта «голь» в русской деревне составляла 60 — 65%, т.е. большую часть народа. И какое высокомерное презрение! Я этого даже у Солженицына не встречал.
С негодованием критик упоминает и о том, что эта «голь», видите ли, иной раз «пожары устраивала». Какие пожары? Вроде тех, что недавно случились в интернатах для больных детей в Якутии, а потом в Дагестане, где погибло в общей сложности полсотни детей, или вроде совсем недавнего пожара в общежитии Института им. Патриса Лумумбы, стоившего жизни тридцати восьми студентам? Нет, критик имеет в виду совсем другое, но стесняется, не хочет сказать прямо: пожары барских усадьб. Кто спорит, разумеется, крайне прискорбно, что жгли усадьбы, но ведь не по причине пиромании — это был безумный, стихийно выплеснувшийся ответ месть за то, о чем писал хотя бы Пушкин в стихотворении «Деревня»:
Не видя слез, не внемля стона,
На пагубу людей избранное судьбой,
Здесь барство дикое, без чувства, без закона,
Присвоило себе насильственной лозой
И труд, и собственность, и время земледельца.
Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам,
Здесь рабство тощее влачится по браздам
Неумолимого владельца.
Здесь тягостный ярем до гроба все влекут,
Надежд и склонностей в душе питать не смея,
Здесь девы юные цветут
Для прихоти бесчувственной злодея…
Что, Бондаренко, это пропаганда сталинского Агитпропа?.. А ведь такой пропагандой сразу после революции занимался и Александр Блок, почти современник наш: «Почему гадят в любезных сердцу барских усадьбах? — Потому, что там насиловали и пороли девок, не у того барина, так у соседа. Почему валят столетние парки? — Потому, что сто лет под их развесистыми липами и кленами господа показывали свою власть: тыкали в нос нищему — мошной, а дураку — образованностью… Я знаю, что говорю». А что ты то знаешь, Бондаренко?
Презрение к родной «голи» — это уж не только русофобия, а кое что поохватистей: ведь «голь» — явление всемирное. Нетрудно представить себе, как Бондаренко скрежещет зубами, когда видит по телевизору, как антиглобалистская «голь» громит барские особняки и супермаркеты для богачей. Учитель воспитал ученика и может у него теперь учиться…
Между прочим, задавшись целью втемяшить читателям своего «Архипелага» мысль о благоуханной жизни крестьянства в царской России, Солженицын однажды процитировал первую половину пушкинской «Деревни», где говорится главным образом о красоте природы, о «шуме дубрав», о «тишине полей» да о любви стихотворца ко всему этому. А строки, приведенные выше, словно их и нет, Солженицын жульнически опустил, ибо они разоблачают его лживость и хлещут по физиономии лжеца.
И вот еще что примечательно. Дед Солженицына был крупный землевладелец, богач, имел автомашину, когда во всей России их насчитывалось меньше дюжины. А отец, царский офицер, по словам самого сына, погиб в Гражданскую войну. Так что можно бы понять чувства Алексадра Исаевича к «голи перекатной»: общественное бытие определяет общественное сознание. Правда, тут Ленин делал существенную оговорку: «Личные исключения из групповых и классовых типов, конечно, есть и всегда будут» (ПСС, т. 56, с. 207). Солженицын не стал таким исключением, а сам Ленин, сын действительного статского советника, дворянин, стал. Исключением был и Блок: у него в революцию библиотеку в усадьбе сожгли, а он, как мы видели, говорил о подобных вещах с пониманием.
Но случаются исключения и обратного характера. Таков и есть Бондаренко: ни прадед, ни дед его, кажись, не имели ни земель необъятных, ни уникальных машин, и у самого ни сожженной усадьбы, ни сгоревшей библиотеки тоже отродясь не было, полагаю, родом он из самой что ни есть «голи перекатной», а вот поди ж ты, — едва научился чирикать и уже, как отпрыск богача, эту «голь» и презирает, и осуждает беспощадно… Множество именно таких эксклюзивных антисоветчиков и русофобов наплодили на нашу голову Горбачев, Ельцин, Швыдкой…
Люди холопского звания
Сущие псы иногда…
В жажде Бондаренко всюду присутствовать, во всем участвовать, о чем угодно толкнуть залихватскую речь и при этом быть всегда, везде, в любом происшествии первым, есть еще и нечто евтушенистое. Я об этом сказал бы даже так: Бондаренко — это Евтушенко в критике. Тем более что есть между ними и другие черты разительного сходства. Помните, как поэт всегда лез из кожи, чтобы его считали из перерусских русским? Очень любит, например, рассказывать о своей маме киоскерше. Кто же газетная киоскерша, как не исконно русская! О папе, имевшем экзотическую фамилию Гангнус, распространяться не любит, точно как Жириновский, но божится (цитирую по буйной книге М. Дейча «Коричневые», с. 305):
Еврейской крови нет в крови моей.
Но ненавистен злобой заскорузлой
Я всем антисемитам (?) как еврей,
И потому — я настоящий русский.
«Ненавистен злобой» это сказано, конечно, не очень по русски и заставляет невольно задуматься о национальности автора, но — ладно, настоящий так настоящий. Словом, я поверил, ибо и сам не перс. Но он опять, да еще как! С завыванием, с посвистом:
Моя фамилия — Россия,
А Евтушенко — псевдоним.
Когда при явно неблагозвучной фамилии Пешков писатель берет псевдоним Горький, а Булыга — псевдоним Фадеев или Климентов — псевдоним Платонов, — это все понятно. Но спрашивается, зачем Евгений Александрович при такой замечательной фамилии, будучи великим русским патриотом, взял псевдоним Евтушенко?
Вот и Бондаренко уж так старается, чтобы и он сам, и его герой юбиляр были в наших глазах из перерусских русские. Да никто и не против, хотя знаем, что не Исаевич, а Исаакович (См. биографический словарь «Писатели XX века». М., 2000)», но зачем уж так то: «Все больше убеждаюсь, что Александр Солженицын был дан миру в XX веке как чисто русское явление. И в литературе своей, и в книгах своих, и в жизни своей». Кругом чисто и густо русский! Не уколупнешь. Как и критика. В подтверждение этого в статье (а в ней нет и двухсот строк) больше полусотни раз автор твердит: «Россия», «Русь», «русский народ», «русская нация», «русский человек», «русские люди», «русские ваньки», «русский мужик», «русский характер», «русское явление», «русский консерватизм», «русская литература», «народная (конечно же, русская) правда», «русский взгляд», «русская традиция». Да еще не просто Россия, а «нутряная Россия», не просто русские люди, а «нутряные русские люди», не просто «русский характер», а «чисто русский»… И все это прекрасными узами тесно связано с героем статьи, которого, следовательно, «на века вперед» дала миру «некая Божья воля» как чисто нутряное русское явление, а его «Архипелаг», конечно же, «ему предначертан свыше». «И изучать позже историю России, историю русского народа минувшего столетия будут через человеческие типы именно таких, как Александр Исаевич». Прекрасно! Второго подобного русака и не было в нашей литературе.
Но здесь надо заметить, что в одном направлении Бондаренко ушел гораздо дальше, чем Евтушенко. Тот не занимал важных литературных должностей, нельзя не согласиться с его признанием: «Я тоже делаю карьеру тем, что не делаю ее». А Бондаренко? Этот делает карьеру всю жизнь и везде: в «Дне» он главный редактор, в «Завтра» — замглавного, в «Нашем современнике», «Роман газете» и «Российском литераторе» — член редколлегии… Едва ли ошибусь, если назову еще «Водный транспорт» и парочку тройку жюри литературных премий. Ко всему этому еще и должность Евтушенко. Вот истинная то голь перекатная… Зачем столько? Больше, чем у Сталина во время войны. Но то ж Сталин! И ведь при этом жалуется: «О, силенки мои немощные…» Видимо, объясняется такая жажда постов и должностей именно желанием иметь больше возможностей для защиты и прославления своего Учителя. Но подумай, Володя, в какое положение ты ставишь соратников, которые тебя переживут. Они же стонать и по земле кататься будут: «Сгорел на работе…» Они рвать волосы станут: «Такой талант не уберегли!..» Право, сбросил бы ты хоть половину своих должностишек. Ведь, поди, не везде и платят то за них. И потом, надо же молодым давать дорогу, о будущем думать, а то и о куске хлеба для молодых…
Но вернемся к вопросу об отношении «нутряного русака» к русскому народу. Если начать с уже ушедших писателей, то вот что, прочитав «Пир победителей» и «В круге первом», сказал об этом уже упоминавшийся Михаил Шолохов: «Поражает — если так можно сказать — какое то болезненное бесстыдство автора, злость и остервенение… Все командиры, русские и украинцы, либо законченные подлецы, либо колеблющиеся и ни во что не верящие люди… Почему осмеяны русские („солдаты попарята“) и солдаты татары? Почему власовцы, изменники родины, на чьей совести тысячи убитых и замученных наших, прославляются как выразители чаяний русского народа?»
А это Твардовский, так много сделавший для Солженицына: «Если бы печатание „Ракового корпуса“ зависело целиком от одного меня — я бы не напечатал. Там — неприятие советской власти. У вас нет подлинной заботы о народе» (Теленок», с. 163 — 164). О каком народе? Разумеется, прежде всего о русском. «Такое впечатление, что вы не хотите, чтобы в колхозах стало лучше» (там же). В каких колхозах? Разумеется, прежде всего в русских. И наконец: «У вас нет ничего святого» (там же). Это уже гораздо шире русофобии, но и ее включает.
Отношение Солженицына к русскому народу возмущало не только нас, русских. Народный поэт Грузии Григол Абашидзе негодовал: «Послушать его, так русский человек готов продать отца и мать за пайку хлеба. Он облил грязью все, что дорого советскому человеку» («Слово пробивает себе дорогу», с. 442. Но примечательно, что угодливые составители книги выбросили здесь первую фразу из публикации «Литгазеты» 23 января 1974 года, будто о русском человеке и речи не было у Абашидзе).
А недавно почивший Петр Проскурин, тоже не из последних, судил не только об «Архипелаге» или «Как обустроить», а обо всем этом нутряном явлении в целом еще суровей: «В самой основе творчества Солженицына заложено зерно национального предательства… Он гнусно оклеветал русского человека, того пахаря и солдата, который не однажды пронес по странам Европы с великим достоинством меч освободителя… Нет нужды защищать русский народ от писателя, душа которого полна злобы к этому народу. Вполне закономерно, что человек, патологически ненавидящий наш народ, пришел к оправданию фашизма. И вполне естественно, что народ, спасший мир от фашизма, с отвращением и брезгливостью отторгнул от себя прислужника империализма» (там же, с. 478). Так говорил Петр Лукич, царство ему небесное…
Обратившись к именам ныне здравствующих, нельзя не вспомнить драматурга Виктора Розова, который признавался: «Очень мне нравились его ранние вещи… Но когда он стал политизироваться, я начал холоднее к нему относиться. А когда прочитал „Как нам обустроить Россию“, я ахнул… Он первым призвал разрушить великую единую и неделимую Россию!» («Завтра», № 21, 1994).
А еще раньше вот что читали мы об этом у Юрия Бондарева, тоже не последнего писателя и минувшего столетия, и наших дней: «Не могу пройти мимо некоторых обобщений, что делает Солженицын в „Архипелаге“ по поводу русского народа. Откуда этот антиславянизм? Право, ответ наводит на очень мрачные воспоминания, и в памяти встают зловещие параграфы плана „Ost“… Чувство злой неприязни, как будто он сводит счеты с целой нацией, обидевшей его, клокочет в Солженицыне, словно в вулкане. Он подозревает каждого русского в косности, беспринципности, в стремлении к легкой жизни, к власти… Солженицын, несмотря на свой возраст и опыт, не знает „до дна“ русский характер…» («Слово пробивает себе дорогу», М., 1998, с. 451).
Кому же верить — этим многоопытным большим писателям или вездесущему Евтушенке в критике?
Еще в 1986 году Юрий Кублановский уверял в «Литературном курьере» (США), что авторы суждений о Солженицыне, подобных приведенным выше, просто «по недостатку интеллектуального уровня не способны слышать и понимать великого писателя современности». А вот он со своим уровнем все понимает! Как уютно жить с таким убеждением! Но ведь как это и старо, замызгано, банально…
Между тем у Бондаренко с его интеллектуальным уровнем то и дело натыкаешься на полное непонимание Солженицына по очень многим, даже частным вопросам. Вот он твердит о гордости писателя, величает его «горделивым старцем». Да вовсе не гордый он, а сатанински высокомерный, спесивый, самовлюбленный, однако и тут любит прикинуться ангелом. И в день юбилея уверял телесобеседника, что ему просто неведомо чувство гордости. «Как! — воскликнул изумленный журналист. — Вот получили вы Нобелевскую премию. Неужели не гордились?» — «Ничуть, — ответил старый лицедей. — Поехал и получил, только и всего». Можно себе представить, как негодовал он, прочитав назойливую хвалу критика своей «горделивости». А разве Бондаренко хотел огорчить старца? Наоборот…
А в статье о книге Солженицына «200 лет вместе» отметив, что сочинитель не упомянул в ней ни одно «высказывание на ту же тему» (о русско еврейских отношениях) в журналах «Наш современник», «Москва», «Молодая гвардия», не назвал, в частности, ни «Русофобию» И. Шафаревича, ни выступления С. Куняева, — перечислив это, Бондаренко заявил, что такое умолчание о других авторах и русских журналах предпринято вовсе «не из желания показаться первым». О, святая простота! О, куриная слепота! О, залобная пустота!.. Да ведь именно из желания казаться первым, только из этого желания, усиленного, конечно, презрением к перечисленным журналам и их авторам, о чем еще скажем. Точно так же и в книге «Россия в обвале».
Но критик изо всех своих немощных силенок опять о любимце: «Редко кому из приметных людей в столь разных обстоятельствах пришлось вживаться в народ и жить народом». Да, Солженицыну приходилось вживаться, ибо, по собственному признанию, был он существом книжным, за мамочкиной спиной возросшим, не умевшим молоток на рукоять насадить. Но если сказать даже только о советских писателях, то нередко можно встретить среди них «приметных людей», которым не приходилось «вживаться в народ», ибо они дети народа, всегда были с ним, и без них «народ не полный». Смешно и сказать, что «вживались в народ» Есенин, тот же опять Шолохов, Платонов, Твардовский, Федор Абрамов, Николай Тряпкин, да хотя бы еще и Василий Белов. А Шолохов не только жил с народом, но и в прямом смысле слова спас от голодной смерти десятки тысяч земляков, о чем свидетельствует его переписка в 1932 году со Сталиным. А кого спас Солженицын? Он даже школьных товарищей, даже родную жену заложил в 45 м году на допросе как людей, которые будто бы разделяли его ненависть к советской власти и к Сталину. Если будет выгодно, он заложит и любого из нынешних своих обожателей да хвалителей, включая Бондаренку и Евтушенку.
Продолжая двигать дальше мысль об экстраординарной «русскости» своего кумира, критик призывает нас полюбоваться тем, какой он по русски широкий, по русски неуемный, по русски всеохватный: «Александр Исаевич влезал за свою жизнь во все достаточно существенные исторические, политические и литературные переделки». Верно, влезал. Только никогда не спешил. Была на его веку, допустим, такая «историческая переделка», как Великая Отечественная война. И что же? Он влез в нее не в 41 м году, как миллионы его ровесников, а только в середине 43 го. И вылез из «переделки» не в мае 45 го, как все мы, а на три месяца раньше. Это в молодости. А в старости случилась еще одна «историческая переделка» — ельцинская контрреволюция. Пока шла борьба, он, сидя за океаном, не влезал, строчил свое бессмертное «Колесо» да изредка подавал соотечественникам мудрые советы, как обустроить Россию. А явился на родину лишь в 94 м году, уже когда контрреволюция победила, стало для негодяев и предателей сравнительно надежно и безопасно. Тут ему победители сразу и поместье дали, и дворец отгрохали, и сочинения рекой пустили.
Бондаренко — дальше о русской широте Исааковича: «Зачем было нужно ему — из каких выгод или расчетов — уже высланному насильно на Запад прославленному нобелевскому лауреату, вдруг восстанавливать против себя и Запад… Генрих Белль признал: „Он разоблачил не только ту систему, которая сделала его изгнанником, но и ту, куда он изгнан“. Очень содержательно. Однако, во первых, точнее было бы назвать Солженицына не „прославленным“, а, как ныне говорят, „раскрученным“. В самом деле, Хрущев раскручивал его как средство против Сталина, а Запад — против Советской России. Во вторых, Белль ошибался, а ты, Бондаренко, лжешь его устами: подобно тому как гитлеровским воякам, среди которых находился в Крыму и Белль, не удалось одолеть Советский Союз и его армию, а только залили кровью нашу землю, так и Солженицын не разоблачил, а оболгал, залил грязью и советскую систему, и нашу историю, и наш народ. Этому он посвятил тысячи и тысячи страниц своих рассказов, повестей, несъедобных романов, деревянных поэм, худосочных сценариев, злобных мемуаров. А где и когда он „разоблачил“ Запад? Ну, немного побрюзжал в каких то статьях, в выступлениях, причем это нередко тут же сопровождалось извинениями: „Я, может быть, вмешался или как то коснулся их, простите…“ Просит прощения только за то, что коснулся.
Но назови хоть один рассказик, допустим, созвучный бунинскому «Господину из Сан Франциско», или повесть, подобную короленковской «Без языка», где этот Запад «разоблачался» бы твоим любимым идолом, как в этих произведениях А ведь тут можно назвать еще много русских писателей — «разоблачителей» Америки, начиная с Пушкина. Тот еще когда писал, какая мрачная картина предстала там перед «глубокими умами»: «С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую — подавленное неумолимым эгоизмом и страстью к довольству (comfort); большинство, нагло притесняющее общество; рабство негров посреди образованности и свободы; родословные гонения в народе, не имеющем дворянства; со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих робость и подобострастие: талант из уважения к равенству, принужденный к добровольному остракизму… Такова картина Американских Штатов…» Стали они за минувшее время лучше? Нет, еще страшней и омерзительней, дабы во всем был у них comfort, — вот еще когда было пущено в оборот это липкое словцо…
А за Пушкиным последовала длинная вереница блистательных русских имен «разоблачителей» Америки, в отличие от Пушкина уже побывавших там и все видевших своими глазами: Короленко, Горький, Бунин, Есенин, Маяковский, Симонов… даже и друг мой Григорий Бакланов, который, правда, потом получил хорошие денежки от Сороса для своего «Знамени» и о США — больше ни слова…
Кого из них можешь ты, Бондаренко, представить со словами Солженицына на устах? Неужто тебе чудится, что Горький, изведавший там травлю, написавший о США очерк «Город желтого дьявола», мог сказать: «Америка давно проявила себе как самая великодушная и щедрая страна в мире»? Или тебе легко вообразить, как Есенин, автор «Железного Миргорода», взывает к американцам: «Вмешивайтесь в наши дела! Пожалуйста, вмешивайтесь как можно больше!» Или думаешь, что за хороший гонорар Маяковский мог бы припугнуть соотечественников: «Подождите, гады!..Трумэн бросит вам атомную бомбу на голову!» И что сказали бы все эти писатели во главе с Пушкиным, вся русская литература о твоем драгоценном американском прихвостне?
И не морочь ты, Бондаренко, людям голову, что Солженицын восстановил против себя Запад. Подумаешь, какой то русский еврей обругал его в «Новом русском слове» за будто бы антиеврейское высказывание… На самом же деле он был великой надеждой Запада, его агентом № 1. Где миллионными тиражами издавали его «Архипелаг» — в Персии? А Нобелевскую премию ему дал Запад или Восток? Он за ней в Стокгольм или в Пекин ездил? А кучу других премий ему в Африке выдали?.. Но это лишь одна сторона дела. Другая состоит в том, что, роскошно живя на Западе, он продолжал клеветать на свою родину и вместе с Сахаровым натравливал Запад на Россию, прямо, как мы уже отмечали, призывал лезть в наш дом, как можно быстрей и нахальней…
А уж говорить, что Солженицын не преследовал никаких выгод, не имел никаких расчетов хоть в чем нибудь, может только человек, как В. Кожинов, верящий в его «наивность» и «простодушие», т.е. абсолютно не понимающий, с кем имеет дело: вся жизнь Солженицына, по его собственному признанию, «сеть замыслов, расчетов, ходов» («Теленок», с. 113). Даже в юности, идя на свидание с возлюбленной, на котором запланировал объясниться, держал в кармане записку ультиматум, предназначенную для вручения в случае ее отказа. А в пятьдесят лет, направляясь на заседание редколлегии «Нового мира», заранее планировал, в каком порядке будет здороваться с членами редколлегии, кому пожмет руку, кому только кивнет, мимо кого пройдет молча. В «Новом мире» он создал настоящее «сыскное бюро» со своими агентами в лице Аси Берзер и кое кого еще. Можно не сомневаться, что и похороны свои он уже спланировал и скалькулировал до последнего цента и последней секунды. Он знает даже, что будет написано на венке, который принесет Бондаренко.
А сейчас критик уверяет: «Некая Божья воля заставила его поднять в своем творчестве все (!) главнейшие и острейшие проблемы русского народа». И почему ты, Бондаренко, ведь уже старый человек, до сих пор пишешь в расчете на идиотов? Ведь даже «Божью волю» вы замызгали. Вот и Алексей Шорохов заявляет: «Есть что то промыслительное в явлении Кожинова для России…» И о Юрии Кузнецове — так же… А что касается «главнейшей проблемы» России, то все же знают, что она состояла в том, как устоять нам против Запада, а он, твой разлюбезный, был на его стороне и молился: «Господи, просвети меня, как помочь Западу укрепиться… Дай мне средства для этого!»
И опять с новой силой бросается критик в бой за своего идола: «Столетиями клевещут на русский народ… И войны то выигрывал русский народ не (!) умом, не (!) талантом — так, трупами закидали немцев; и трудиться то он не привык, все лишь баклуши бил; да и друг на дружку всегда русские доносят, всем завидуют… Весь (этот) перечень претензий к русскому народу ныне — в 85 летию Александра Исаевича — взвалили на него».
Ну, в отношении народа это не претензии, а клевета. А что значит «взвалили на него — обвиняют его в приведенной клевете на народ? Если именно это, тогда совершенно справедливо. Что мы победили немцев не умом, не талантом, а забросали трупами, громче всех голосили два таких же, как ты, Бондаренко, пламенных обожатателя Солженицына — Владимир Солоухин и Виктор Астафьев. Первый всю войну прослужил в охране Кремля, второй, года полтора пребывая на фронте в должности ротного телефониста, доблестно бил врага телефонной трубкой. А взяли они эти победоносные трупы у своего же кумира. Ведь именно он писал, что маршалы наши — „колхозные бригадиры“ (нашел чем укорить крестьянских детей, аристократ педикулезный!), что отступали мы по 120 верст в день, что воевали то с „маленькой Германией“ и т.п. О повальных доносах среди русских опять же долдонит в „Архипелаге“ не кто иной, как он, русак № 1. Наконец, что трудиться русский человек не привык, писал в патриотической газете „Завтра“ еще один, уже упоминавшийся пламенный почитатель и защитник нутряного русака — Вадим Кожинов: „Россия такая страна, которая всегда надеялась на кого то: на батюшку царя, на „отца народов“, на кого угодно. Именно поэтому у нас чрезвычайно редок тип человека, который может быть настоящим предпринимателем. Либо это человек, который ждет, что его накормят, оденут, дадут жилье и работу, либо это тип, стремящийся вот здесь и сейчас что то урвать для себя — чтобы не работать“. Словом, захребетник, бездельник и паразит. И это не о какой то группе или поколении народа, а именно о России в целом, о русском человеке во все века. Так что Солженицын породил целую школу своих защитников и последователей, в которой Бондаренко занимает первое место.
Сейчас он благородно негодует по поводу клеветы на родной народ, к которой Большой Русак будто бы не имел никакого отношения: «Невдомек мне, кто же такую огромную империю освоил (?), кто же Берлины и Парижи не (!) по одному разу брал, кто же первым в космос полетел…» Верно, справедливо, только поздновато. Почти так думал еще и Лев Толстой, читая «Историю России» Соловьева, и Сталин — читая статью Энгельса «Внешная политика русского царизма». Но как же ты мог напечатать в газете, где работаешь заместителем главного, приведенные рассуждения В. Кожинова о русском человеке, о России? Почему промолчал? Разве тебе неведомо, как это называется?..
Дав Солженицыну общую оценку как неуемного русака № 1, критик затем предпринимает легкую пробежку по всей биографии юбиляра, рассказывая, как жизнь прожил нутряной писатель среди нутряных людей. Вот была война. Так что? «И в армии опять же… он служил не в высоких штабах и не корреспондентом в центральных газетах, а всего лишь командиром батареи звуковой разведки среди таких же нутряных русских людей». Очень прекрасно. Однако есть замечания.
Прежде всего откуда такое презрительное отношение к высоким штабам у человека, который сам то служит в неизвестно каком штабе? А в армии штаб — это ее мозг. Во время войны в Генеральном и в других штабах служили Г. К. Жуков, Б.М. Шапошников, А.М. Василевский, генерал армии А.И.Антонов и многие другие замечательные специалисты военного анализа и планирования, далеко превзошедшие в этом немецких коллег. Или Бондаренко знает, что они там в пинг понг играли? Во вторых, Солженицын и не мог оказаться в «высоких штабах» в числе руководителей, ибо он лишь в 43 м году окончил училище в звании лейтенанта. Кроме того, откуда это высокомерие по отношению к корреспондентам центральных газет? Ведь ими были и Шолохов, и Гайдар, и Твардовский, и Платонов, и Симонов, и сотни других достойных и талантливых писателей, из коих многие и головы сложили на фронте, как Аркадий Гайдар. Или Бондаренко знает, что они писали свои корреспонденции, не выходя из редакционного кабинета в Москве, как сам он пишет статьи и за себя, и за других?
Советую прочитать военные дневники Симонова. А заодно — хотя бы еще и его поэмы об Александре Невском, о Суворове, дабы впредь не бубнить на потеху публике: «Симонов — далекий от патриотизма писатель». Ведь так сказать мог только человек, который просто не читал Симонова и не знает, что это за фигура в советской литературе. В. Бондаренко должен был выразиться иначе: «Симонов — писатель, далекий от моего сугубо лампадно эмигрантского патриотизма». Это было бы верно.
Не обнаружив патриотизма у Симонова, Бондаренко, однако же, разыскал патриотизм в одном юношеском стихотворении Иосифа Бродского, и за это простил поэту все даже по собственному деликатному перечню — «ернические стихи о России, выпады против христианства, попытку уйти из русской культуры в американскую». Мало того, критик посвятил этому стихотворению целую статью под заглавием «Припадаю к народу», напечатал в своем «Дне» в виде передовой и там объявил Бродского «великим русским поэтом». Спасибо, а мы не догадывались. Статья кончается так: «Не менее великий русский поэт Юрий Кузнецов, сверстник Бродского, писал: „И священные камни Парижа, кроме нас не оплачет никто“. Можно сказать, побратал через Париж, в котором Кузнецов, кажется, никогда не был… В чем тут дело? Похоже на то, что Бондаренко хочет вступить в Евросоюз, а его без таких статей не принимают.
А что касается командования батареей звуковой разведки, то долгое время этот командир говорил и писал об этом, например, в известном письме IV съезду писателей, несколько усеченно, называя себя «всю войну провоевавшим командиром батареи» («Слово пробивает себе дорогу», с. 215). Просто батареи — и все, естественно, думали, что это огневая батарея, а не звуковая, в которой нет ни одной пушки, а только приборы да циркули. Пробыл же Александр Исаевич на фронте не «всю войну», не «четыре года воевал, не уходя с передовой», как писал в другом документе, а с мая 43 го года до 9 февраля 45 го, т.е. меньше двух лет, и самую страшную пору войны он благополучно прокантовался в глубоком тылу то в обозной роте, то в училище.
Тут на выручку Бондаренко кинулась Анна Соколова в юбилейной «Литгазете»: «Сколько бы дней Солженицын на фронте ни пробыл, ему этого оказалось достаточно, чтобы навсегда осознать бесчеловечную сущность любых военных действий». Понятно? Любых! Заставь Анюту Богу молиться… Какое счастье, что, когда фашисты в 41 м напали на нас, вот такие юбилейные Анюты молчали или им затыкали рты, а то ведь они бы подняли вопеж: «Прекратите сопротивление! Его сущность бесчеловечна!» А Солженицын говорил не о бесчеловечности войны, а выражал свое полное безразличие к ее исходу: «Ну и что, если победили бы немцы? Висел портрет с усами, повесили бы с усиками. Справляли елку на Новый год, стали бы на Рождество». Только и делов. Больше того, он «навсегда осознал» благодетельность не побед, а поражений. Посмотрите, говорит, на Швецию: как она расцвела после разгрома под Полтавой! Из истории Швеции он только и знает ее поражение под Полтавой да нынешнее благоденствие. Но не соображает, что Полтава то была триста лет тому назад, после которой Швеция изведала великое множество бедствий, страданий, горя, в том числе — и новых военных поражений, а расцвела то она не так давно, особенно — после того, как много позаимствовала из опыта нашего русского социализма.
Наконец, солженицынская «передовая» была такого своеобразного свойства, что он там без устали строчил стихи, рассказы, повести, ординарец их переписывал, и они рассылались по московским литературным адресам, а потом этот ординарец, нутряной еврей Соломин (после войны уехал в США) привез командиру из Ростова на Дону молодую супругу Наталью Решетовскую. Она вспоминала: «В свободное время мы с Саней гуляли, разговаривали, читали. Муж научил меня стрелять из пистолета. Я стала переписывать Санины веши». Какой во всем этом богатый материал для размышлений на любимую солженицынскую тему «Жить не по лжи».
- Зайберт Юлия Андреевна
Зайберт Юлия Андреевна » Вт ноя 18, 2008 9:32 am
Бондаренко может возразить, даже возмутиться: «А два боевых ордена на груди Александра Исаевича?» На это можно бы ответить посредством самого Солженицына. Он пишет в своем полубессмертном «Архипегале», что на фронте звание Героя «давали тихим мальчикам, отличникам боевой и политической подготовки». Если уж так — Героя, то кому же давали несравнимые с этим ордена Красной Звезды и Отечественной войны второй степени, полученные им? Не иначе, как тем, кто служил в похоронных командах… Но нет, не можем мы хоть на минуту пойти следом за этим хлыщом. То, что он сказал о Героях, это обычная для него полоумная клевета на Красную Армию, на Отечественную войну. Это в одном ряду с его глумлением над Зоей Космодемьянской и Александром Матросовым, с издевательством над маршалами Жуковым и Коневым, с восторгами по адресу генерала Власова и с другими подлостями.
Оставил бы ты, критик, свой оглушительный барабан да уговорил бы неприкасаемого кумира отказаться хоть от какого нибудь единичного вранья, хоть в чем то покаяться. Он же до сих пор остановиться не может. Вот уже и накануне своего 85 летия в ноябрьской книжке «Нового мира» бросил черную тень на своего верного служителя Вадима Борисова. А Вадим то умер, его друзья говорят: не пережил обиды и оскорбления… Так что будь готов к тому, Бондаренко, что и тебя накроет он такой черной тенью еще при жизни.
О его орденах можно сказать еще вот что. Если человек сумел с целью проезда жены сварганить для нее фальшивые документы и получить армейское обмундирование как для военнослужащей, командировать к ней едва ли не за две тысячи верст ординарца и получить ее в свою теплую землянку с двуспальными нарами, и если все это сошло ему с рук, то ясно, что, с одной стороны, у него были разлюбезнейшие отношения с начальством, без которого проделать всю эту авантюру невозможно; с другой, нет никаких сомнений, что это такого разряда прохиндей, которому при тех же отношениях с начальством и орденочек другой получить ничего не стоило. Марк Дейч, человек сокрушительного ума и зубодробительной эрудиции, пишет, что Солженицын получил ордена в ту пору войны, «когда награды раздавались всем подряд». Такой поры не было. Дейч не соображает, что тут он лишь соперничает в подлости с Солженицыным, уверяющим, что Золотые Звезды Героев давали «тихим мальчикам». К слову сказать, дядя В. Бондаренко как раз получил на войне Золотую Звезду, о чем племянник патриот неоднократно с гордостью упоминал. Так вместо того, чтобы угодничать перед бесстыжим клеветником, дай же ему за родного дядю оплеуху! Увы… Деградация и разложение среди этих лампадных патриотов дошли до того, что даже за ближайших родственников не вступятся…
Как известно, с фронта Солженицына препроводили в Москву, в Бутырки. Красная Армия продолжала воевать без Александра Исаевича, в одиночестве… Есть веские основания полагать, что прохиндей в страхе перед войной, которая, по его убеждению, непременно начнется — и какая! — между СССР и его союзниками сразу после разгрома Германии, сам себя посадил. И то сказать, будучи офицером действующей армии, он в письмах друзьям и знакомым поносил Верховного Главнокомандующего, прекрасно зная, что письма просматриваются военной цензурой, о чем на конвертах ставился штамп. В какой армии потерпели бы такие действия в пользу врага во время войны? Юрий Мухин цитирует английского историка Лена Дейтона: «Женщина (во время войны), назвавшая Гитлера „хорошим правителем, лучшим, чем наш мистер Черчилль“, была приговорена к пяти годам заключения» («Дуэль», № 50, 2003, с. 6). Женщина и не в армии! А тут — офицер и на фронте.
И вот — заключение. Критик уверяет: «И лагерный срок Солженицын провел в основном, что бы ни писали его ниспровергатели, среди той же „нутряной России“, каменщиком, литейщиком». Ну что заставляет тебя при таком то оснащении лезть на рожон? Право, полное впечатление, что В. Бондаренко не читал не только Симонова, которого терпеть не может, как вся его компашка, но и обожаемого Солженицына, за которого хоть сей миг — в огонь и в воду.
Да, было время, когда Александр Исаевич изображал себя не только героем фронтовиком, четыре года без роздыху то истреблявшим врага из пушек, то с винтовкой наперевес и с кличем «За родину! За Сталина!» ходившим в штыковую атаку, но еще рисовал себя и рядовым трудягой зэком, прошедшим в лагере все круги ада. Так, 30 июня 1975 года, выступая на большом митинге американских профсоюзов в Вашингтоне, он начал страстным воплем: «Братья! Братья по труду!..» И представился как истый троекратный пролетарий: «Я, проработавший в жизни немало лет каменщиком, литейщиком, чернорабочим…» Немало — это сколько: лет двадцать? или десять? ну хотя бы семь восемь? Ладно, пусть будет три годочка… Американцы внимали голосистому пролетарию, развесив уши, даже аплодировали, иные инда прослезились. Да, было такое время и такие гордые заявления кумира, но потом то через болтливость самого страдальца выяснилось, что подлинная картина его пролетарского стажа выглядит несколько иначе. И он, конечно, сбавил тон. Но в дни юбилея опять взыграл, как молодой, — стал заливаться о том, какой он замечательный каменщик.
С февраля до конца июля 45 го года Солженицын пробыл в бутырской камере № 64, а потом 53 — с паркетным полом и пятиметровым потолком, с постелькой и матрасиком, с еженедельными передачами, со свиданиями, с книгами… Эти пять с половиной месяцев никакую работу выполнять Солженицына не заставляли, он занимался повышением своего культурного уровня…
27 июля объявили приговор и отправили горемыку на Краснопресненский пересыльный пункт. Там то на исходе 27 го года жизни он впервые и приобщился к облагораживающему физическому труду: ходил на пристань разгружать лес. Достоевский, сиделец Омского острога, писал: «Каторжная работа несравненно мучительнее всякой вольной именно тем, что вынужденная». Солженицына здесь никто не вынуждал, он признает: «Мы ходили на работу добровольно». Более того: «С удовльствием ходили» («Архипелаг», т. 1, с. 551). И вот при всем удовольствии, при несомненной пользе физического труда для молодого организма у Солженицына при первой же встрече с физической работенкой, однако же, обнаружилась черта, которая будет сопровождать его весь срок заключения, — жажда во что бы то ни стало получить начальственную или какую иную должностишку подальше от мускульных усилий. Когда там, на пристани, нарядчик пошел вдоль строя заключенных выбрать бригадиров, его сердце «рвалось из под гимнастерки: меня! меня! меня назначь!» (там же).
Но пребывание на пересыльном оказалось кратким, уже 14 августа мы видим любимца Бондаренки, который ему дороже, чем родной дядя, в Ново Иерусалимском лагере. Так что пока он мог бы зачислить в свой стаж пролетария лишь две недели, если, конечно, ходил на разгрузку каждый день, включая воскресенья.
Новый лагерь — это кирпичный завод. Какое совпадение! Ведь и в «Записках из Мертвого дома» Достоевского тоже кирпичный. Там с помощью жалкого притворства и беспардонной лжи ловкачу сразу удалось заделаться сменным мастером. Добыта первая непыльная должностишка.
Достоевский писал: «Отдельно стоять, когда все работают, как то совестно». Солженицын же без малейшего оттенка этого благодетельного чувства признается, что, когда все работали, он «тихо отходил от подчиненных за кучи грунта, садился на землю и замирал» (там же, т. 2, с. 176). Вот уж и не знаю, можно ли это тихое сидение за кучей отнести к пролетарскому стажу. Подчиненные, конечно, смеялись над «мастером», который еще и не умел лопату наточить.
Но скоро должность мастера ликвидировали, и бедняге все таки пришлось взять в руки лопаточку, но это истязание длилось не больше недели. Значит, было две недели на разгрузке и одна здесь, с лопатой, — уже набралось три. А ведь он уверял: «Ты дашь дубаря на общих работах через две недели». Но вот и три прошло, а ничего, еще жив работяга.
В эти дни он писал жене, что мечтает попасть «на какое нибудь канцелярское местечко. Замечательно было бы, если удалось» (Решетовская Н., с. 73). И представьте себе, очень скоро удалось в новом лагере на Большой Калужской улице, на строительстве жилого дома, куда перевели 4 сентября. Здесь в первый же день он заявил, что по профессии нормировщик. Ему верят и назначают «не нормировщиком, нет, хватай выше! — завпроизводством, т.е. старше нарядчика и начальником всех бригадиров!» («Архипелаг», т. 2, с. 260). Но и отсюда вскоре поперли по причине вопиющей бездарности. Однако дела не так уж плохи: «Послали меня не землекопом, а в бригаду маляров».
Малярная работа как ни проста, ни легка на первый взгляд, но тоже требует и терпения, и сноровки, и желания трудиться. Ничего этого у будущего гения не было даже в зачаточном состоянии. И снова он хочет чего то немускульного. «Не раз, — говорит, — мечтал я объявить себя фельдшером», но — не решился. А тут вдруг освободилась должность помощника нормировщика. «Не теряя времени, я на другое же утро устроился на эту должность». Каким образом столь стремительно и просто и не первый раз удалось «устроиться» и на этот раз, умалчивает. А не благодаря ли тому, что уже дал согласие и подписался, что готов быть стукачом под кличкой «Ветров»?
Трудна ли была новая работа? Сам рассказывает: «И нормированию я не учился, а только умножал и делил в свое удовольствие. У меня бывал повод пойти побродить по строительству и время посидеть…» (там же, т. 2, с. 280). Словом, не примаривался.
В этом лагере Солженицын пробыл до середины июля 46 го года, а потом — Рыбинск и Загорская спецтюрьма, где находился до июля 47 го. В этом годовом отрезке с точки зрения наращивания пролетарского стажа уж совсем ничего нет. Почти весь этот год работал по специальности — математиком. «И работа ко мне подходит, и я подхожу к работе», — писал он жене. Словом, как у поэта, «и жизнь хороша, и жить хорошо».
С такой же легкостью, с какой однажды ради теплого местечка соврал, что командовал артиллерийским дивизионом, хотя не командовал ни одной пушкой, с такой же простотой, с какой потом с той же целью назвался нормировщиком, хотя и не знал, что это такое, — теперь ради того же самого еще и с наглостью объявил себя физиком ядерщиком. И ему опять поверили! И опять вспоминаются ордена… В июле 47 го доставили его обратно в Москву, чтобы использовать по объявленной им специальности. Тут, надо думать, быстро раскусили, что это за ядреный ядерщик. За такую туфту могли, может быть, пару лет накинуть, но Ветрову опять повезло: ему не только не прибавили срока, не послали в лагерь посуровей, а послали в привилегированную Марфинскую спецтюрьму (Останкино) — в институт связи, где отбывали сроки и работали специалисты этого дела.
Здесь, ничего не смысля в связи, кем только Ветров ни был — и математиком, и библиотекарем, и переводчиком с немецкого, который и теперь не знает, а то и полным бездельником. Опять проснулась графофильская страсть, и он признается: «Этой страсти я отдавал теперь все (!) время, а казенную работу нагло перестал тянуть» (там же, т. 3, с 40). О, прочитал бы это Достоевский…
За письменным столом Солженицын проводит весь день. Так что большую часть срока он в прямом смысле ПРОСИДЕЛ… В обеденный перерыв валяется во дворе на травке или спит в общежитии: мертвый час, как в пионерлагере. Утром и вечером гуляет, перед сном в наушниках слушает по радио музыку, а в выходные дни (их набиралось до 60. У Достоевского — три: Рождество, Пасха да день тезоименитства государя) часа три четыре играет в волейбол и опять же совершает моцион. Вот такая каторга — с мертвым часом и волейболом, с моционом и музычкой, с трехразовым питанием, соответствующим всему этому. Вот только сауны не было. А самыми неразлучными товарищами Солженицына в заключении были не кандалы, как у Достоевского, а канцелярский стол, перо, чернильница и промокашка. В этом лагере, похожем если уж не на пионерлагерь, то на Дом творчества в Малеевке, где, впрочем, сауны тоже никогда не было, гигант мысли пробыл без малого три года, занимаясь сочинительством да читая книги, получаемые по заказу аж из Ленинки! Напоминание о такой каторге В.Бондаренко называет «клеветой на классика», ибо «Архипелаг» он, повторяю, явно не читал…
Но вдруг 19 мая 50 го года гения и пророка оторвали от письменного слова и без чернильницы, без промокашки отправили в Экибастузский особый лагерь, в края Достоевского. За что такая немилость? Молчит, не объясняет, вернее, дает путаные объяснения. Это наводит на мысль, что, возможно, ему надоело выполнять работу Ветрова и он заартачился.
В этом спецлагере титан художественного слова пробыл оставшийся срок. Он пишет: «В начале своего лагерного пути я очень хотел уйти с общих работ, но не умел». Не умел?! Да кто же тогда без конца витал в руководящих сферах — то замом, то завом, то начальником? А доктор Троицкий, знавший Достоевского на каторге, вспоминал, что тот «на все работы ходил наравне со всеми». И, напомним, в кандалах, которые узнику социализма и не снились.
Дальше узник сообщает, что в бригаде Боронюка появилась возможность стать каменщиком. «А при повороте судьбы я еще побывал и литейщиком». А также и столяром, о чем, видно, забыл, да еще паркетчиком. Наконец то добрались мы до его пролетарских специальностей, по поводу которых плакали американцы и ликует Бондаренко. Но сроку то сидеть оставалось меньше двух с половиной лет. Однако же свое приобщение к пролетариату Солженицын поспешил воспеть в гордом стишке «Каменщик».
Но, увы, оказывается, только шесть месяцев он проработал каменщиком. А дальше? Однолагерник Д.М. Панин в «Записках Сологдина» писал о тех днях: «На мое бригадирское место удалось устроить Солженицына». Что ж, опять? И это после возвышенных то стихов в честь приобщения! Увы… Так что думать, будто универсал Солженицын овладел перечисленными профессиями основательней, чем профессией маляра, нет никаких оснований. Об одной из них Решетовская прямо писала: «Не судьба Сане овладеть столярным делом». А как литейщик он сумел таки отлить себе… Что? Конечно же, столовую ложку, и притом большую. Но о колесах для тачки пишет, будто отливал их в вагранке (там же, т. 2, с. 90). Чушь! Вагранка существует для плавки металла, никакие отливки в ней немыслимы. Этого нельзя не узнать, проработав литейщиком хоть два дня. А вот с бригадирской должностью «Саня справляется, она кажется ему необременительной. Чувствует себя здоровым и бодрым».
На очередной руководящей должности пророк пробыл до января 52 го года, когда заболел и его положили в госпиталь, где после великолепно проведенной операции провел две недели. Так до сих пор ничего и не понявший Говорухин гневно обличал советскую власть: «И вот еще не выздоровевшего, слабого, с незажившим швом его посылают в литейный цех». Это вранье на уровне первоисточника. Послали Солженицына — уже не первый раз — в библиотеку. Между прочим работенка очень выигрышная для сексота: постоянное общение с самыми разными людьми. Но подумайте и о том: в лагере строгого режима — библиотека, выбор книг! А Достоевский писал, что в Омском остроге ничего не было, кроме Библии. Ну, разве еще «Дети 37 го года» Владимира Бондаренко.
Приходится констатировать: летом 1975 года, сотрясая атмосферу Америки воплем «Братья по труду!», Солженицын так же врал, как сегодня, спустя тридцать лет врут на просторах отечества его нобелевские Книги Жизни и он сам.
И очень характерно еще вот что. Постоянно, весь срок мечтая о начальственной или просто немускульной работенке и почти всегда добиваясь ее, Солженицын смотрите ка сколь презрительно гвоздит других известных ему лагерников за то, что «цеплялись они: Шелест — за стол вешдовольствия, генерал Тодорский — при санчасти, Конокотин — фельдшером (хоть никакой он не фельдшер), писательница Галина Серебрякова — медсестрой (хотя никакая она не медсестра)» (там же, т. 2, с. 342). Согласитесь, ничего подобного вы до сих пор не видели.
В. Бондаренко не понимает, что идет как по минному полю. Ведь каждый шаг может вызвать взрыв и оказаться смертельным. Вот пишет: «Александр Исаевич, Вы сами знаете, каких только фальшивок против России и русского народа не (!) сочиняли». Да, конечно, он знает, ибо сам занимался этим в поте лица своего. Ведь что такое «Архипелаг ГУЛаг»? Колоссальная фальшивка донос против России. Что такое «Стремя „Тихого Дона“ И.Медведевой Томашевской, в создании и появлении которого Солженицын сыграл решающую роль? Фальшивка донос против Шолохова, великого сына русского народа. Он и автора сам разыскал где то в Крыму для этой фальшивки, и написал со своей всегдашней многословной, дотошностью и предисловие, и послесловие, и денег дал на издание.
Бондаренко тут же стелет соломки, надеясь пройти по ней: «Даже если Александр Исаевич за свою жизнь и наговорил, даже написал что то лишнее, разбираться в том будущим историкам, как разбираются с Достоевским или Тургеневым, к примеру, но главное навсегда уже останется за ним — народная правда! Его вело высшее духовное чутье».
Как и В. Кожинов, В. Бондаренко уповает на потомков. Но зачем обременять их нашими заботами, когда перед нами живой писатель и есть возможность взять его за бороду и прямо спросить:
— Вы писали, что коммунисты истребили 106 миллионов сограждан. Это «народная правда» или грязная клевета? Ведь население страны за советское время возросло вдвое: примерно со 150 миллионов почти до 300. Ничего подобного не было за такой срок ни в одной европейской стране, как не было и нынешнего вымирания русских в год по миллиону на фоне вашего сытого благоденствия.
— Вы утверждаете в «Архипелаге», что в 41 м году мы «отступали позорно по 120 километров день, меняя лозунги на ходу». Это вам в глубоком тылу продиктовало «высшее духовное чутье» или вы просто сдули у Некрича? Ведь сам Гитлер признавал, что немецкие войска никогда не преодолевали в день больше 50 километров, и то лишь в самом начале операции. А главный лозунг в первый день войны провозгласил В.М. Молотов: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!» И этот лозунг мы ни на что не сменили, ни разу не отступили от него. Это вы на ходу меняли свои взгляды, замыслы и шкуру.
— Вы писали все в том же «Архипелаге», что свою речь по радио 3 июля Сталин произнес сквозь слезы, «чуть не плача».
Вот эта речь (включить запись). Укажите хоть одно место, где оратор сдерживал слезы. Может, вот здесь: «Великий Ленин, создавший наше государство, говорил, что основным качеством советских людей должна быть храбрость, отвага, незнание страха в борьбе, готовность биться вместе с народом против врагов нашей Родины…»
И так безо всяких историков можно пройтись по всему насквозь лживому «Архипелагу», который, как божится Бондаренко, совершенно «необходим для дальнейшего развития русского народа». Вот заботник нашелся у русского народа. А Достоевский с Тургеневым тут совершенно ни при чем, ибо можно «разбираться» с их идеями и образами, даже ссорами, но они не клеветали на родину, а только прославляли ее.
Но вот это я уж и не знаю, каким печатным словом можно обозначить: «Солженицыну и Шолохову быть бы близкими друг другу. Увы, судьба развела их. Жаль. Но так часто бывало в русской литературе. Примем как должное. Вспомнив хотя бы отношения Толстого и Тургенева, Достоевского и Гоголя, Маяковского и Есенина. Примиряет всех сама Россия…» О, господи, еще одна порция щирого сюсюканья о России, шагу ступить без этого не может. Прав Мандельштам: «Высоким штилем можно опошлить все». И опять: при чем здесь названные классики? Да, были между ними расхождения, трения, даже вражда, но нередко они имели частный, личный характер. Тургенев и Толстой поссорились по житейскому поводу. Но как художников они высоко ценили друг друга. Когда стало известно, что автор «Войны и мира» высказал намерение отказаться от дальнейшей литературной работы, уже больной Тургенев, несмотря на многолетний разрыв, написал ему письмо, умоляя продолжать творчество. Достоевский в образе Фомы Опискина намекал на Гоголя и на его «Выбранные места из переписки с друзьями». Конечно, в этом образе немало комичного и неприятного, но что за беда! И в те дни об этом знали немногие, теперь же кто помнит, кроме литературоведов? Тем паче что ведь он же, Достоевский, и говорил: «Какой великий учитель для всех русских, а для нашего брата писателя в особенности!» Или: «Все мы вышли из „Шинели“ Гоголя». Наконец: «Гоголь — гений исполинский, но ведь он и туп, как гений» (ПСС, т. 20, с. 153). До чего здорово!
А в образе писателя Кармазинова из «Бесов» — шарж на Тургенева. Говорят, это признавал сам Иван Сергеевич, но 8 июня 1880 года на пушкинских торжествах после знаменитой речи Достоевского он вместе со всеми кинулся к нему со слезами восторга и объятьями. Неласков был Достоевский и к Салтыкову Щедрину, Грановскому, позднее — даже к своему крестному отцу Белинскому… Во всем этом нет ничего чрезвычайного — живая литературная жизнь… И Есенин с Маяковским были уж слишком различны по корням, по литературно стилистическому направлению. Однако первый писал:
Мне мил стихов российских жар.
Есть Маяковский!..
Это же восхищение. А дальше высказывалось справедливое и горькое сожаление: «поет о пробках в Моссельпроме». Но когда Есенин умер, у Маяковского застряло «в горле горе комом… Вы ж такое загибать умели, что никто на свете не умел…».
К тому же Тургенев не говорил, не писал, не издавал книги о том, что Толстой украл у Пушкина «Войну и мир», Достоевский не убеждал читателей, что «Мертвые души» списаны у Загоскина, Маяковский не доказывал, что «Письмо матери» Есенин сдул у Асеева. Наконец, ведь никто из них не писал о другом так, как болезненно злобный Солженицын. Шолохов встретил его появление приветливо, по словам Твардовского, даже просил поцеловать его. Но ведь творческое кредо новобранца, как известно, таково: «Отмываться всегда трудней, чем плюнуть. Надо уметь быстро и в нужный момент плюнуть первым». И начал очень умело плеваться. Действительно, сперва послал Шолохову письмо:
«Глубокоуважаемый Михаил Александрович!
Я очень сожалею, что вся обстановка встречи 17 декабря (1962 года), совершенно для меня необычная, и то обстоятельство, что как раз перед Вами я был представлен Никите Сергеевичу, — помешали мне выразить Вам тогда мое неизменное чувство, как высоко я ценю автора бессмертного «Тихого Дона». От души хочется пожелать Вам успешного труда, а для того прежде всего — здоровья! Ваш Солженицын».
Обратите внимание: «Ваш», а чувство высокое и неизменное.
Но вот вышел «Теленок» и о том же самом дне, о той же самой встрече он там пишет: «Хрущев миновал Шолохова стороной, а мне предстояло итти прямо на него, никак иначе. Я шагнул, и так состоялось (!) рукопожатие. Ссориться на первых порах было ни к чему. Но и — тоскливо мне стало, и сказать совершенно нечего, даже любезного.
— Земляки? — улыбался он под малыми (!) усами, растерянный (?), и указывая путь сближения.
— Донцы! — подтвердил я холодно и несколько угрожающе». О, господи, этот донец, видите ли, еще и угрожал… И тут же: «Невзрачный Шолохов… Стоял малоросток и глупо улыбался… На трибуне он выглядит еще более ничтожным». И не соображает в потемнении ума, что главное место Шолохова не трибуна, а письменный стол, что, впрочем, не мешало ему и с трибуны запускать ежа под череп и бюрократам министрам, и хвастунам политикам, и самолюбцам писателям.
Вот с какой черной злобой в душе писал, Бондаренко, твой Солженицын на другой день письмо Шолохову со своими сожалениями, которые тому вовсе не были нужны при всей его «растерянности» от встречи с Мечом Божьим.
Еще плевок: «Мой архив и сердце мое терзали чекистские когти — именно в эту осень сунули Нобелевскую премию в палаческие руки Шолохова». Как, мол, это мыслимо: терзали мой архив, а кто то в это время какие то премии получал!.. Но ему и этого мало: не жалея средств и сил, начинает кампанию, чтобы убедить всех, будто Шолохов плагиатор.
И вот, зная все это, Бондаренко заявляет: «Вся сложность (!) взаимоотношений Солженицына и Шолохова на совести „советников“. Какая сложность? Прохвост оклеветал великого писателя, и тот дал ему отпор — вот и вся „сложность“.
Но Бондаренко еще и горько сожалеет, что гений и злобный прохиндей не были близки. Поистине это напоминает намерение «белую розу с черной жабой обвенчать». И не соображает, что, превознося прохиндея, объявляя его грандиозным русским явлением, берет на себя при этом ответственность за всю его клевету, в том числе и за «палаческие руки».
Но представьте себе, в своем пылком желании обвенчать русскую розу с русофобской жабой Бондаренко не одинок. О том, что венчание не состоялось, горько сожалеет Валентин Осипов. В книге, озаглавленной, конечно же, «Тайная жизнь Михаила Шолохова» (куда ныне на рынок без «тайны»!) он уверяет, что, хотя «Шолохов не признал политической праведности (!) отношения Солженицына к советской власти и истории» (сам то Осипов признает «праведность» грязного клеветника России. — В.Б.), тем не менее, по его данным, венчание должно было состояться. Шолохов вроде бы уже приготовился, но «Солженицына почему то не уберегли». Как так не уберегли? От чего?.. Оказывается, от клеветы на Шолохова, в частности, надо полагать, от приведенных плевков со страниц «Теленка», от плевка в виде того самого «Стремени» и т.д. В результате, говорит, писатели вовсе не по своей воле оказались по разные стороны баррикады, не в силу своих несовместимых убеждений, а выпала им судьба кем то «повражденных (!) и поссоренных»: «кто то недобрый Солженицына под руку — толк, толк, перо и клякснуло (!)».
Кто же толкнул? Да, видно, те же таинственные советники. А кто должен был беречь невинность Солженицына, остерегать от подлости — чья это обязанность? КГБ, что ли? Или Союза писателей? Или МЧС?.. Но как бы то ни было, а Осипов прощает Солженицыну все эти подлости, более того: «Оправдываю (!) его по предположению (!), что он просто не мог знать биографии Шолохова». Оправдание по предположению — это супергуманно, но мы уже видели точно такое оправдание у Вадима Кожинова. И чтобы такой дока не знал биографию Шолохова? Он знает насквозь даже биографию Бондаренки…
Свою книгу В. Осипову следовало бы озаглавить не «Тайная жизнь Шолохова» (никакой тайной жизни писатель, конечно, не вел), а «Моя тайная жизнь». Действительно, как человеку удалось работать директором крупнейшего в стране издательства «Художественная литература», самому писать книги и при этом употреблять слова, смысла коих не понимает, — вот тайна так тайна!.. Приведу только один, но уж очень характерный пример. Вот он неоднократно упоминает смастаченную Солженицыным убогую книжонку «Стремя „Тихого Дона“ и думает, что здесь „стремя“ — известная деталь конной верховой упряжи. Так и главку озаглавил: „Недокованное стремя“, т.е. недописанная книга, о чем он, между прочим, сожалеет. И примеры из Даля привел: „Держать кому стремя. Спустя время, да ногой в стремя“ и т.д. А ведь на той же странице у Даля мог бы видеть: „Стремя — стрежень реки, быстрина“, т.е. основное течение. Именно этот смысл тут и имелся в виду автором пасквиля: стрежень книги принадлежит не Шолохову, а Крюкову. Уж очень вопиет осиповское толкование слова „стремя“ в книге о великом художнике слова, тем паче — о писателе казаке. Счастье автора, что казак не видал его книгу…
В самый день солженицынского юбилея Бондаренко появлялся во всех выпусках новостей на канале НТВ рядом с Осокиным и кратко излагал главную мысль своей статьи: Солженицын — это супер гипер архирусское явление. А следом за ним возникал сам Александр Проханов, прославленный мастер высокого штиля и изысканных оксюморонов. Ему показалось мало роскошной статьи своего заместителя у себя в «Завтра» и у него в «Дне», захотелось внести личный вклад в юбилейное торжество и внес изумительной красоты жемчужинку элоквенции: «Пусть Александр Солженицын стоит высоко и грозно, как Александрийский столп!» Увы, жемчужинка с изъянцем: правильно, справедливо назвать Солженицына столпом, если — антисоветчины и русофобии, но Александрийский столп — это же маяк, и он стоял да светил отнюдь не грозно, а наоборот, дружески, а то и спасительно для моряков.
Картина будет неполной, если мы не вспомним здесь еще статью В. Бондаренко «Александр Солженицын как лидер русского национализма» («День», № 6, июнь 1998). Критик обожает три слова: «лидер», «элита» и «премии». То у него в своих сферах Никита Михалков лидер, то Проханов, то вот Солженицын… Статья на всю полосу с портретами Учителя и ученика, а посвящена книге «Россия в обвале». Критик уверенно заявляет: «Все русские патриоты от генерала Макашова до Виктора Илюхина (что, разве это разные полюса русского патриотизма? — В.Б.) с небольшими частными отклонениями дружно подпишутся под всеми основными идеями этой книги».
С чего ученик это взял, почему говорит от лица всех патриотов, неизвестно. Мне, например, омерзительно поставить свое имя рядом с именем клеветника России. А главное, книга его от начала до конца напичкана идеями, которые давным давно были высказаны и многократно обнародованы множеством авторов, в частности, и Зюгановым, и теми же Илюхиным да Макашовым и мной тож. А он по всегдашней склонности к плагиату изображает себя первопроходцем, открывателем Америк, как это было позже и в книге «Двести лет вместе», о чем уже говорилось. В самом деле, разрушены промышленность и сельское хозяйство, разгромлена армия, обескровлена наука, чудовищная преступность, страшный рост туберкулеза и сифилиса, идет вымирание народа, брошены наши соплеменники за рубежом, всюду ложь, показуха, жирует кучка сверхбогачей, ограбивших страну, и т.д. — вот о чем эта книга. Да мы уже пятнадцать лет твердим то же самое! А он явился из за океана и вот — «Граждане, послушайте меня!» Это слова из давней блатной песенки. А дальше там так: «Ремеслом я выбрал кражу…» Вот именно…
Но даже не вещание критика от лица всех патриотов самое удивительное в его статье. Еще интереснее то, что он говорит от своего имени: «Непонятно, почему главы из этой книги автор распечатал исключительно в газетах, где проповедуют прямо противоположное тому, что утверждается в книге», т.е. в «Новой газете», «где из номера в номер несутся вопли о русском фашизме», в «Общей газете», которую сам писатель считает «антирусским изданием» и еще в «десяти оголтело антирусских газетах».
Это критику непонятно. И он продолжает: «При этом ни „Русскому вестнику“, ни „Литературной России“, ни „Нашему современнику“, ни „Москве“, ни „Русскому дому“, ни „Завтра“, ни „Дню литературы“, ни „Патриоту“ главы из книги предложены не были». Ну почему? Почему же?
Какая перед нами тяжелая форма болезни… Да потому, милый критик, что у твоего «Дня» тираж, как ты утверждаешь, десять тысяч, у других перечисленных рядом с ним изданий — того же примерно порядка. Ну, у «Современника» тринадцать тысяч. А перед тобой абсолютно аморальный циник, у которого, как сказал еще Твардовский, нет ничего святого, ему начхать на все, лишь бы тиражи были в сотни тысяч, в миллионы экземпляров. Но даже не это главное, а то, что написать он может все, что угодно, рука набита, но душой он с «Новой газетой», а названные тобой издания он презирает, не желает на глазах почтенной публики из той же «Новой» связываться с ними, мараться о них. Если бы не так, то ведь он мог бы одни и те же главы напечатать и в «Общей газете», и, допустим, в твоем «Дне» хотя бы из сострадания к его главному редактору, своему церберу. Ведь напечатал же он ответ Дейчу одновременно и в «Литгазете», и в «Комсомолке», но опять же не в «Завтра», не в «Дне».
Его презрение к русским патриотам ты еще раз подтверждаешь рассказом о приеме при вручении Солженицыным своей премии: «Вместо единения русских я увидел исключительно демократическую космополитическую тусовку, облизывающуюся на устриц и омаров… Ни Союза писателей России, ни „Нашего современника“… Были самые крутые демократы… Где же попытка единения русских, объявленная в книге?» Ему опять непонятно!
А ведь давным давно мог бы все уразуметь.
И вот при всем этом Бондаренке не омерзительно. Он продолжает льнуть к Солженицыну, прославлять его, во всю прыть своих немощных силенок оборонять от обид. Да, видимо, это тяжелая болезнь, приведшая, как и Вадима Кожинова, к полному непониманию того, что есть Солженицын. С другой стороны, отношение Бондаренко к Солженицыну очень похоже на отношение руководства КПРФ к церкви. Они перед ней — мелким бесом рассыпаются, а она их в упор не видит. Они взывают: «Мы уповаем на помощь священнослужителей!» Печатают в трех номерах «Правды» холуйские статьи своего идеолога Зоркальцева о рабской любви к ней. А из иерархов церкви за все время никто доброго словечка не сказал о коммунистах и прошлого, и нынешних дней. И опять приходится повторить: «О, святая простота! О, куриная слепота!..» Вот какую породу людей создала наша демократия: им плюют в лицо, а они целоваться лезут. Да посмотрись ты в зеркало, Бондаренко. У тебя на лице плевок твоего кумира!
В самый канун юбилея на страницах той самой «Новой газеты» (№ 92) я обнаружил статью только что упомянутого Юрия Карякина «И еще неизвестно, что он скажет». Вы должны знать Карякина. Своим воплем «Россия! Ты одурела!» по поводу избрания еще в первую Думу коммунистов он вошел в историю почти столь же прочно, как Альфред и Эдвард. А предложением ликвидировать Мавзолей превзошел самого патриарха, поскольку первым вылез с этим предложением, да еще с трибуны Съезда народных депутатов СССР, куда попал, представьте себе, от Академии наук.
Но все таки я заглянул в его биографию: «Публицист, социолог, писатель… Родился в 1930 году в Перми…» Значит, восьмой десяток идет. В Перми семь вузов, в том числе университет, выбирай — не хочу, но юный пермяк и будущий ленинец почему то предпочел университет Московский, а факультет — философский. Дальше: «Дед — участник русско японской войны, георгиевский кавалер…» При чем тут дед и его награды? У меня бабка была мать героиня, но я же не сую это в нос читателям. А сам то Карякин хотя бы два годика отслужил в армии? Непохоже. Ибо после университета была еще и аспирантура, а сразу после нее с 1956 года — непрерывное шествие по важным должностям в важных научных учреждениях и в очень важных редакциях: «Институт истории Академии наук… младший научный сотрудник… старший научный сотрудник… журнал „Проблемы мира и социализма“… „Правда“… замзавотделом… завотделом… Верховный Совет. . консультант… референт…» О некоторых из этих учреждений, должностей я и слыхом не слыхивал, например: «Институт сравнительной политологии и проблем рабочего движения».
Или: «Высший консультационно координационный Совет при председателе Верховного Совета Российской Федерации». Кого там Карякин консультировал, что он там координировал — бог весть! Можно себе представить, что это была за малина, что за лафа для разного рода столичных пермяков… А уж вершина всего — вице президент русско американского философского общества «Апокалипсис». Это вам не «Рога и копыта»! Аж зависть берет! Я бы тоже с удовольствием возглавил философское общество «Армагеддон».
Но вернемся к нынешней публикации Карякина. Он озаглавил ее явно неудачно: «Еще неизвестно…» Очень даже известно. Однажды Солженицын заметил: «Я никогда не успеваю жить». Возможно, но зато всегда успевает солгать. Так поступит и в очередной раз. У статьи есть и подзаголовок: «Дневник русского читателя». Первая запись в этом дневнике имеет помету: «Ноябрь 1962 го. Прага». Это время публикации «Одного дня Ивана Денисовича». Но почему русский читатель оказался в Праге? Что он там делал? Оказывается, в ходе служебного продвижения он в облике правоверного коммуниста трудился уже в помянутом коммунистическом журнале «Проблемы мира и социализма». Работка и тут была — не бей лежачего. Вместе с Александром Бовиным, Владимиром Лукиным и другими коммунистами этого пошиба он там шесть лет (1960 — 1965) на сорока языках полумиллионным тиражом на наши деньги учил граждан 145 стран, как строить социализм, как вообще нам жить и что такое хорошо и что такое плохо. Но вдруг именно там внезапно заобожал Солженицына, антисоветчика № 1.
Желание совместить то и другое однажды привело его к такой мысли: «В своем Завещании В.И. Ленин высказал страстную жажду надежды (так в тексте. — В.Б.) на людей со следующими четырьмя качествами: во первых, они ни слова не скажут против своей совести; во вторых, никому не поверят на слово; в третьих, ни в какой трудности признаться не побоятся; в четвертых, не побоятся никакой борьбы за поставленную цель… Мне кажется, что А.И. Солженицын как раз принадлежит к таким людям…» Короче говоря, Ленин мечтал о Солженицыне! Пожалуй, такое заявление вполне может заменить справку из психдиспансера…
Суть первой дневниковой записи Карякина в том, что он обнаружил у Солженицына «на малюсенькой „сотке“ бумаги такую же „гущину“, „глубину“ и „простор“, что и у Достоевского. Очень прекрасно. Но почему все эти замечательные слова в кавычках? Писатель должен понимать: это похоже на издевку. А кроме того, по прошествии времени хорошо бы дополнить „гущину“ и „глубину“ размышлением о том, почему сей кумир так ненавидит Достоевского. По его словам, великий писатель ужасно любил „разодрать и умилить“. А как он высмеивает его каторгу! Просто глумится. Вот уж я, говорит, хлебнул лиха, а там, говорит, арестанты в белых штанах ходили, — уж куда дальше такой благодати! Для него царская каторга — что для Остапа Бендера вожделенный Рио де Жанейро, где, по его представлению, все ходят в белых штанах. Я ему сказал однажды: „Неужто не знаете, что ведь в ту пору и в походы, и в бой солдаты ходили в белых штанах. Что ж, вольготно они жили?“ Не поверил! И не желает принять в расчет, что Достоевский всю каторгу в кандалах отбыл, а сам, как уже отмечалось, — то бригадиром, то учетчиком, то нормировщиком, то начальником смены, то библиотекарем, а то и вовсе бездельничал, корпел над своими рукописями.
Вторая запись помечена так: «Ноябрь 1964 го. Рязань». Тогда Салженицын жил там. Значит, русский читатель взял отпуск в своих коммунистических «Проблемах», оставил «на хозяйстве» вместо себя Бовина и примчался в гости к Достоевскому наших дней. Любовь зла… Может быть, привез в подарок шеститомник Маркса и Энгельса.
Но вскоре Ленин и весь марксизм были тайно отринуты и прокляты, а Солженицын превознесен до небес как опаснейший враг отечества: «За чтение „Архипелага“ людям давали „срокА…“. Ишь ты, „срокА“. Можно подумать, что сам изведал их, потому так именно привык говорить. Но когда и кому дали „срокА“? Назови хоть одного! Безграмотный „Архипелаг“ халтурно издал в Париже Никита Струве в самом конце 1973 года, в брежневское время. Кто же в те беззубые годы мог за чтение получить „срокА“?
И вот мы видим, что после шести лет сидения в пражских «Проблемах» Карякин, естественно, вполне созрел для московской «Правды», для ЦО КПСС! Он еще и тут уже без Бовина и Лукина, но, кажется, вместе с Гайдаром, корча из себя ленинца, поучал нас уму разуму. Однако в 1968 году его вдруг вышибли из партии. Такого рьяного служаку — за что? В справочнике «Кто есть кто в России» (М., 1993) твердо сказано: «За доклад об Андрее Платонове». Ну, это очень похоже на срока за чтение «Архипелага» и на расстрелы за хранение ленинского «Письма к съезду», о чем скажем дальше. А еще вспомните Баклушина из «Мертвого дома» Достоевского. Тот уверял, что его сослали на каторгу за любовь. Но, видя, что ему не верят, после некоторого раздумия добавлял все таки, что пламенной любови, видимо, по причине ревности сопутствовало убийство одного немца, и жаловался: «Ну посудите, можно ли ссылать на каторгу из за немца?» Надо полагать, в платонической любви Карякина к Платонову тоже был свой немец.
Дальше уже беспартийный социолог, просто пермяк счел полезным напомнить нам, что еще 2 июня 1989 года с трибуны съезда он обратился к Горбачеву с просьбой вернуть советское гражданство «человеку, который первым призвал себя и нас не лгать, — великому писателю земли Русской, великому гуманисту Солженицыну… Вы нашли общий язык с Тэтчер, Бушем, Рейганом, папой римским… Неужели мы не найдем общий язык с Солженицыным… Потомки нам не простят, если мы не сделаем этого».
Дались им эти потомки… Но какой пафос! Однако надо бы пояснить: ну, призвал себя великий гуманист не лгать, и что из этого получилось, каков итог? А что касается призыва к другим не лгать, то неужто Карякин только лет в сорок пятьдесят впервые услышал это от Солженицына? Да где он рос, кто его родители? Меня лично еще в пору нежного детства учила не лгать родимая матушка. Помню даже из той поры стишок про девочку, которая разбила чашку, хотела свалить это на кого то другого, но потом застыдилась:
Врать, хитрить и притворяться
Грех великий, говорят.
Так не лучше ли сознаться —
Пусть немного побранят.
Когда мне читали такие стишки, Карякина мама, как видно, читала своему отпрыску третий том «Капитала», да еще на немецком языке. Вот и плоды на старости лет…
Кстати говоря, выступление Карякина на съезде подано так, что можно подумать, будто он был первым, кто поставил вопрос о возвращении Солженицыну гражданства. На самом деле больше чем за год до этого журнал «Книжное обозрение» напечатал статью Елены Чуковской и затем в трех номерах за 1988 й год провернуло целую кампанию. Кто с просьбой, а кто и с требованием «Даешь Солженицына!» там выступили Герой Социалистического Труда Виктор Астафьев, лауреат Ленинской премии И. Шафаревич, историк Н. Эйдельман, протоиерей А. Мень, критик В. Оскоцкий из ВПШ, доктор исторических наук, член «Мемориала» Я. Этингер, писатель В. Лазарев, знаток кремлевских жен Лариса Васильева и немало других менее известных сограждан. Я не цитирую эти восторженные или гневные письма довольно уже далекого прошлого по той причине, что достаточно полное представление о них дает свежайшая статья Бондаренко, о которой шла речь, — это в том же возвышенном духе. Понятно, почему среди авторов 26 писем не оказалось тогда ни Эдварда, ни Альфреда, но где же был наш Вольдемар, бесстрашный враг голи перекатной? Видимо, все таки еще не дозрел тогда и он, еще поджилки тряслись…
Правда, редакция предоставила слово и нескольким противникам всей затеи. Так, работник собеса А. Аржанников из Свердловска вопрошал устроителей кампании: «Зачем понадобилось из отщепенца, пусть и наделенного литературными способностями, лепить „творца подлинного искусства“?» Рядовой колхозник из Ростовской области В. Золотов советовал: «После того, что Солженицын написал о русской нации, его на выстрел нельзя допускать к СССР… А Нобелевскую премию он получил за то, что плевал в лицо своей родине». Фронтовик И. Крюков из г. Клинцы Брянской области добавлял: «Требования издать у нас в Союзе произведения Солженицына и тем более возвращения ему гражданства являются оскорблением участников войны и осквернением памяти тех, кто отдал свои жизни в боях за родину». Как видим мнение безвестных людей совпадало с высказываниями известных писателей, что приведены выше. А Карякину и тут не надо бы тянуть на себя одеяло первопроходца…
Далее пермский воспитанник пражских «Проблем социализма» напоминает, чтоб не забыли, что 31 января 68 го года на литературном вечере в ЦДЛ он заявил: «Я должен сказать о гениальном писателе нашей страны Александре Исаевиче Солженицыне, сказать тем людям, которые вешают на него сейчас всевозможные ярлыки: не спешите!» Не совсем понятно, почему именно он должен был сказать. Кто его уполномочил? Главный редактор «Правды», что ли? А кроме того, уже кое кто из мыслителей к этому дню сказал нечто подобное.
Дальше: «Посмотрим еще, где будет он и где окажетесь вы через 10 — 20 лет». Двадцать лет назад Александр Исаевич пребывал на своем ранчо в США, катил «Красное колесо. И десять лет назад пребывал все еще там же, в штате Вермонт на ранчо, обтягивал свое „Колесико“. А теперь прошло уже 35 лет. Имея в запасе на всякий пожарный случай поместье в заморском штате, ныне он обитает на роскошно перестроенной даче Кагановича в Троице Лыкове под Москвой и, сохраняя резвость духа, сочинил там еще несколько трудов, в частности нетленку под названием „Лет двести и все вместе“.
По поводу этого нового труда ввязался в рукопашную схватку с Марком Дейчем. Дожил, докатился… От борьбы против великого Сталина, против русской сверхдержавы до потасовки с евреем Дейчем, который ведь не мог ничего другого, как только во взаимном клинче измазать соплями.
Ну, а те, кто «вешал ярлыки», в большинстве своем, увы, ушли туда, откуда нет возврата. Но ради исторического интереса можно кое какие ярлычки напомнить.
Если начать с ушедших, то вот что писали, например, те, кого мы проводили в последний путь не так давно или совсем недавно — Сергей Залыгин и Анатолий Ананьев, Василь Быков и Расул Гамзатов: «Поведение таких людей, как Сахаров и Солженицын, клевещущих на наш государственный и общественный строй, пытающихся породить недоверие к миролюбивой политике Советского государства и призывающих Запад продолжать политику „холодной войны“, не может вызвать никаких других чувств, кроме глубокого презрения и осуждения».
Отдельно о втором из отщепенцев Гамзатов сказал еще так: «За раздраженностью Солженицына кроются злоба и ненависть, в литературу он пришел с давней наследственной враждой к нашему обществу, к строю, народу, государству».
Украинец Олесь Гончар: «Солженицын принял роль поставщика злобной клеветы на свою родину. Дойти до того, чтобы обелять власовцев, возводить поклеп на революцию, на героев Отечественной войны, на самоотверженную борьбу советского народа, оскорблять память павших — это ли не верх кощунства и цинизма?»
Белорус Петрусь Бровка: «Теперь уже ясно, он не заблуждается, он никогда не любил ничего нашего, он злейший враг издавна, он предатель».
Грузин Ираклий Абашидзе (однофамилец цитированного Григола): «Мало я видел таких наглецов, как Солженицын. Нет, большое терпение у нашего правительства, что терпит такого негодяя! После того, как видел его несколько раз на секретариате, я убедился, что это мерзавец».
Владимир Максимов вспоминал о торжестве в Доме литераторов по случаю 75 летия пророка: «Я поразился: Солженицына воспевали Бурбулис и Александр Яковлев, Григорий Померанц и Валентин Оскоцкий, Владимир Лукин и Александр Минкин… Не дав мне слова, меня сразу же облил грязью бывший идеолог марксизма Юрий Карякин… Мне стало страшно… Все их юбилейное сборище было омерзительно… Мы не простим Солженицыну аплодисментов над трупами тысяч расстрелянных русских патриотов и ждем его извинений за поразившее всех одобрение ельцинской кровавой клики…» («Завтра», № 21, 1994).
Таких высказываний уже ушедших писателей разных советских республик и разных национальностей можно привести еще много, но мы опять не обойдем и ныне, слава богу, здравствующих.
Сергей Михалков : «Солженицын — человек, переполненный яростью и злобой, пренебрежением и высокомерием к своим соотечественникам». Опять же прежде всего — к русским.
Владимир Карпов: «Да, были предатели на войне. Их толкали на черное дело трусость, ничтожность душонки. Но есть предатели и в мирное время — это вы, Сахаров и Солженицын! Сегодня вы стреляете в спину соотечественникам».
Михаил Алексеев : «Оскорблена совесть миллионов… Брошен поганый плевок и в живых, и на священные могилы тех, кто спас мир… А жирный же кусок, заработанный низким предательством, рано или поздно встанет у него поперек горла».
Чингиз Айтматов : «Если мы хотим по настоящему выступать на мировой арене, то давайте следовать пути Горького и Маяковского, а не Пастернака и Солженицына».
Давид Кугультинов: «Герострат был, Солженицын есть. Но Герострату не платили за поджог храма. Солженицын берет. Однако даже замутненный злобою разум его должен бы понять, что пытающийся вдунуть жизнь в червивую залежь фашизма всегда кончает всенародным презрением».
Валентин Распутин считает Солженицына «победителем и одновременно побежденным. Победителем в борьбе с коммунизмом и побежденным вместе с втоптанной в грязь Россией. В том и другом он принял деятельное участие… Его война против коммунизма перешла в войну против национальной России» («Завтра», № 21, 1994).
Александр Рекемчук: «Злобный клеветник…»
Литературовед Петр Николаев: «К истории прикоснулся своими нечистыми руками Солженицын…»
Это все были высказывания и оценки литераторов. Из других приведу только два. Митрополит Крутицкий и Коломенский Серафим: «Солженицын печально известен своими действиями в поддержку кругов, враждебных нашей родине, нашему народу». И наконец, последнее: «Подобных людей никогда не мучил жгучий стыд за подлость и предательство, ибо у них никогда не было чувства родины, гражданского долга перед народом… Миллионы людей не только у нас, но и за пределами СССР с удовлетворением воспримут сообщение о лишении Солженицына советского гражданства и выдворении его из нашей страны». Так писал в «Правде» Герой Советского Союза Василий Бондаренко. Уж не дядя ли нашего Владимира Григорьевича, о котором упоминалось? Но если даже только однофамилец, немедленно кайся за него, Бондаренко: ты же именно к этому призываешь однофамильцев отвратительных для тебя коммунистов.
Если вам, Карякин, этого мало, то возьмите книгу «Слово пробивает себе дорогу», вышедшую в издательстве «Русский путь» в 1998 году. Почти все приведенные выше высказывания о Солженицыне взяты оттуда. Там его высокоинтеллектуальные, по шкале Кублановского, почитатели В.И. Глоцер и Е.Ц. Чуковская (внучка писателя) собрали и дотошно разложили по полочкам необъятное множество этих высказываний в полной уверенности, что они лишь выгодно оттеняют супер гипер архигениальность их кумира. Ну еще бы! Никто ж из авторов этих высказываний не дотягивает до интеллектуального уровня Бондаренки — Кублановского — Карякина…
Впрочем, не обошлось без некоторых досадных изъятий. Так, в объемистой книге (500 страниц!) не нашлось места для приведенной выше оценки Шолоховым произведений и самой личности Солженицына: «Поражает какое то болезненное бесстыдство…» и т.д. Или вот еще более объемистая книга (620 страниц !) «Кремлевский самосуд», вышедшая еще в 1994 году в издательстве «Родина». Там неутомимые добытчики А.В. Коротков, С.А. Мельчин и А.С. Степанов под руководством В.Н. Денисова сгребли еще больше интересных бумажек, но тоже сумели обойтись без Шолохова.
Как можно было уже видеть, особенно шибко критика пленяет писатель вот чем: «С себя, с себя он начинает покаяние, а потому то неотразимо убедительным и становится его призыв к покаянию». Да, Солженицын любит порой разодрать на себе рубаху и завопить так, например: «При другом повороте судьбы я мог бы стать правой рукой Берии! Мог бы!..» И — в слезы… Но это слишком абстрактно, гипотетично. А вот в конкрентой подлости, в том, допустим, что при допросе оклеветал своих школьных и институтских друзей как антисоветчиков, — в этом ни признаться, ни покаяться он не желает. Мало того, когда оклеветанный им школьный друг Кирилл Симонян пристыдил его уже на свободе за клевету, он с великой досадой воскликнул : «Ах, жаль, что тебя тогда не посадили!» («Архипелаг», т. 1, с. 144). А история с «Тихим Доном»? Или ее не было, Карякин? Уж после смерти то Шолохова, после того, как найдена рукопись книги, как можно было хотя бы не признаться в своем гнусном вранье! Куда там… Вот истинное лицо этого праведника покаянца. Он скорее язык себе отрежет, чем мы услышим от него: «Виноват, православные. Еще в молодости бес попутал. Всю жизнь врал напропалую, аспид…» И Карякин еще стыдит сограждан за то, что они не следуют призыву уникального лжеца: «Пушкин каялся, Толстой каялся, Чехов… А этим — „не в чем!“ А еще стоят со свечкой в храме…» Это о Ельцине и Путине, что ли?
Собратьев Карякина из яковлевского Отдела пропаганды Твардовский, морщась, умолял: «Над ухом не дышите…» А ведь этот, дитя «Проблем социализма», не над ухом, а встал перед глазами и вопит: «Кайтесь!» Будучи воспитанником сих «Проблем», он же не соображает, что тут дело сугубо личное, интимное, тайное. У Пушкина и Толстого никто в связи с этим над ухом не дышал. Чтоб недалеко ходить, замечу, что и у меня никто не дышал, но вот еще в 79 м году родились строки:
Оставил бы ты, критик, свой оглушительный барабан да уговорил бы неприкасаемого кумира отказаться хоть от какого нибудь единичного вранья, хоть в чем то покаяться. Он же до сих пор остановиться не может. Вот уже и накануне своего 85 летия в ноябрьской книжке «Нового мира» бросил черную тень на своего верного служителя Вадима Борисова. А Вадим то умер, его друзья говорят: не пережил обиды и оскорбления… Так что будь готов к тому, Бондаренко, что и тебя накроет он такой черной тенью еще при жизни.
О его орденах можно сказать еще вот что. Если человек сумел с целью проезда жены сварганить для нее фальшивые документы и получить армейское обмундирование как для военнослужащей, командировать к ней едва ли не за две тысячи верст ординарца и получить ее в свою теплую землянку с двуспальными нарами, и если все это сошло ему с рук, то ясно, что, с одной стороны, у него были разлюбезнейшие отношения с начальством, без которого проделать всю эту авантюру невозможно; с другой, нет никаких сомнений, что это такого разряда прохиндей, которому при тех же отношениях с начальством и орденочек другой получить ничего не стоило. Марк Дейч, человек сокрушительного ума и зубодробительной эрудиции, пишет, что Солженицын получил ордена в ту пору войны, «когда награды раздавались всем подряд». Такой поры не было. Дейч не соображает, что тут он лишь соперничает в подлости с Солженицыным, уверяющим, что Золотые Звезды Героев давали «тихим мальчикам». К слову сказать, дядя В. Бондаренко как раз получил на войне Золотую Звезду, о чем племянник патриот неоднократно с гордостью упоминал. Так вместо того, чтобы угодничать перед бесстыжим клеветником, дай же ему за родного дядю оплеуху! Увы… Деградация и разложение среди этих лампадных патриотов дошли до того, что даже за ближайших родственников не вступятся…
Как известно, с фронта Солженицына препроводили в Москву, в Бутырки. Красная Армия продолжала воевать без Александра Исаевича, в одиночестве… Есть веские основания полагать, что прохиндей в страхе перед войной, которая, по его убеждению, непременно начнется — и какая! — между СССР и его союзниками сразу после разгрома Германии, сам себя посадил. И то сказать, будучи офицером действующей армии, он в письмах друзьям и знакомым поносил Верховного Главнокомандующего, прекрасно зная, что письма просматриваются военной цензурой, о чем на конвертах ставился штамп. В какой армии потерпели бы такие действия в пользу врага во время войны? Юрий Мухин цитирует английского историка Лена Дейтона: «Женщина (во время войны), назвавшая Гитлера „хорошим правителем, лучшим, чем наш мистер Черчилль“, была приговорена к пяти годам заключения» («Дуэль», № 50, 2003, с. 6). Женщина и не в армии! А тут — офицер и на фронте.
И вот — заключение. Критик уверяет: «И лагерный срок Солженицын провел в основном, что бы ни писали его ниспровергатели, среди той же „нутряной России“, каменщиком, литейщиком». Ну что заставляет тебя при таком то оснащении лезть на рожон? Право, полное впечатление, что В. Бондаренко не читал не только Симонова, которого терпеть не может, как вся его компашка, но и обожаемого Солженицына, за которого хоть сей миг — в огонь и в воду.
Да, было время, когда Александр Исаевич изображал себя не только героем фронтовиком, четыре года без роздыху то истреблявшим врага из пушек, то с винтовкой наперевес и с кличем «За родину! За Сталина!» ходившим в штыковую атаку, но еще рисовал себя и рядовым трудягой зэком, прошедшим в лагере все круги ада. Так, 30 июня 1975 года, выступая на большом митинге американских профсоюзов в Вашингтоне, он начал страстным воплем: «Братья! Братья по труду!..» И представился как истый троекратный пролетарий: «Я, проработавший в жизни немало лет каменщиком, литейщиком, чернорабочим…» Немало — это сколько: лет двадцать? или десять? ну хотя бы семь восемь? Ладно, пусть будет три годочка… Американцы внимали голосистому пролетарию, развесив уши, даже аплодировали, иные инда прослезились. Да, было такое время и такие гордые заявления кумира, но потом то через болтливость самого страдальца выяснилось, что подлинная картина его пролетарского стажа выглядит несколько иначе. И он, конечно, сбавил тон. Но в дни юбилея опять взыграл, как молодой, — стал заливаться о том, какой он замечательный каменщик.
С февраля до конца июля 45 го года Солженицын пробыл в бутырской камере № 64, а потом 53 — с паркетным полом и пятиметровым потолком, с постелькой и матрасиком, с еженедельными передачами, со свиданиями, с книгами… Эти пять с половиной месяцев никакую работу выполнять Солженицына не заставляли, он занимался повышением своего культурного уровня…
27 июля объявили приговор и отправили горемыку на Краснопресненский пересыльный пункт. Там то на исходе 27 го года жизни он впервые и приобщился к облагораживающему физическому труду: ходил на пристань разгружать лес. Достоевский, сиделец Омского острога, писал: «Каторжная работа несравненно мучительнее всякой вольной именно тем, что вынужденная». Солженицына здесь никто не вынуждал, он признает: «Мы ходили на работу добровольно». Более того: «С удовльствием ходили» («Архипелаг», т. 1, с. 551). И вот при всем удовольствии, при несомненной пользе физического труда для молодого организма у Солженицына при первой же встрече с физической работенкой, однако же, обнаружилась черта, которая будет сопровождать его весь срок заключения, — жажда во что бы то ни стало получить начальственную или какую иную должностишку подальше от мускульных усилий. Когда там, на пристани, нарядчик пошел вдоль строя заключенных выбрать бригадиров, его сердце «рвалось из под гимнастерки: меня! меня! меня назначь!» (там же).
Но пребывание на пересыльном оказалось кратким, уже 14 августа мы видим любимца Бондаренки, который ему дороже, чем родной дядя, в Ново Иерусалимском лагере. Так что пока он мог бы зачислить в свой стаж пролетария лишь две недели, если, конечно, ходил на разгрузку каждый день, включая воскресенья.
Новый лагерь — это кирпичный завод. Какое совпадение! Ведь и в «Записках из Мертвого дома» Достоевского тоже кирпичный. Там с помощью жалкого притворства и беспардонной лжи ловкачу сразу удалось заделаться сменным мастером. Добыта первая непыльная должностишка.
Достоевский писал: «Отдельно стоять, когда все работают, как то совестно». Солженицын же без малейшего оттенка этого благодетельного чувства признается, что, когда все работали, он «тихо отходил от подчиненных за кучи грунта, садился на землю и замирал» (там же, т. 2, с. 176). Вот уж и не знаю, можно ли это тихое сидение за кучей отнести к пролетарскому стажу. Подчиненные, конечно, смеялись над «мастером», который еще и не умел лопату наточить.
Но скоро должность мастера ликвидировали, и бедняге все таки пришлось взять в руки лопаточку, но это истязание длилось не больше недели. Значит, было две недели на разгрузке и одна здесь, с лопатой, — уже набралось три. А ведь он уверял: «Ты дашь дубаря на общих работах через две недели». Но вот и три прошло, а ничего, еще жив работяга.
В эти дни он писал жене, что мечтает попасть «на какое нибудь канцелярское местечко. Замечательно было бы, если удалось» (Решетовская Н., с. 73). И представьте себе, очень скоро удалось в новом лагере на Большой Калужской улице, на строительстве жилого дома, куда перевели 4 сентября. Здесь в первый же день он заявил, что по профессии нормировщик. Ему верят и назначают «не нормировщиком, нет, хватай выше! — завпроизводством, т.е. старше нарядчика и начальником всех бригадиров!» («Архипелаг», т. 2, с. 260). Но и отсюда вскоре поперли по причине вопиющей бездарности. Однако дела не так уж плохи: «Послали меня не землекопом, а в бригаду маляров».
Малярная работа как ни проста, ни легка на первый взгляд, но тоже требует и терпения, и сноровки, и желания трудиться. Ничего этого у будущего гения не было даже в зачаточном состоянии. И снова он хочет чего то немускульного. «Не раз, — говорит, — мечтал я объявить себя фельдшером», но — не решился. А тут вдруг освободилась должность помощника нормировщика. «Не теряя времени, я на другое же утро устроился на эту должность». Каким образом столь стремительно и просто и не первый раз удалось «устроиться» и на этот раз, умалчивает. А не благодаря ли тому, что уже дал согласие и подписался, что готов быть стукачом под кличкой «Ветров»?
Трудна ли была новая работа? Сам рассказывает: «И нормированию я не учился, а только умножал и делил в свое удовольствие. У меня бывал повод пойти побродить по строительству и время посидеть…» (там же, т. 2, с. 280). Словом, не примаривался.
В этом лагере Солженицын пробыл до середины июля 46 го года, а потом — Рыбинск и Загорская спецтюрьма, где находился до июля 47 го. В этом годовом отрезке с точки зрения наращивания пролетарского стажа уж совсем ничего нет. Почти весь этот год работал по специальности — математиком. «И работа ко мне подходит, и я подхожу к работе», — писал он жене. Словом, как у поэта, «и жизнь хороша, и жить хорошо».
С такой же легкостью, с какой однажды ради теплого местечка соврал, что командовал артиллерийским дивизионом, хотя не командовал ни одной пушкой, с такой же простотой, с какой потом с той же целью назвался нормировщиком, хотя и не знал, что это такое, — теперь ради того же самого еще и с наглостью объявил себя физиком ядерщиком. И ему опять поверили! И опять вспоминаются ордена… В июле 47 го доставили его обратно в Москву, чтобы использовать по объявленной им специальности. Тут, надо думать, быстро раскусили, что это за ядреный ядерщик. За такую туфту могли, может быть, пару лет накинуть, но Ветрову опять повезло: ему не только не прибавили срока, не послали в лагерь посуровей, а послали в привилегированную Марфинскую спецтюрьму (Останкино) — в институт связи, где отбывали сроки и работали специалисты этого дела.
Здесь, ничего не смысля в связи, кем только Ветров ни был — и математиком, и библиотекарем, и переводчиком с немецкого, который и теперь не знает, а то и полным бездельником. Опять проснулась графофильская страсть, и он признается: «Этой страсти я отдавал теперь все (!) время, а казенную работу нагло перестал тянуть» (там же, т. 3, с 40). О, прочитал бы это Достоевский…
За письменным столом Солженицын проводит весь день. Так что большую часть срока он в прямом смысле ПРОСИДЕЛ… В обеденный перерыв валяется во дворе на травке или спит в общежитии: мертвый час, как в пионерлагере. Утром и вечером гуляет, перед сном в наушниках слушает по радио музыку, а в выходные дни (их набиралось до 60. У Достоевского — три: Рождество, Пасха да день тезоименитства государя) часа три четыре играет в волейбол и опять же совершает моцион. Вот такая каторга — с мертвым часом и волейболом, с моционом и музычкой, с трехразовым питанием, соответствующим всему этому. Вот только сауны не было. А самыми неразлучными товарищами Солженицына в заключении были не кандалы, как у Достоевского, а канцелярский стол, перо, чернильница и промокашка. В этом лагере, похожем если уж не на пионерлагерь, то на Дом творчества в Малеевке, где, впрочем, сауны тоже никогда не было, гигант мысли пробыл без малого три года, занимаясь сочинительством да читая книги, получаемые по заказу аж из Ленинки! Напоминание о такой каторге В.Бондаренко называет «клеветой на классика», ибо «Архипелаг» он, повторяю, явно не читал…
Но вдруг 19 мая 50 го года гения и пророка оторвали от письменного слова и без чернильницы, без промокашки отправили в Экибастузский особый лагерь, в края Достоевского. За что такая немилость? Молчит, не объясняет, вернее, дает путаные объяснения. Это наводит на мысль, что, возможно, ему надоело выполнять работу Ветрова и он заартачился.
В этом спецлагере титан художественного слова пробыл оставшийся срок. Он пишет: «В начале своего лагерного пути я очень хотел уйти с общих работ, но не умел». Не умел?! Да кто же тогда без конца витал в руководящих сферах — то замом, то завом, то начальником? А доктор Троицкий, знавший Достоевского на каторге, вспоминал, что тот «на все работы ходил наравне со всеми». И, напомним, в кандалах, которые узнику социализма и не снились.
Дальше узник сообщает, что в бригаде Боронюка появилась возможность стать каменщиком. «А при повороте судьбы я еще побывал и литейщиком». А также и столяром, о чем, видно, забыл, да еще паркетчиком. Наконец то добрались мы до его пролетарских специальностей, по поводу которых плакали американцы и ликует Бондаренко. Но сроку то сидеть оставалось меньше двух с половиной лет. Однако же свое приобщение к пролетариату Солженицын поспешил воспеть в гордом стишке «Каменщик».
Но, увы, оказывается, только шесть месяцев он проработал каменщиком. А дальше? Однолагерник Д.М. Панин в «Записках Сологдина» писал о тех днях: «На мое бригадирское место удалось устроить Солженицына». Что ж, опять? И это после возвышенных то стихов в честь приобщения! Увы… Так что думать, будто универсал Солженицын овладел перечисленными профессиями основательней, чем профессией маляра, нет никаких оснований. Об одной из них Решетовская прямо писала: «Не судьба Сане овладеть столярным делом». А как литейщик он сумел таки отлить себе… Что? Конечно же, столовую ложку, и притом большую. Но о колесах для тачки пишет, будто отливал их в вагранке (там же, т. 2, с. 90). Чушь! Вагранка существует для плавки металла, никакие отливки в ней немыслимы. Этого нельзя не узнать, проработав литейщиком хоть два дня. А вот с бригадирской должностью «Саня справляется, она кажется ему необременительной. Чувствует себя здоровым и бодрым».
На очередной руководящей должности пророк пробыл до января 52 го года, когда заболел и его положили в госпиталь, где после великолепно проведенной операции провел две недели. Так до сих пор ничего и не понявший Говорухин гневно обличал советскую власть: «И вот еще не выздоровевшего, слабого, с незажившим швом его посылают в литейный цех». Это вранье на уровне первоисточника. Послали Солженицына — уже не первый раз — в библиотеку. Между прочим работенка очень выигрышная для сексота: постоянное общение с самыми разными людьми. Но подумайте и о том: в лагере строгого режима — библиотека, выбор книг! А Достоевский писал, что в Омском остроге ничего не было, кроме Библии. Ну, разве еще «Дети 37 го года» Владимира Бондаренко.
Приходится констатировать: летом 1975 года, сотрясая атмосферу Америки воплем «Братья по труду!», Солженицын так же врал, как сегодня, спустя тридцать лет врут на просторах отечества его нобелевские Книги Жизни и он сам.
И очень характерно еще вот что. Постоянно, весь срок мечтая о начальственной или просто немускульной работенке и почти всегда добиваясь ее, Солженицын смотрите ка сколь презрительно гвоздит других известных ему лагерников за то, что «цеплялись они: Шелест — за стол вешдовольствия, генерал Тодорский — при санчасти, Конокотин — фельдшером (хоть никакой он не фельдшер), писательница Галина Серебрякова — медсестрой (хотя никакая она не медсестра)» (там же, т. 2, с. 342). Согласитесь, ничего подобного вы до сих пор не видели.
В. Бондаренко не понимает, что идет как по минному полю. Ведь каждый шаг может вызвать взрыв и оказаться смертельным. Вот пишет: «Александр Исаевич, Вы сами знаете, каких только фальшивок против России и русского народа не (!) сочиняли». Да, конечно, он знает, ибо сам занимался этим в поте лица своего. Ведь что такое «Архипелаг ГУЛаг»? Колоссальная фальшивка донос против России. Что такое «Стремя „Тихого Дона“ И.Медведевой Томашевской, в создании и появлении которого Солженицын сыграл решающую роль? Фальшивка донос против Шолохова, великого сына русского народа. Он и автора сам разыскал где то в Крыму для этой фальшивки, и написал со своей всегдашней многословной, дотошностью и предисловие, и послесловие, и денег дал на издание.
Бондаренко тут же стелет соломки, надеясь пройти по ней: «Даже если Александр Исаевич за свою жизнь и наговорил, даже написал что то лишнее, разбираться в том будущим историкам, как разбираются с Достоевским или Тургеневым, к примеру, но главное навсегда уже останется за ним — народная правда! Его вело высшее духовное чутье».
Как и В. Кожинов, В. Бондаренко уповает на потомков. Но зачем обременять их нашими заботами, когда перед нами живой писатель и есть возможность взять его за бороду и прямо спросить:
— Вы писали, что коммунисты истребили 106 миллионов сограждан. Это «народная правда» или грязная клевета? Ведь население страны за советское время возросло вдвое: примерно со 150 миллионов почти до 300. Ничего подобного не было за такой срок ни в одной европейской стране, как не было и нынешнего вымирания русских в год по миллиону на фоне вашего сытого благоденствия.
— Вы утверждаете в «Архипелаге», что в 41 м году мы «отступали позорно по 120 километров день, меняя лозунги на ходу». Это вам в глубоком тылу продиктовало «высшее духовное чутье» или вы просто сдули у Некрича? Ведь сам Гитлер признавал, что немецкие войска никогда не преодолевали в день больше 50 километров, и то лишь в самом начале операции. А главный лозунг в первый день войны провозгласил В.М. Молотов: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!» И этот лозунг мы ни на что не сменили, ни разу не отступили от него. Это вы на ходу меняли свои взгляды, замыслы и шкуру.
— Вы писали все в том же «Архипелаге», что свою речь по радио 3 июля Сталин произнес сквозь слезы, «чуть не плача».
Вот эта речь (включить запись). Укажите хоть одно место, где оратор сдерживал слезы. Может, вот здесь: «Великий Ленин, создавший наше государство, говорил, что основным качеством советских людей должна быть храбрость, отвага, незнание страха в борьбе, готовность биться вместе с народом против врагов нашей Родины…»
И так безо всяких историков можно пройтись по всему насквозь лживому «Архипелагу», который, как божится Бондаренко, совершенно «необходим для дальнейшего развития русского народа». Вот заботник нашелся у русского народа. А Достоевский с Тургеневым тут совершенно ни при чем, ибо можно «разбираться» с их идеями и образами, даже ссорами, но они не клеветали на родину, а только прославляли ее.
Но вот это я уж и не знаю, каким печатным словом можно обозначить: «Солженицыну и Шолохову быть бы близкими друг другу. Увы, судьба развела их. Жаль. Но так часто бывало в русской литературе. Примем как должное. Вспомнив хотя бы отношения Толстого и Тургенева, Достоевского и Гоголя, Маяковского и Есенина. Примиряет всех сама Россия…» О, господи, еще одна порция щирого сюсюканья о России, шагу ступить без этого не может. Прав Мандельштам: «Высоким штилем можно опошлить все». И опять: при чем здесь названные классики? Да, были между ними расхождения, трения, даже вражда, но нередко они имели частный, личный характер. Тургенев и Толстой поссорились по житейскому поводу. Но как художников они высоко ценили друг друга. Когда стало известно, что автор «Войны и мира» высказал намерение отказаться от дальнейшей литературной работы, уже больной Тургенев, несмотря на многолетний разрыв, написал ему письмо, умоляя продолжать творчество. Достоевский в образе Фомы Опискина намекал на Гоголя и на его «Выбранные места из переписки с друзьями». Конечно, в этом образе немало комичного и неприятного, но что за беда! И в те дни об этом знали немногие, теперь же кто помнит, кроме литературоведов? Тем паче что ведь он же, Достоевский, и говорил: «Какой великий учитель для всех русских, а для нашего брата писателя в особенности!» Или: «Все мы вышли из „Шинели“ Гоголя». Наконец: «Гоголь — гений исполинский, но ведь он и туп, как гений» (ПСС, т. 20, с. 153). До чего здорово!
А в образе писателя Кармазинова из «Бесов» — шарж на Тургенева. Говорят, это признавал сам Иван Сергеевич, но 8 июня 1880 года на пушкинских торжествах после знаменитой речи Достоевского он вместе со всеми кинулся к нему со слезами восторга и объятьями. Неласков был Достоевский и к Салтыкову Щедрину, Грановскому, позднее — даже к своему крестному отцу Белинскому… Во всем этом нет ничего чрезвычайного — живая литературная жизнь… И Есенин с Маяковским были уж слишком различны по корням, по литературно стилистическому направлению. Однако первый писал:
Мне мил стихов российских жар.
Есть Маяковский!..
Это же восхищение. А дальше высказывалось справедливое и горькое сожаление: «поет о пробках в Моссельпроме». Но когда Есенин умер, у Маяковского застряло «в горле горе комом… Вы ж такое загибать умели, что никто на свете не умел…».
К тому же Тургенев не говорил, не писал, не издавал книги о том, что Толстой украл у Пушкина «Войну и мир», Достоевский не убеждал читателей, что «Мертвые души» списаны у Загоскина, Маяковский не доказывал, что «Письмо матери» Есенин сдул у Асеева. Наконец, ведь никто из них не писал о другом так, как болезненно злобный Солженицын. Шолохов встретил его появление приветливо, по словам Твардовского, даже просил поцеловать его. Но ведь творческое кредо новобранца, как известно, таково: «Отмываться всегда трудней, чем плюнуть. Надо уметь быстро и в нужный момент плюнуть первым». И начал очень умело плеваться. Действительно, сперва послал Шолохову письмо:
«Глубокоуважаемый Михаил Александрович!
Я очень сожалею, что вся обстановка встречи 17 декабря (1962 года), совершенно для меня необычная, и то обстоятельство, что как раз перед Вами я был представлен Никите Сергеевичу, — помешали мне выразить Вам тогда мое неизменное чувство, как высоко я ценю автора бессмертного «Тихого Дона». От души хочется пожелать Вам успешного труда, а для того прежде всего — здоровья! Ваш Солженицын».
Обратите внимание: «Ваш», а чувство высокое и неизменное.
Но вот вышел «Теленок» и о том же самом дне, о той же самой встрече он там пишет: «Хрущев миновал Шолохова стороной, а мне предстояло итти прямо на него, никак иначе. Я шагнул, и так состоялось (!) рукопожатие. Ссориться на первых порах было ни к чему. Но и — тоскливо мне стало, и сказать совершенно нечего, даже любезного.
— Земляки? — улыбался он под малыми (!) усами, растерянный (?), и указывая путь сближения.
— Донцы! — подтвердил я холодно и несколько угрожающе». О, господи, этот донец, видите ли, еще и угрожал… И тут же: «Невзрачный Шолохов… Стоял малоросток и глупо улыбался… На трибуне он выглядит еще более ничтожным». И не соображает в потемнении ума, что главное место Шолохова не трибуна, а письменный стол, что, впрочем, не мешало ему и с трибуны запускать ежа под череп и бюрократам министрам, и хвастунам политикам, и самолюбцам писателям.
Вот с какой черной злобой в душе писал, Бондаренко, твой Солженицын на другой день письмо Шолохову со своими сожалениями, которые тому вовсе не были нужны при всей его «растерянности» от встречи с Мечом Божьим.
Еще плевок: «Мой архив и сердце мое терзали чекистские когти — именно в эту осень сунули Нобелевскую премию в палаческие руки Шолохова». Как, мол, это мыслимо: терзали мой архив, а кто то в это время какие то премии получал!.. Но ему и этого мало: не жалея средств и сил, начинает кампанию, чтобы убедить всех, будто Шолохов плагиатор.
И вот, зная все это, Бондаренко заявляет: «Вся сложность (!) взаимоотношений Солженицына и Шолохова на совести „советников“. Какая сложность? Прохвост оклеветал великого писателя, и тот дал ему отпор — вот и вся „сложность“.
Но Бондаренко еще и горько сожалеет, что гений и злобный прохиндей не были близки. Поистине это напоминает намерение «белую розу с черной жабой обвенчать». И не соображает, что, превознося прохиндея, объявляя его грандиозным русским явлением, берет на себя при этом ответственность за всю его клевету, в том числе и за «палаческие руки».
Но представьте себе, в своем пылком желании обвенчать русскую розу с русофобской жабой Бондаренко не одинок. О том, что венчание не состоялось, горько сожалеет Валентин Осипов. В книге, озаглавленной, конечно же, «Тайная жизнь Михаила Шолохова» (куда ныне на рынок без «тайны»!) он уверяет, что, хотя «Шолохов не признал политической праведности (!) отношения Солженицына к советской власти и истории» (сам то Осипов признает «праведность» грязного клеветника России. — В.Б.), тем не менее, по его данным, венчание должно было состояться. Шолохов вроде бы уже приготовился, но «Солженицына почему то не уберегли». Как так не уберегли? От чего?.. Оказывается, от клеветы на Шолохова, в частности, надо полагать, от приведенных плевков со страниц «Теленка», от плевка в виде того самого «Стремени» и т.д. В результате, говорит, писатели вовсе не по своей воле оказались по разные стороны баррикады, не в силу своих несовместимых убеждений, а выпала им судьба кем то «повражденных (!) и поссоренных»: «кто то недобрый Солженицына под руку — толк, толк, перо и клякснуло (!)».
Кто же толкнул? Да, видно, те же таинственные советники. А кто должен был беречь невинность Солженицына, остерегать от подлости — чья это обязанность? КГБ, что ли? Или Союза писателей? Или МЧС?.. Но как бы то ни было, а Осипов прощает Солженицыну все эти подлости, более того: «Оправдываю (!) его по предположению (!), что он просто не мог знать биографии Шолохова». Оправдание по предположению — это супергуманно, но мы уже видели точно такое оправдание у Вадима Кожинова. И чтобы такой дока не знал биографию Шолохова? Он знает насквозь даже биографию Бондаренки…
Свою книгу В. Осипову следовало бы озаглавить не «Тайная жизнь Шолохова» (никакой тайной жизни писатель, конечно, не вел), а «Моя тайная жизнь». Действительно, как человеку удалось работать директором крупнейшего в стране издательства «Художественная литература», самому писать книги и при этом употреблять слова, смысла коих не понимает, — вот тайна так тайна!.. Приведу только один, но уж очень характерный пример. Вот он неоднократно упоминает смастаченную Солженицыным убогую книжонку «Стремя „Тихого Дона“ и думает, что здесь „стремя“ — известная деталь конной верховой упряжи. Так и главку озаглавил: „Недокованное стремя“, т.е. недописанная книга, о чем он, между прочим, сожалеет. И примеры из Даля привел: „Держать кому стремя. Спустя время, да ногой в стремя“ и т.д. А ведь на той же странице у Даля мог бы видеть: „Стремя — стрежень реки, быстрина“, т.е. основное течение. Именно этот смысл тут и имелся в виду автором пасквиля: стрежень книги принадлежит не Шолохову, а Крюкову. Уж очень вопиет осиповское толкование слова „стремя“ в книге о великом художнике слова, тем паче — о писателе казаке. Счастье автора, что казак не видал его книгу…
В самый день солженицынского юбилея Бондаренко появлялся во всех выпусках новостей на канале НТВ рядом с Осокиным и кратко излагал главную мысль своей статьи: Солженицын — это супер гипер архирусское явление. А следом за ним возникал сам Александр Проханов, прославленный мастер высокого штиля и изысканных оксюморонов. Ему показалось мало роскошной статьи своего заместителя у себя в «Завтра» и у него в «Дне», захотелось внести личный вклад в юбилейное торжество и внес изумительной красоты жемчужинку элоквенции: «Пусть Александр Солженицын стоит высоко и грозно, как Александрийский столп!» Увы, жемчужинка с изъянцем: правильно, справедливо назвать Солженицына столпом, если — антисоветчины и русофобии, но Александрийский столп — это же маяк, и он стоял да светил отнюдь не грозно, а наоборот, дружески, а то и спасительно для моряков.
Картина будет неполной, если мы не вспомним здесь еще статью В. Бондаренко «Александр Солженицын как лидер русского национализма» («День», № 6, июнь 1998). Критик обожает три слова: «лидер», «элита» и «премии». То у него в своих сферах Никита Михалков лидер, то Проханов, то вот Солженицын… Статья на всю полосу с портретами Учителя и ученика, а посвящена книге «Россия в обвале». Критик уверенно заявляет: «Все русские патриоты от генерала Макашова до Виктора Илюхина (что, разве это разные полюса русского патриотизма? — В.Б.) с небольшими частными отклонениями дружно подпишутся под всеми основными идеями этой книги».
С чего ученик это взял, почему говорит от лица всех патриотов, неизвестно. Мне, например, омерзительно поставить свое имя рядом с именем клеветника России. А главное, книга его от начала до конца напичкана идеями, которые давным давно были высказаны и многократно обнародованы множеством авторов, в частности, и Зюгановым, и теми же Илюхиным да Макашовым и мной тож. А он по всегдашней склонности к плагиату изображает себя первопроходцем, открывателем Америк, как это было позже и в книге «Двести лет вместе», о чем уже говорилось. В самом деле, разрушены промышленность и сельское хозяйство, разгромлена армия, обескровлена наука, чудовищная преступность, страшный рост туберкулеза и сифилиса, идет вымирание народа, брошены наши соплеменники за рубежом, всюду ложь, показуха, жирует кучка сверхбогачей, ограбивших страну, и т.д. — вот о чем эта книга. Да мы уже пятнадцать лет твердим то же самое! А он явился из за океана и вот — «Граждане, послушайте меня!» Это слова из давней блатной песенки. А дальше там так: «Ремеслом я выбрал кражу…» Вот именно…
Но даже не вещание критика от лица всех патриотов самое удивительное в его статье. Еще интереснее то, что он говорит от своего имени: «Непонятно, почему главы из этой книги автор распечатал исключительно в газетах, где проповедуют прямо противоположное тому, что утверждается в книге», т.е. в «Новой газете», «где из номера в номер несутся вопли о русском фашизме», в «Общей газете», которую сам писатель считает «антирусским изданием» и еще в «десяти оголтело антирусских газетах».
Это критику непонятно. И он продолжает: «При этом ни „Русскому вестнику“, ни „Литературной России“, ни „Нашему современнику“, ни „Москве“, ни „Русскому дому“, ни „Завтра“, ни „Дню литературы“, ни „Патриоту“ главы из книги предложены не были». Ну почему? Почему же?
Какая перед нами тяжелая форма болезни… Да потому, милый критик, что у твоего «Дня» тираж, как ты утверждаешь, десять тысяч, у других перечисленных рядом с ним изданий — того же примерно порядка. Ну, у «Современника» тринадцать тысяч. А перед тобой абсолютно аморальный циник, у которого, как сказал еще Твардовский, нет ничего святого, ему начхать на все, лишь бы тиражи были в сотни тысяч, в миллионы экземпляров. Но даже не это главное, а то, что написать он может все, что угодно, рука набита, но душой он с «Новой газетой», а названные тобой издания он презирает, не желает на глазах почтенной публики из той же «Новой» связываться с ними, мараться о них. Если бы не так, то ведь он мог бы одни и те же главы напечатать и в «Общей газете», и, допустим, в твоем «Дне» хотя бы из сострадания к его главному редактору, своему церберу. Ведь напечатал же он ответ Дейчу одновременно и в «Литгазете», и в «Комсомолке», но опять же не в «Завтра», не в «Дне».
Его презрение к русским патриотам ты еще раз подтверждаешь рассказом о приеме при вручении Солженицыным своей премии: «Вместо единения русских я увидел исключительно демократическую космополитическую тусовку, облизывающуюся на устриц и омаров… Ни Союза писателей России, ни „Нашего современника“… Были самые крутые демократы… Где же попытка единения русских, объявленная в книге?» Ему опять непонятно!
А ведь давным давно мог бы все уразуметь.
И вот при всем этом Бондаренке не омерзительно. Он продолжает льнуть к Солженицыну, прославлять его, во всю прыть своих немощных силенок оборонять от обид. Да, видимо, это тяжелая болезнь, приведшая, как и Вадима Кожинова, к полному непониманию того, что есть Солженицын. С другой стороны, отношение Бондаренко к Солженицыну очень похоже на отношение руководства КПРФ к церкви. Они перед ней — мелким бесом рассыпаются, а она их в упор не видит. Они взывают: «Мы уповаем на помощь священнослужителей!» Печатают в трех номерах «Правды» холуйские статьи своего идеолога Зоркальцева о рабской любви к ней. А из иерархов церкви за все время никто доброго словечка не сказал о коммунистах и прошлого, и нынешних дней. И опять приходится повторить: «О, святая простота! О, куриная слепота!..» Вот какую породу людей создала наша демократия: им плюют в лицо, а они целоваться лезут. Да посмотрись ты в зеркало, Бондаренко. У тебя на лице плевок твоего кумира!
В самый канун юбилея на страницах той самой «Новой газеты» (№ 92) я обнаружил статью только что упомянутого Юрия Карякина «И еще неизвестно, что он скажет». Вы должны знать Карякина. Своим воплем «Россия! Ты одурела!» по поводу избрания еще в первую Думу коммунистов он вошел в историю почти столь же прочно, как Альфред и Эдвард. А предложением ликвидировать Мавзолей превзошел самого патриарха, поскольку первым вылез с этим предложением, да еще с трибуны Съезда народных депутатов СССР, куда попал, представьте себе, от Академии наук.
Но все таки я заглянул в его биографию: «Публицист, социолог, писатель… Родился в 1930 году в Перми…» Значит, восьмой десяток идет. В Перми семь вузов, в том числе университет, выбирай — не хочу, но юный пермяк и будущий ленинец почему то предпочел университет Московский, а факультет — философский. Дальше: «Дед — участник русско японской войны, георгиевский кавалер…» При чем тут дед и его награды? У меня бабка была мать героиня, но я же не сую это в нос читателям. А сам то Карякин хотя бы два годика отслужил в армии? Непохоже. Ибо после университета была еще и аспирантура, а сразу после нее с 1956 года — непрерывное шествие по важным должностям в важных научных учреждениях и в очень важных редакциях: «Институт истории Академии наук… младший научный сотрудник… старший научный сотрудник… журнал „Проблемы мира и социализма“… „Правда“… замзавотделом… завотделом… Верховный Совет. . консультант… референт…» О некоторых из этих учреждений, должностей я и слыхом не слыхивал, например: «Институт сравнительной политологии и проблем рабочего движения».
Или: «Высший консультационно координационный Совет при председателе Верховного Совета Российской Федерации». Кого там Карякин консультировал, что он там координировал — бог весть! Можно себе представить, что это была за малина, что за лафа для разного рода столичных пермяков… А уж вершина всего — вице президент русско американского философского общества «Апокалипсис». Это вам не «Рога и копыта»! Аж зависть берет! Я бы тоже с удовольствием возглавил философское общество «Армагеддон».
Но вернемся к нынешней публикации Карякина. Он озаглавил ее явно неудачно: «Еще неизвестно…» Очень даже известно. Однажды Солженицын заметил: «Я никогда не успеваю жить». Возможно, но зато всегда успевает солгать. Так поступит и в очередной раз. У статьи есть и подзаголовок: «Дневник русского читателя». Первая запись в этом дневнике имеет помету: «Ноябрь 1962 го. Прага». Это время публикации «Одного дня Ивана Денисовича». Но почему русский читатель оказался в Праге? Что он там делал? Оказывается, в ходе служебного продвижения он в облике правоверного коммуниста трудился уже в помянутом коммунистическом журнале «Проблемы мира и социализма». Работка и тут была — не бей лежачего. Вместе с Александром Бовиным, Владимиром Лукиным и другими коммунистами этого пошиба он там шесть лет (1960 — 1965) на сорока языках полумиллионным тиражом на наши деньги учил граждан 145 стран, как строить социализм, как вообще нам жить и что такое хорошо и что такое плохо. Но вдруг именно там внезапно заобожал Солженицына, антисоветчика № 1.
Желание совместить то и другое однажды привело его к такой мысли: «В своем Завещании В.И. Ленин высказал страстную жажду надежды (так в тексте. — В.Б.) на людей со следующими четырьмя качествами: во первых, они ни слова не скажут против своей совести; во вторых, никому не поверят на слово; в третьих, ни в какой трудности признаться не побоятся; в четвертых, не побоятся никакой борьбы за поставленную цель… Мне кажется, что А.И. Солженицын как раз принадлежит к таким людям…» Короче говоря, Ленин мечтал о Солженицыне! Пожалуй, такое заявление вполне может заменить справку из психдиспансера…
Суть первой дневниковой записи Карякина в том, что он обнаружил у Солженицына «на малюсенькой „сотке“ бумаги такую же „гущину“, „глубину“ и „простор“, что и у Достоевского. Очень прекрасно. Но почему все эти замечательные слова в кавычках? Писатель должен понимать: это похоже на издевку. А кроме того, по прошествии времени хорошо бы дополнить „гущину“ и „глубину“ размышлением о том, почему сей кумир так ненавидит Достоевского. По его словам, великий писатель ужасно любил „разодрать и умилить“. А как он высмеивает его каторгу! Просто глумится. Вот уж я, говорит, хлебнул лиха, а там, говорит, арестанты в белых штанах ходили, — уж куда дальше такой благодати! Для него царская каторга — что для Остапа Бендера вожделенный Рио де Жанейро, где, по его представлению, все ходят в белых штанах. Я ему сказал однажды: „Неужто не знаете, что ведь в ту пору и в походы, и в бой солдаты ходили в белых штанах. Что ж, вольготно они жили?“ Не поверил! И не желает принять в расчет, что Достоевский всю каторгу в кандалах отбыл, а сам, как уже отмечалось, — то бригадиром, то учетчиком, то нормировщиком, то начальником смены, то библиотекарем, а то и вовсе бездельничал, корпел над своими рукописями.
Вторая запись помечена так: «Ноябрь 1964 го. Рязань». Тогда Салженицын жил там. Значит, русский читатель взял отпуск в своих коммунистических «Проблемах», оставил «на хозяйстве» вместо себя Бовина и примчался в гости к Достоевскому наших дней. Любовь зла… Может быть, привез в подарок шеститомник Маркса и Энгельса.
Но вскоре Ленин и весь марксизм были тайно отринуты и прокляты, а Солженицын превознесен до небес как опаснейший враг отечества: «За чтение „Архипелага“ людям давали „срокА…“. Ишь ты, „срокА“. Можно подумать, что сам изведал их, потому так именно привык говорить. Но когда и кому дали „срокА“? Назови хоть одного! Безграмотный „Архипелаг“ халтурно издал в Париже Никита Струве в самом конце 1973 года, в брежневское время. Кто же в те беззубые годы мог за чтение получить „срокА“?
И вот мы видим, что после шести лет сидения в пражских «Проблемах» Карякин, естественно, вполне созрел для московской «Правды», для ЦО КПСС! Он еще и тут уже без Бовина и Лукина, но, кажется, вместе с Гайдаром, корча из себя ленинца, поучал нас уму разуму. Однако в 1968 году его вдруг вышибли из партии. Такого рьяного служаку — за что? В справочнике «Кто есть кто в России» (М., 1993) твердо сказано: «За доклад об Андрее Платонове». Ну, это очень похоже на срока за чтение «Архипелага» и на расстрелы за хранение ленинского «Письма к съезду», о чем скажем дальше. А еще вспомните Баклушина из «Мертвого дома» Достоевского. Тот уверял, что его сослали на каторгу за любовь. Но, видя, что ему не верят, после некоторого раздумия добавлял все таки, что пламенной любови, видимо, по причине ревности сопутствовало убийство одного немца, и жаловался: «Ну посудите, можно ли ссылать на каторгу из за немца?» Надо полагать, в платонической любви Карякина к Платонову тоже был свой немец.
Дальше уже беспартийный социолог, просто пермяк счел полезным напомнить нам, что еще 2 июня 1989 года с трибуны съезда он обратился к Горбачеву с просьбой вернуть советское гражданство «человеку, который первым призвал себя и нас не лгать, — великому писателю земли Русской, великому гуманисту Солженицыну… Вы нашли общий язык с Тэтчер, Бушем, Рейганом, папой римским… Неужели мы не найдем общий язык с Солженицыным… Потомки нам не простят, если мы не сделаем этого».
Дались им эти потомки… Но какой пафос! Однако надо бы пояснить: ну, призвал себя великий гуманист не лгать, и что из этого получилось, каков итог? А что касается призыва к другим не лгать, то неужто Карякин только лет в сорок пятьдесят впервые услышал это от Солженицына? Да где он рос, кто его родители? Меня лично еще в пору нежного детства учила не лгать родимая матушка. Помню даже из той поры стишок про девочку, которая разбила чашку, хотела свалить это на кого то другого, но потом застыдилась:
Врать, хитрить и притворяться
Грех великий, говорят.
Так не лучше ли сознаться —
Пусть немного побранят.
Когда мне читали такие стишки, Карякина мама, как видно, читала своему отпрыску третий том «Капитала», да еще на немецком языке. Вот и плоды на старости лет…
Кстати говоря, выступление Карякина на съезде подано так, что можно подумать, будто он был первым, кто поставил вопрос о возвращении Солженицыну гражданства. На самом деле больше чем за год до этого журнал «Книжное обозрение» напечатал статью Елены Чуковской и затем в трех номерах за 1988 й год провернуло целую кампанию. Кто с просьбой, а кто и с требованием «Даешь Солженицына!» там выступили Герой Социалистического Труда Виктор Астафьев, лауреат Ленинской премии И. Шафаревич, историк Н. Эйдельман, протоиерей А. Мень, критик В. Оскоцкий из ВПШ, доктор исторических наук, член «Мемориала» Я. Этингер, писатель В. Лазарев, знаток кремлевских жен Лариса Васильева и немало других менее известных сограждан. Я не цитирую эти восторженные или гневные письма довольно уже далекого прошлого по той причине, что достаточно полное представление о них дает свежайшая статья Бондаренко, о которой шла речь, — это в том же возвышенном духе. Понятно, почему среди авторов 26 писем не оказалось тогда ни Эдварда, ни Альфреда, но где же был наш Вольдемар, бесстрашный враг голи перекатной? Видимо, все таки еще не дозрел тогда и он, еще поджилки тряслись…
Правда, редакция предоставила слово и нескольким противникам всей затеи. Так, работник собеса А. Аржанников из Свердловска вопрошал устроителей кампании: «Зачем понадобилось из отщепенца, пусть и наделенного литературными способностями, лепить „творца подлинного искусства“?» Рядовой колхозник из Ростовской области В. Золотов советовал: «После того, что Солженицын написал о русской нации, его на выстрел нельзя допускать к СССР… А Нобелевскую премию он получил за то, что плевал в лицо своей родине». Фронтовик И. Крюков из г. Клинцы Брянской области добавлял: «Требования издать у нас в Союзе произведения Солженицына и тем более возвращения ему гражданства являются оскорблением участников войны и осквернением памяти тех, кто отдал свои жизни в боях за родину». Как видим мнение безвестных людей совпадало с высказываниями известных писателей, что приведены выше. А Карякину и тут не надо бы тянуть на себя одеяло первопроходца…
Далее пермский воспитанник пражских «Проблем социализма» напоминает, чтоб не забыли, что 31 января 68 го года на литературном вечере в ЦДЛ он заявил: «Я должен сказать о гениальном писателе нашей страны Александре Исаевиче Солженицыне, сказать тем людям, которые вешают на него сейчас всевозможные ярлыки: не спешите!» Не совсем понятно, почему именно он должен был сказать. Кто его уполномочил? Главный редактор «Правды», что ли? А кроме того, уже кое кто из мыслителей к этому дню сказал нечто подобное.
Дальше: «Посмотрим еще, где будет он и где окажетесь вы через 10 — 20 лет». Двадцать лет назад Александр Исаевич пребывал на своем ранчо в США, катил «Красное колесо. И десять лет назад пребывал все еще там же, в штате Вермонт на ранчо, обтягивал свое „Колесико“. А теперь прошло уже 35 лет. Имея в запасе на всякий пожарный случай поместье в заморском штате, ныне он обитает на роскошно перестроенной даче Кагановича в Троице Лыкове под Москвой и, сохраняя резвость духа, сочинил там еще несколько трудов, в частности нетленку под названием „Лет двести и все вместе“.
По поводу этого нового труда ввязался в рукопашную схватку с Марком Дейчем. Дожил, докатился… От борьбы против великого Сталина, против русской сверхдержавы до потасовки с евреем Дейчем, который ведь не мог ничего другого, как только во взаимном клинче измазать соплями.
Ну, а те, кто «вешал ярлыки», в большинстве своем, увы, ушли туда, откуда нет возврата. Но ради исторического интереса можно кое какие ярлычки напомнить.
Если начать с ушедших, то вот что писали, например, те, кого мы проводили в последний путь не так давно или совсем недавно — Сергей Залыгин и Анатолий Ананьев, Василь Быков и Расул Гамзатов: «Поведение таких людей, как Сахаров и Солженицын, клевещущих на наш государственный и общественный строй, пытающихся породить недоверие к миролюбивой политике Советского государства и призывающих Запад продолжать политику „холодной войны“, не может вызвать никаких других чувств, кроме глубокого презрения и осуждения».
Отдельно о втором из отщепенцев Гамзатов сказал еще так: «За раздраженностью Солженицына кроются злоба и ненависть, в литературу он пришел с давней наследственной враждой к нашему обществу, к строю, народу, государству».
Украинец Олесь Гончар: «Солженицын принял роль поставщика злобной клеветы на свою родину. Дойти до того, чтобы обелять власовцев, возводить поклеп на революцию, на героев Отечественной войны, на самоотверженную борьбу советского народа, оскорблять память павших — это ли не верх кощунства и цинизма?»
Белорус Петрусь Бровка: «Теперь уже ясно, он не заблуждается, он никогда не любил ничего нашего, он злейший враг издавна, он предатель».
Грузин Ираклий Абашидзе (однофамилец цитированного Григола): «Мало я видел таких наглецов, как Солженицын. Нет, большое терпение у нашего правительства, что терпит такого негодяя! После того, как видел его несколько раз на секретариате, я убедился, что это мерзавец».
Владимир Максимов вспоминал о торжестве в Доме литераторов по случаю 75 летия пророка: «Я поразился: Солженицына воспевали Бурбулис и Александр Яковлев, Григорий Померанц и Валентин Оскоцкий, Владимир Лукин и Александр Минкин… Не дав мне слова, меня сразу же облил грязью бывший идеолог марксизма Юрий Карякин… Мне стало страшно… Все их юбилейное сборище было омерзительно… Мы не простим Солженицыну аплодисментов над трупами тысяч расстрелянных русских патриотов и ждем его извинений за поразившее всех одобрение ельцинской кровавой клики…» («Завтра», № 21, 1994).
Таких высказываний уже ушедших писателей разных советских республик и разных национальностей можно привести еще много, но мы опять не обойдем и ныне, слава богу, здравствующих.
Сергей Михалков : «Солженицын — человек, переполненный яростью и злобой, пренебрежением и высокомерием к своим соотечественникам». Опять же прежде всего — к русским.
Владимир Карпов: «Да, были предатели на войне. Их толкали на черное дело трусость, ничтожность душонки. Но есть предатели и в мирное время — это вы, Сахаров и Солженицын! Сегодня вы стреляете в спину соотечественникам».
Михаил Алексеев : «Оскорблена совесть миллионов… Брошен поганый плевок и в живых, и на священные могилы тех, кто спас мир… А жирный же кусок, заработанный низким предательством, рано или поздно встанет у него поперек горла».
Чингиз Айтматов : «Если мы хотим по настоящему выступать на мировой арене, то давайте следовать пути Горького и Маяковского, а не Пастернака и Солженицына».
Давид Кугультинов: «Герострат был, Солженицын есть. Но Герострату не платили за поджог храма. Солженицын берет. Однако даже замутненный злобою разум его должен бы понять, что пытающийся вдунуть жизнь в червивую залежь фашизма всегда кончает всенародным презрением».
Валентин Распутин считает Солженицына «победителем и одновременно побежденным. Победителем в борьбе с коммунизмом и побежденным вместе с втоптанной в грязь Россией. В том и другом он принял деятельное участие… Его война против коммунизма перешла в войну против национальной России» («Завтра», № 21, 1994).
Александр Рекемчук: «Злобный клеветник…»
Литературовед Петр Николаев: «К истории прикоснулся своими нечистыми руками Солженицын…»
Это все были высказывания и оценки литераторов. Из других приведу только два. Митрополит Крутицкий и Коломенский Серафим: «Солженицын печально известен своими действиями в поддержку кругов, враждебных нашей родине, нашему народу». И наконец, последнее: «Подобных людей никогда не мучил жгучий стыд за подлость и предательство, ибо у них никогда не было чувства родины, гражданского долга перед народом… Миллионы людей не только у нас, но и за пределами СССР с удовлетворением воспримут сообщение о лишении Солженицына советского гражданства и выдворении его из нашей страны». Так писал в «Правде» Герой Советского Союза Василий Бондаренко. Уж не дядя ли нашего Владимира Григорьевича, о котором упоминалось? Но если даже только однофамилец, немедленно кайся за него, Бондаренко: ты же именно к этому призываешь однофамильцев отвратительных для тебя коммунистов.
Если вам, Карякин, этого мало, то возьмите книгу «Слово пробивает себе дорогу», вышедшую в издательстве «Русский путь» в 1998 году. Почти все приведенные выше высказывания о Солженицыне взяты оттуда. Там его высокоинтеллектуальные, по шкале Кублановского, почитатели В.И. Глоцер и Е.Ц. Чуковская (внучка писателя) собрали и дотошно разложили по полочкам необъятное множество этих высказываний в полной уверенности, что они лишь выгодно оттеняют супер гипер архигениальность их кумира. Ну еще бы! Никто ж из авторов этих высказываний не дотягивает до интеллектуального уровня Бондаренки — Кублановского — Карякина…
Впрочем, не обошлось без некоторых досадных изъятий. Так, в объемистой книге (500 страниц!) не нашлось места для приведенной выше оценки Шолоховым произведений и самой личности Солженицына: «Поражает какое то болезненное бесстыдство…» и т.д. Или вот еще более объемистая книга (620 страниц !) «Кремлевский самосуд», вышедшая еще в 1994 году в издательстве «Родина». Там неутомимые добытчики А.В. Коротков, С.А. Мельчин и А.С. Степанов под руководством В.Н. Денисова сгребли еще больше интересных бумажек, но тоже сумели обойтись без Шолохова.
Как можно было уже видеть, особенно шибко критика пленяет писатель вот чем: «С себя, с себя он начинает покаяние, а потому то неотразимо убедительным и становится его призыв к покаянию». Да, Солженицын любит порой разодрать на себе рубаху и завопить так, например: «При другом повороте судьбы я мог бы стать правой рукой Берии! Мог бы!..» И — в слезы… Но это слишком абстрактно, гипотетично. А вот в конкрентой подлости, в том, допустим, что при допросе оклеветал своих школьных и институтских друзей как антисоветчиков, — в этом ни признаться, ни покаяться он не желает. Мало того, когда оклеветанный им школьный друг Кирилл Симонян пристыдил его уже на свободе за клевету, он с великой досадой воскликнул : «Ах, жаль, что тебя тогда не посадили!» («Архипелаг», т. 1, с. 144). А история с «Тихим Доном»? Или ее не было, Карякин? Уж после смерти то Шолохова, после того, как найдена рукопись книги, как можно было хотя бы не признаться в своем гнусном вранье! Куда там… Вот истинное лицо этого праведника покаянца. Он скорее язык себе отрежет, чем мы услышим от него: «Виноват, православные. Еще в молодости бес попутал. Всю жизнь врал напропалую, аспид…» И Карякин еще стыдит сограждан за то, что они не следуют призыву уникального лжеца: «Пушкин каялся, Толстой каялся, Чехов… А этим — „не в чем!“ А еще стоят со свечкой в храме…» Это о Ельцине и Путине, что ли?
Собратьев Карякина из яковлевского Отдела пропаганды Твардовский, морщась, умолял: «Над ухом не дышите…» А ведь этот, дитя «Проблем социализма», не над ухом, а встал перед глазами и вопит: «Кайтесь!» Будучи воспитанником сих «Проблем», он же не соображает, что тут дело сугубо личное, интимное, тайное. У Пушкина и Толстого никто в связи с этим над ухом не дышал. Чтоб недалеко ходить, замечу, что и у меня никто не дышал, но вот еще в 79 м году родились строки:
- Зайберт Юлия Андреевна
Зайберт Юлия Андреевна » Вт ноя 18, 2008 9:33 am
Я обижал порой друзей.
Прости меня за это, Боже!
Хотя никто из них, ей ей,
В долгу не оставался тоже.
И женщин обижал порой.
Прости и это. Хоть едва ли
За них бы кто то встал горой:
Они мне тем же отвечали.
И мать я обижал не раз.
Она обиды все сносила,
Не поднимая скорбных глаз,
И лишь понять ее просила.
И как никто была верна,
Любви живое воплощенье…
Здесь так тяжка моя вина,
Что было б грех просить прощенья.
(«В прекрасном и яростном мире». М., 1996, с. 27)
Это было написано в Коктебеле среди его сказочных красот в дни райского благоденствия.
Нетрудно заметить, что громче и назойливей всех требуют покаяния от нас именно оборотни: Солженицын, академик Лихачев, вот этот специалист по проблемам социализма и подобные им.
В пропаганде писаний своего кумира Карякин превосходит Эдварда, Альфреда и Вольдемара, вместе взятых, доходит до категорического заявления, что без «Архипелага», ну просто «нельзя, безнравственно вступать в наш мир». Что значит «вступать в мир» — о новорожденных, что ли, речь? Или о выпускниках средних школ? Или, наконец, о новобрачных? В фашистской Германии вступившие в брак молодожены обязательно должны были тут же купить «Майн кампф». Как видно, Карякин мечтает, чтобы и у нас в обязательном порядке покупали «Архипелаг» то ли родители новорожденных, то ли выпускники школ, то ли новобрачные. Что ж, я полагаю, нынешняя однопартийная Дума может поддержать такое новаторское требование. Но как быть с теми, кто уже вступил «в наш мир» через карякинское «нельзя», т.е. не прочитав «Архипелаг»? Ведь это огромное, подавляющее большинство народа. Трудно представить себе нормального человека, который добровольно прочитал бы эту тягомотину в полторы тысячу страниц, эту «книгу монстр», как назвал ее Лев Копелев, сидевший вместе с Солженицыным. Я лично в свое время осилил ее только на спор — за три бутылки армянского коньяка «Арарат» (по бутылке за каждый том). А всех, кто не читал, пожалуй, надо сажать в лагеря строгого режима — правда, Карякин? — и не выпускать до тех пор, пока не прочитают великую книгу и не сдадут экзамен по ней. Опасаюсь, что будет много смертельных случаев по причине умственного истощения. Но что делать!
А между тем Карякин уверяет, что ему известен «один американский юноша», который прочитал все три тома «Архипелага» и не умер, а так восхитился автором, что сделал его портрет. Этот портрет купил «один американский полковник» и подарил его одному обожателю Солженицына, а обожатель поехал в Вашингтон и отдал портрет одному Лукину. И тот повесил его при входе в одно посольство, где по недосмотру или скорее по замыслу предателя Шеварднадзе он был тогда послом. Правда, висел портрет, кажется, недолго…
Где Солженицын, там всегда не только злоба, клевета, но и напроломное вранье, невежество. Вот Карякин уверяет, например: «Пожалуй, никогда еще первое произведение безвестного доселе автора („Один день“) не производило столь всеобщего и оглушающего и просветляющего впечатления». Как это возможно — одновременно и оглушить (от этого ж в глазах меркнет) и просветлить? Но дело не в этом. Критик, занятый круглосуточным штудированием Маркса, просто не слышал о том, например, какой литературной «бомбой» для всей Европы явились в 1774 году «Страдания молодого Вертера», автор которых был без малого в два раза моложе безвестного досель глушителя просветителя. Говорят, Наполеон прочитал «Вертера» столько же раз, сколько Сталин смотрел «Дни Турбиных»… А поэма «Руслан и Людмила», автор которой был больше чем в два раза моложе безвестного доселе? Она же вызвала бурю! А даже не напечатанная в «Новом мире» многотысячным тиражом, но лишь рукописная «Смерть поэта» 23 летнего Лермонтова?.. И заметьте, правдолюб Карякин, что гениального Лермонтова за это стихотворение сослали на Кавказ под чеченские пули, а вашего нудного пророка выдвинули на Ленинскую премию. Ну да, к огорчению на том свете Ильича (он же, как помним, мечтал о Солженицыне), премию не дали, но и выдвижение совсем не то, что чеченские пули… Наконец, вспомним рассказ «Макар Чудра», наутро после публикации которого опять же не в столичном «Новом мире», а в тифлисской газете «Кавказ» 24 летний Максим Горький проснулся знаменитым… Вы хоть о чем нибудь из всего этого слышали, Карякин?
Он продолжает: не столь давно обожаемый им «Ленин так ненавидел Достоевского, так ненавидел…» Как — так? Как Солженицын — Шолохова? И сварганил книжицу, где говорилось, что «Преступление и наказание» Достоевский украл у Виктора Гюго? Или писал о его «палаческих руках»? Или, пользуясь своей властью, запретил в 1921 году юбилейные мероприятия в Москве и Петрограде по случаю 100 летия со дня рождения писателя? Или распорядился прекратить издание начатого еще в 1914 году 23 томного собрания его сочинений? Или приказал снести флигель на Божедомке, где писатель родился? Или писал на него злые эпиграммы, как Тургенев?.. Ничего же этого не было. Ленин просто не любил Достоевского, и в этом был далеко не одинок. Это писатель сложный, трудный, противоречивый. Например, его не любили Тургенев, Щедрин, Чехов, он был «антипатичен» Чайковскому, Бунин терпеть его не мог. А ведь никто из них и Маркса не читал и не состоял ни в РСДРП, ни в РКП(б) и не числился в «ленинской гвардии». Да ведь и сам Достоевский кое кого терпеть не мог. После знакомства с Тургеневым писал о нем брату: «Поэт, талант, аристократ, красавец, богач, умен, образован, 25 лет — я не знаю, в чем природа отказала ему. Наконец, характер неистощимо прямой, прекрасный, выработанный в доброй школе». А по прошествии времени — нечто совсем иное: «Он по самой своей натуре сплетник и клеветник» и т.д.
И вот, говорит Карякин, ненавидя Достоевского, «Ленин так беззаветно любил Нечаева». Речь идет об известном С.Г. Нечаеве (1847 — 1882), единомышленнике Бакунина, создателе тайного общества «Народная расправа», прибегавшего в своей деятельности к обману, провокациям, шантажу и даже убившего по обвинению в измене члена общества студента И.И. Иванова. Он был осужден на 20 лет и умер в Алексеевском равелине Петропавловки.
Маркс и Энгельс посвятили Нечаеву и нечаевщине большую статью в своей работе «Альянс и международное товарищество рабочих» (Сочинения, М., 1961, т. 18). Разбирая воззвания и прокламации Бакунина и «его агента» Нечаева, они писали: «Все это чистая галиматья… Полное отсутствие идей выражается в такой напыщенной галиматье, что нет возможности передать ее, не ослабив комичности… Эти безмозглые людишки, говоря страшные фразы, пыжатся, чтобы казаться революционными гигантами. Это басня о лягушке и воле» (с. 398).
И вот одну из этих надутых лягушек, осужденных не только лично Марксом и Энгельсом, но и Первым Интернационалом, и поколениями русских коммунистов, уверяет знаток рабочего движения, Ленин любил так беззаветно, как он, знаток, — Солженицына. Как же проявилась эта порочная любовь? Ленин написал о Нечаеве хвалебную статью? Нет. Имя Нечаева даже не встречается в Полном собрании его сочинений. Или распорядился поставить Нечаеву памятник в Петрограде на месте памятника Петру? Или хотя бы велел выбить его имя среди девятнадцати имен революционеров от Кампанеллы до Плеханова на памятнике обелиске, открытом 7 ноября 1918 года в Александровском саду у Московского Кремля? Или хотел переименовать город Карягино, что был тогда в Азербайджане, в Нечаевск?.. В ответ мы можем услышать: «Если Ленин мечтал о Солженицыне, то как он мог не любить Нечаева!»
Карякин не может отвязаться от упомянутой темы «срокА» и продолжает ее так: «В 20 х годах, когда на Западе напечатали так называемое „Завещание Ленина“, оно было объявлено „буржуазной фальшивкой“ — даже Троцким! А потом — „троцкистской (?!)“, за одно хранение которой… давали уже не „срокА“, а — расстрел». Ну, и кого расстреляли — дедушку Бовина? бабушку Лукина?
А кто, когда назвал этот документ «буржуазной фальшивкой»? Троцкий, говоришь? Вот что он писал 1 сентября 1925 года в журнале «Большевик» № 16 на стр. 68 о книге американского коммуниста М. Истмена «После смерти Ленина»: «В нескольких местах книжки Истмен говорит о том, что ЦК „скрыл“ от партии ряд исключительно важных документов, написанных Лениным в последний период его жизни (дело касается писем по национальному вопросу, так называемого „завещания“ и пр.); это нельзя назвать иначе, как клеветой на ЦК нашей партии. Из слов Истмена можно сделать тот вывод, будто Владимир Ильич предназначал эти письма, имеющие характер организационных советов, для печати. На самом деле это совершенно неверно. Владимир Ильич со времени своей болезни не раз обращался к руководящим учреждениям партии и ее съезду с предложениями, письмами и пр. Все эти письма и предложения, само собой разумеется, всегда доставлялись по назначению, доводились до сведения делегатов XII и XIII съездов партии и всегда, разумеется, оказывали надлежащее влияние на решения партии, и если не все эти письма напечатаны, то потому, что они не предназначались их автором для печати.
Никакого «завещания» Владимир Ильич не оставлял, и самый характер его отношения к партии, как и характер самой партии исключали возможность такого «завещания». Под видом «завещания» в эмигрантской и иностранной буржуазной и меньшевистской печати упоминается обычно (в искаженном до неузнаваемости виде) одно из писем Владимира Ильича, заключавшее в себе советы организационного порядка. XIII съезд партии внимательнейшим образом отнесся и к этому письму, как ко всем другим, и сделал из него выводы применительно к условиям и обстоятельствам момента. Всякие разговоры о скрытом или нарушенном «завещании» представляют собой злостный вымысел и целиком направлены против воли Владимира Ильича и интересов созданной им партии». Вот, Карякин, беги к Троцкому и поспорь с Львом Давидовичем. Да не забудь прихватить с собой Учителя.
А из приведенного текста Троцкого следует, что прежде всего Карякин фантазирует, будто в 20 е годы «завещание» было напечатано на Западе. Оно там лишь упоминалось «в искаженном до неузнаваемости виде». Хотя в ту пору появлялось немало антисоветских фальшивок: в Париже — «Письмо Бухарина», на которое А. Яковлев до сих пор не может налюбоваться и нарадоваться; в Лондоне — «Письмо Зиновьева» и т.п. Кроме того, Карякин врет, будто позже «завещание», правильнее сказать «Письмо к съезду», было объявлено «троцкистской фальшивкой». Дело в том, что в мае 1924 года делегаты XIII съезда партии — а это 1164 человека — были ознакомлены с «Письмом». А в декабре 1927 года XV съезд — 1669 делегатов — принял решение приложить его к стенограмме и еще полностью опубликовать в «Ленинском сборнике». В соответствии с этим «Письмо» было помещено в съездовском «Бюллетене» № 30. В общей сложности на этих съездах было около 3 тысяч делегатов. Они «Письмо» Ленина видели своими глазами, слышали своими ушами или даже имели его текст в «Бюллетене» или в «Ленинском сборнике». Там мог прочитать «Письмо» кто угодно. Как же после этого, Карякин, «Письмо» можно было объявить «троцкистской фальшивкой»? Ну, назови ты нам того идиота, который на это решился.
Из приведенных фактов следует, что Карякин, естественно, морочит людям голову и там, где лепечет о расстреле за хранение «Письма», т.е. «Ленинского сборника» или «Бюллетеня» № 30. Уму непостижимо! Человек с юных лет состоял в партии, работал в важнейших коммунистических изданиях, пользовался одним туалетом с академиками, но ничего не слыхивал обо всей этой истории! И вот теперь ворошит дохлятину 80 летней давности, сто раз опровергнутую, и подает ее как сенсацию. Типичнейшая по осведомленности фигура демократа…
И дальше все такая же историческая дохлятина: «Где была наша всемирно историческая отзывчивость, когда Сталин с Гитлером делил Польшу?» Но ведь прежде надо бы спросить: «Где была Франция, где была Англия, когда Гитлер кромсал Польшу?» Они же обязаны были в силу государственных договоров немедленно прийти на помощь. Вместо этого отмобилизованные войска восемь с лишним месяцев сидели за линией Мажино и ждали с нетерпением, когда Гитлер двинется на СССР. Очень похоже, что Карякин и не слышал, что агрессию против Польши немцы задумали давно, не знает, что в первый же день войны, 1 сентября 1939 года, президент И. Мосьцицкий бежал из Варшавы, 5 сентября бежало из столицы в Люблин все правительство, а 16 сентября, бросив на произвол судьбы свой народ, оно удрало в Румынию. Что нам оставалось делать? Ждать, когда Гитлер, к радости Карякина, захватит всю Польшу и выйдет на рубеж, с которого начал свое нашествие Наполеон? 17 сентября Красная Армия перешла границу и взяла под защиту от фашистского захвата восточную часть страны, входившую до 1917 года в состав России и населенную белорусами да украинцами, — в этом тогда и проявилась наша всемирно историческая отзывчивость. Так что успокойтесь, Карякин, не нервничайте, не сучите ножками: тогда был не раздел Польши, а возвращение России тех земель, которые в 1920 году, пользуясь нашей слабостью, поляки урвали у нас, как незадолго до своего краха в 1939 году, приняв участие в разделе Чехословакии, они с разрешения Германии урвали Тишинскую область, за что Черчилль справедливо назвал Польшу гиеной.
Но он опять свое: «Где была наша всемирно историческая отзывчивость, когда Сталин присоединил Прибалтику?» Да ведь это тоже совсем недавняя часть Российской империи, которую захватила бы Германия! Вот ведь какую породу русских людей вывели Солженицын, Горбачев и Ельцин: они были бы довольны, ликовали бы, если и всю Польшу и Прибалтику получили бы немцы, а мы в это время устроили бы читательскую конференцию по сочинению Карякина «Самообман Раскольникова». Вам, сочинитель, хоть Крым то жалко? Или и тут ликуете?.. И все это мы слышим от воспитанников «Проблем социализма» и Солженицына в дни, когда у них на глазах американцы по своей прихоти бомбят далекие от США страны, арестовывают президентов, свергают неугодные им режимы.
Какой еще один замечательный ученик у Солженицына! Будем ждать, чем он порадует нас на 90 летие своего драгоценного Исаича. Уже недолго…
XVI. АЛЕКСАНДР СОЛЖЕНИЦЫН ГЛАЗАМИ ОДНОГО АДЕПТА И ДВУХ ЖЕН
ЗАКУСЫВАЕТ ЛИ о. МИХАИЛ ПОСЛЕ ПЕРВОГО СТАКАНА?
Пока я писал для «Патриота» длинную статью о юбилеях Яковлева и Солженицына, вдруг откуда ни возьмись грянул, нахлынул, ошарашил и мой собственный. Батюшки! Куда деваться? Ну, понятно, были поздравительные телеграммы, письма, телефонные звонки… Из литературных собратьев не поленился Валерий Ганичев от лица Союза писателей, от московских собратьев Володя Гусев не проспал и Иван Голубничий порадовал, и, конечно, не забыли родственники и читатели. Всем мое сердечное спасибо…
В одном письме обнаружил вот что: «Ваш юбилей не только радостная дата семейного торжества, это воистину большое событие для всей читающей, мыслящей народной силы Руси нашей. Именно этот юбилей, а не юбилей Солженицына должен бы всенародно отмечаться и заполнить страницы газет и экраны телевизоров» и т.д. и т.п. Как думаете, читатель, кто это так хватил, будто после первого стакана не закусывал? Ведь не все закусывают. Помните, что в плену ответил шолоховский Андрей Соколов, когда немецкий офицер, налив ему водки, протянул кусок хлеба с салом? «Меня, ваше благородие, отец учил после первого стакана не закусывать».
Так вот… Может, вы думаете, что из ЦК Компартии, в которую я вступил еще на фронте, вспомнили ветерана? Или сам товарищ Зюганов проснулся? Или оппозиционные газеты, в которых я дописался аж до звания лауреата?.. Ничего подобного. Уймите полет своей благородной фантазии. Никто из них здесь не замешан и не уличен. Это пишет мне, как он сам о себе говорит, «протоиерей Михаил из г. Иванова».
Впрочем, дело не в поздравлениях. Того, что я прочитал и услышал в эти дни, мне хватит до конца дней. Для читателей интересней будет другое. Михаил Иванович вместе с поздравлением прислал мне в подарок три кассеты с записью своих интереснейших проповедей да еще неведомую мне раньше газетку с уморительным названием «Родная». Почему бы не назвать «Милая» или уж совсем просто — «Милашка»? Нет, именно «Родная», кровная, дескать. Это оказался номерок за 11 декабря прошлого года — самый день солженицынского юбилея! Потом узнал: газетку, что лезет без спроса в родственники, издает коммунист миллионер Геннадий Семигин. О юбилейной публикации в ней, о беседе с Натальей Светловой, женой Солженицына, и поведу речь, отчасти повторяя уже сказанное.
ВСЕГДА ВПЕРЕДИ!
Руководящие и газетные коммунисты очень неравнодушны к Александру Исаевичу. Вспомните… Когда изгнанник пребывал еще в США, тов. Зюганов уверял нас, что он никакой не антисоветчик и не коммунофоб, это, мол, грешок молодости, а теперь он великий патриот, и ничего больше. Есть основание подозревать, что сам лидер коммунистов Солженицына не читал, а уверенность в его патриотизме внушил Геннадию Андреевичу не кто иной, как наш неутомимый Бондаренко: ведь Зюганов был одно время членом редколлегии «Дня», участвовал в его мероприятиях, а Бондаренко порой даже писал за него, насыщая державно марксистский текст похвалами своим литературным друзьям. Однажды, прочитав такую статью, я сказал Проханову: «Неважно сочинил Бондаренко за Зюганова». Он ответил: «А Зюганову нравится». Еще бы! Его Бондаренко представил таким знатоком современой литературы…
А вспомните, что сделал Солженицын, едва летом 1994 года припожаловав из Америки во Владивосток. Первым делом позвонил коммунистке Светлане Горячевой и пригласил ее в гостиницу побеседовать. Та бросила все свои прокурорские, все домашние дела и сломя голову помчалась. Потом напечатала об этой незабываемой встрече умильную статейку. Вот когда Президиум ЦК или кто то из его секретарей должен бы взыскательно побеседовать с партдамой: с какой, дескать, стати ты полетела, как на помеле, по первому звонку этой вражины да еще потом в газете слюни пускала? Но никто не побеседовал. Как можно, если сам тов. Зюганов видит во вражине большого патриота и ничего больше!.. За Горячеву взялись лишь после того, как она отказалась выполнить несуразное решение ЦК, требовавшее от нее и от других коммунистов покинуть пост главы думского комитета. Еще Суворов говаривал: «Каждый солдат должен понимать свой маневр». А этот «маневр» понять было невозможно: зачем, ради чего добровольно оставлять с таким трудом завоеванные высоты, дающие повышенные возможности влияния, связи, транспорта и т.д.? Члены ЦК убежденно отвечали: «Во имя Устава! Он один для всех!» Они так и не поняли до сих пор, что есть вещи поважнее любых уставов — живая жизнь, реальная ситуация, конкретная обстановка. Даже в армии, даже в боевой обстановке разрешается не выполнять преступные приказы. Это решение ЦК наносило прямой ущерб партии. Как же его назвать? Только капитулянтским или отзовистским тут ограничиться нельзя.
Между тем гигант мысли, организуя по пути митинги, триумфально приближался к Москве, как некогда Наполеон, бежав с острова Эльба, приближался к Парижу. В эти дни, а именно 21 июля 1994 года, «Правда» предоставила слово доктору политических наук Д.Ольшанскому, который объявил: «Солженицын играет роль отца нации, патриарха России». (Это при живом то патриархе! Как он это воспринял? — В.Б.)
Вот и представьте себе, поднимутся регионы, по которым проедет великий писатель, и скажут: «Хотим в президенты Александра Исаевича! Мы его видели, руку жали, мы ему верим и на него надеемся…» Но, увы, как показало время, вопреки предсказанию доктора наук Ольшанского регионы почему то не поднялись, не рявкнули «Хотим Солженицына!..».
Отец нации припожаловал в столицу, Лужков его облобызал, а «Правда» ласково прошептала на первой полосе: «Здравствуйте, Александр Исаевич…»
И вскоре не кто иной, как опять же коммунисты стали добиваться приглашения Солженицына в Думу. Надо полагать, столь серьезное дело было не личной инициативой коммуниста И. Братищева, еще одного доктора и земляка гиганта по Ростову, а решением всей фракции во главе с Г. Зюгановым. Потерпев поражение при кнопочном голосовании, коммунисты, как всегда, не пали духом и поставили вопрос на поименное, и таким путем им все таки удалось протащить приглашение. Победа!..
«Правда» 8 октября 1994 года приветствовала сию грандиозную викторию ленинизма восторженной передовицей «Скажите в Думе свое слово, Александр Исаевич!». В статье, чтобы потрафить возвращенцу, злобно проклинался Сталин и превозносились мужество и «истинная русскость» титана. А кончалась статья так: «Верится, что вы скажете России слово правды, объединяющее всех честных людей труда». Слово он сказал. Кого оно объединило?
А в последующие годы коммунистические газеты время от времени чесали в затылке: «Наш или не наш Солженицын?», «С нами или не с нами Александр Исаевич?» И тут главными их советниками были Рой Медведев да тверской мыслитель Владимир Юдин, профессор, конечно. Первый из них прославился тем, что, будучи евреем, оправдывает немецких фашистов: уверяет, будто они лишь потому уничтожали советских военнопленных, «что правительство Сталина отказалось признать подпись России под международной конвенции о военнопленных, из за чего (!) не шла помощь советским военнопленным через Международный Красный Крест, и обречены они были умирать от голода в немецких лагерях». Какое благостное представление о фашистах: будь подпись, и все было бы о'кей! Да ведь стояли же подписи не то что под многосторонней коллективной конвенцией, а под двумя межгосударственными договорами, причем один из них — «о дружбе». И какие подписи! Министров иностранных дел. И как договоры подписаны были! При личном участии лидеров обеих стран. В Кремле. И что, остановило это немецких фашистов от нападения на «друзей»? Этот историк не знает, что у фашистов, у Гитлера была сознательная цель — физическое истребление русских. И не только от голода гибли в немецком плену наши люди — их и просто расстреливали, оставляли в поле на морозе, морили в душегубках. И это не слышал историк? А чего ж Красный Крест евреев не спас? Ведь большинство из них даже оружия в руки не брали, военнопленными не были. Но попробуй скажи этому историку, что погибли не шесть, а пять миллионов его соплеменников, — какой он визг поднимет!.. Невежественные и лживые статьи Медведева, объявлявшего «Архипелаг» «величественным произведением» великого писателя, даже «одной из самых великих книг XX века», перепечатывались «Правдой» в 1989 — 1990 годах из зарубежной прессы пятнадцатилетней давности. То, что вместе с Солженицыным этот Медведев еще и клеветал на Шолохова, не смущало газету. Так ей не терпелось своим тогда многомиллионным тиражом просветить читателей.
Второй из авторитетов газеты, тверской профессор, вольготно разметавшись на двух полосах, страстно убеждал: «Ведь Солженицын наш, русский, писатель патриот! Русский!» Правда, следуя директиве Горбачева о плюрализме, через три недели напечатали на четвертой полосе и статью покойного Бориса Хорева «Я не верю Солженицыну».
Прости меня за это, Боже!
Хотя никто из них, ей ей,
В долгу не оставался тоже.
И женщин обижал порой.
Прости и это. Хоть едва ли
За них бы кто то встал горой:
Они мне тем же отвечали.
И мать я обижал не раз.
Она обиды все сносила,
Не поднимая скорбных глаз,
И лишь понять ее просила.
И как никто была верна,
Любви живое воплощенье…
Здесь так тяжка моя вина,
Что было б грех просить прощенья.
(«В прекрасном и яростном мире». М., 1996, с. 27)
Это было написано в Коктебеле среди его сказочных красот в дни райского благоденствия.
Нетрудно заметить, что громче и назойливей всех требуют покаяния от нас именно оборотни: Солженицын, академик Лихачев, вот этот специалист по проблемам социализма и подобные им.
В пропаганде писаний своего кумира Карякин превосходит Эдварда, Альфреда и Вольдемара, вместе взятых, доходит до категорического заявления, что без «Архипелага», ну просто «нельзя, безнравственно вступать в наш мир». Что значит «вступать в мир» — о новорожденных, что ли, речь? Или о выпускниках средних школ? Или, наконец, о новобрачных? В фашистской Германии вступившие в брак молодожены обязательно должны были тут же купить «Майн кампф». Как видно, Карякин мечтает, чтобы и у нас в обязательном порядке покупали «Архипелаг» то ли родители новорожденных, то ли выпускники школ, то ли новобрачные. Что ж, я полагаю, нынешняя однопартийная Дума может поддержать такое новаторское требование. Но как быть с теми, кто уже вступил «в наш мир» через карякинское «нельзя», т.е. не прочитав «Архипелаг»? Ведь это огромное, подавляющее большинство народа. Трудно представить себе нормального человека, который добровольно прочитал бы эту тягомотину в полторы тысячу страниц, эту «книгу монстр», как назвал ее Лев Копелев, сидевший вместе с Солженицыным. Я лично в свое время осилил ее только на спор — за три бутылки армянского коньяка «Арарат» (по бутылке за каждый том). А всех, кто не читал, пожалуй, надо сажать в лагеря строгого режима — правда, Карякин? — и не выпускать до тех пор, пока не прочитают великую книгу и не сдадут экзамен по ней. Опасаюсь, что будет много смертельных случаев по причине умственного истощения. Но что делать!
А между тем Карякин уверяет, что ему известен «один американский юноша», который прочитал все три тома «Архипелага» и не умер, а так восхитился автором, что сделал его портрет. Этот портрет купил «один американский полковник» и подарил его одному обожателю Солженицына, а обожатель поехал в Вашингтон и отдал портрет одному Лукину. И тот повесил его при входе в одно посольство, где по недосмотру или скорее по замыслу предателя Шеварднадзе он был тогда послом. Правда, висел портрет, кажется, недолго…
Где Солженицын, там всегда не только злоба, клевета, но и напроломное вранье, невежество. Вот Карякин уверяет, например: «Пожалуй, никогда еще первое произведение безвестного доселе автора („Один день“) не производило столь всеобщего и оглушающего и просветляющего впечатления». Как это возможно — одновременно и оглушить (от этого ж в глазах меркнет) и просветлить? Но дело не в этом. Критик, занятый круглосуточным штудированием Маркса, просто не слышал о том, например, какой литературной «бомбой» для всей Европы явились в 1774 году «Страдания молодого Вертера», автор которых был без малого в два раза моложе безвестного досель глушителя просветителя. Говорят, Наполеон прочитал «Вертера» столько же раз, сколько Сталин смотрел «Дни Турбиных»… А поэма «Руслан и Людмила», автор которой был больше чем в два раза моложе безвестного доселе? Она же вызвала бурю! А даже не напечатанная в «Новом мире» многотысячным тиражом, но лишь рукописная «Смерть поэта» 23 летнего Лермонтова?.. И заметьте, правдолюб Карякин, что гениального Лермонтова за это стихотворение сослали на Кавказ под чеченские пули, а вашего нудного пророка выдвинули на Ленинскую премию. Ну да, к огорчению на том свете Ильича (он же, как помним, мечтал о Солженицыне), премию не дали, но и выдвижение совсем не то, что чеченские пули… Наконец, вспомним рассказ «Макар Чудра», наутро после публикации которого опять же не в столичном «Новом мире», а в тифлисской газете «Кавказ» 24 летний Максим Горький проснулся знаменитым… Вы хоть о чем нибудь из всего этого слышали, Карякин?
Он продолжает: не столь давно обожаемый им «Ленин так ненавидел Достоевского, так ненавидел…» Как — так? Как Солженицын — Шолохова? И сварганил книжицу, где говорилось, что «Преступление и наказание» Достоевский украл у Виктора Гюго? Или писал о его «палаческих руках»? Или, пользуясь своей властью, запретил в 1921 году юбилейные мероприятия в Москве и Петрограде по случаю 100 летия со дня рождения писателя? Или распорядился прекратить издание начатого еще в 1914 году 23 томного собрания его сочинений? Или приказал снести флигель на Божедомке, где писатель родился? Или писал на него злые эпиграммы, как Тургенев?.. Ничего же этого не было. Ленин просто не любил Достоевского, и в этом был далеко не одинок. Это писатель сложный, трудный, противоречивый. Например, его не любили Тургенев, Щедрин, Чехов, он был «антипатичен» Чайковскому, Бунин терпеть его не мог. А ведь никто из них и Маркса не читал и не состоял ни в РСДРП, ни в РКП(б) и не числился в «ленинской гвардии». Да ведь и сам Достоевский кое кого терпеть не мог. После знакомства с Тургеневым писал о нем брату: «Поэт, талант, аристократ, красавец, богач, умен, образован, 25 лет — я не знаю, в чем природа отказала ему. Наконец, характер неистощимо прямой, прекрасный, выработанный в доброй школе». А по прошествии времени — нечто совсем иное: «Он по самой своей натуре сплетник и клеветник» и т.д.
И вот, говорит Карякин, ненавидя Достоевского, «Ленин так беззаветно любил Нечаева». Речь идет об известном С.Г. Нечаеве (1847 — 1882), единомышленнике Бакунина, создателе тайного общества «Народная расправа», прибегавшего в своей деятельности к обману, провокациям, шантажу и даже убившего по обвинению в измене члена общества студента И.И. Иванова. Он был осужден на 20 лет и умер в Алексеевском равелине Петропавловки.
Маркс и Энгельс посвятили Нечаеву и нечаевщине большую статью в своей работе «Альянс и международное товарищество рабочих» (Сочинения, М., 1961, т. 18). Разбирая воззвания и прокламации Бакунина и «его агента» Нечаева, они писали: «Все это чистая галиматья… Полное отсутствие идей выражается в такой напыщенной галиматье, что нет возможности передать ее, не ослабив комичности… Эти безмозглые людишки, говоря страшные фразы, пыжатся, чтобы казаться революционными гигантами. Это басня о лягушке и воле» (с. 398).
И вот одну из этих надутых лягушек, осужденных не только лично Марксом и Энгельсом, но и Первым Интернационалом, и поколениями русских коммунистов, уверяет знаток рабочего движения, Ленин любил так беззаветно, как он, знаток, — Солженицына. Как же проявилась эта порочная любовь? Ленин написал о Нечаеве хвалебную статью? Нет. Имя Нечаева даже не встречается в Полном собрании его сочинений. Или распорядился поставить Нечаеву памятник в Петрограде на месте памятника Петру? Или хотя бы велел выбить его имя среди девятнадцати имен революционеров от Кампанеллы до Плеханова на памятнике обелиске, открытом 7 ноября 1918 года в Александровском саду у Московского Кремля? Или хотел переименовать город Карягино, что был тогда в Азербайджане, в Нечаевск?.. В ответ мы можем услышать: «Если Ленин мечтал о Солженицыне, то как он мог не любить Нечаева!»
Карякин не может отвязаться от упомянутой темы «срокА» и продолжает ее так: «В 20 х годах, когда на Западе напечатали так называемое „Завещание Ленина“, оно было объявлено „буржуазной фальшивкой“ — даже Троцким! А потом — „троцкистской (?!)“, за одно хранение которой… давали уже не „срокА“, а — расстрел». Ну, и кого расстреляли — дедушку Бовина? бабушку Лукина?
А кто, когда назвал этот документ «буржуазной фальшивкой»? Троцкий, говоришь? Вот что он писал 1 сентября 1925 года в журнале «Большевик» № 16 на стр. 68 о книге американского коммуниста М. Истмена «После смерти Ленина»: «В нескольких местах книжки Истмен говорит о том, что ЦК „скрыл“ от партии ряд исключительно важных документов, написанных Лениным в последний период его жизни (дело касается писем по национальному вопросу, так называемого „завещания“ и пр.); это нельзя назвать иначе, как клеветой на ЦК нашей партии. Из слов Истмена можно сделать тот вывод, будто Владимир Ильич предназначал эти письма, имеющие характер организационных советов, для печати. На самом деле это совершенно неверно. Владимир Ильич со времени своей болезни не раз обращался к руководящим учреждениям партии и ее съезду с предложениями, письмами и пр. Все эти письма и предложения, само собой разумеется, всегда доставлялись по назначению, доводились до сведения делегатов XII и XIII съездов партии и всегда, разумеется, оказывали надлежащее влияние на решения партии, и если не все эти письма напечатаны, то потому, что они не предназначались их автором для печати.
Никакого «завещания» Владимир Ильич не оставлял, и самый характер его отношения к партии, как и характер самой партии исключали возможность такого «завещания». Под видом «завещания» в эмигрантской и иностранной буржуазной и меньшевистской печати упоминается обычно (в искаженном до неузнаваемости виде) одно из писем Владимира Ильича, заключавшее в себе советы организационного порядка. XIII съезд партии внимательнейшим образом отнесся и к этому письму, как ко всем другим, и сделал из него выводы применительно к условиям и обстоятельствам момента. Всякие разговоры о скрытом или нарушенном «завещании» представляют собой злостный вымысел и целиком направлены против воли Владимира Ильича и интересов созданной им партии». Вот, Карякин, беги к Троцкому и поспорь с Львом Давидовичем. Да не забудь прихватить с собой Учителя.
А из приведенного текста Троцкого следует, что прежде всего Карякин фантазирует, будто в 20 е годы «завещание» было напечатано на Западе. Оно там лишь упоминалось «в искаженном до неузнаваемости виде». Хотя в ту пору появлялось немало антисоветских фальшивок: в Париже — «Письмо Бухарина», на которое А. Яковлев до сих пор не может налюбоваться и нарадоваться; в Лондоне — «Письмо Зиновьева» и т.п. Кроме того, Карякин врет, будто позже «завещание», правильнее сказать «Письмо к съезду», было объявлено «троцкистской фальшивкой». Дело в том, что в мае 1924 года делегаты XIII съезда партии — а это 1164 человека — были ознакомлены с «Письмом». А в декабре 1927 года XV съезд — 1669 делегатов — принял решение приложить его к стенограмме и еще полностью опубликовать в «Ленинском сборнике». В соответствии с этим «Письмо» было помещено в съездовском «Бюллетене» № 30. В общей сложности на этих съездах было около 3 тысяч делегатов. Они «Письмо» Ленина видели своими глазами, слышали своими ушами или даже имели его текст в «Бюллетене» или в «Ленинском сборнике». Там мог прочитать «Письмо» кто угодно. Как же после этого, Карякин, «Письмо» можно было объявить «троцкистской фальшивкой»? Ну, назови ты нам того идиота, который на это решился.
Из приведенных фактов следует, что Карякин, естественно, морочит людям голову и там, где лепечет о расстреле за хранение «Письма», т.е. «Ленинского сборника» или «Бюллетеня» № 30. Уму непостижимо! Человек с юных лет состоял в партии, работал в важнейших коммунистических изданиях, пользовался одним туалетом с академиками, но ничего не слыхивал обо всей этой истории! И вот теперь ворошит дохлятину 80 летней давности, сто раз опровергнутую, и подает ее как сенсацию. Типичнейшая по осведомленности фигура демократа…
И дальше все такая же историческая дохлятина: «Где была наша всемирно историческая отзывчивость, когда Сталин с Гитлером делил Польшу?» Но ведь прежде надо бы спросить: «Где была Франция, где была Англия, когда Гитлер кромсал Польшу?» Они же обязаны были в силу государственных договоров немедленно прийти на помощь. Вместо этого отмобилизованные войска восемь с лишним месяцев сидели за линией Мажино и ждали с нетерпением, когда Гитлер двинется на СССР. Очень похоже, что Карякин и не слышал, что агрессию против Польши немцы задумали давно, не знает, что в первый же день войны, 1 сентября 1939 года, президент И. Мосьцицкий бежал из Варшавы, 5 сентября бежало из столицы в Люблин все правительство, а 16 сентября, бросив на произвол судьбы свой народ, оно удрало в Румынию. Что нам оставалось делать? Ждать, когда Гитлер, к радости Карякина, захватит всю Польшу и выйдет на рубеж, с которого начал свое нашествие Наполеон? 17 сентября Красная Армия перешла границу и взяла под защиту от фашистского захвата восточную часть страны, входившую до 1917 года в состав России и населенную белорусами да украинцами, — в этом тогда и проявилась наша всемирно историческая отзывчивость. Так что успокойтесь, Карякин, не нервничайте, не сучите ножками: тогда был не раздел Польши, а возвращение России тех земель, которые в 1920 году, пользуясь нашей слабостью, поляки урвали у нас, как незадолго до своего краха в 1939 году, приняв участие в разделе Чехословакии, они с разрешения Германии урвали Тишинскую область, за что Черчилль справедливо назвал Польшу гиеной.
Но он опять свое: «Где была наша всемирно историческая отзывчивость, когда Сталин присоединил Прибалтику?» Да ведь это тоже совсем недавняя часть Российской империи, которую захватила бы Германия! Вот ведь какую породу русских людей вывели Солженицын, Горбачев и Ельцин: они были бы довольны, ликовали бы, если и всю Польшу и Прибалтику получили бы немцы, а мы в это время устроили бы читательскую конференцию по сочинению Карякина «Самообман Раскольникова». Вам, сочинитель, хоть Крым то жалко? Или и тут ликуете?.. И все это мы слышим от воспитанников «Проблем социализма» и Солженицына в дни, когда у них на глазах американцы по своей прихоти бомбят далекие от США страны, арестовывают президентов, свергают неугодные им режимы.
Какой еще один замечательный ученик у Солженицына! Будем ждать, чем он порадует нас на 90 летие своего драгоценного Исаича. Уже недолго…
XVI. АЛЕКСАНДР СОЛЖЕНИЦЫН ГЛАЗАМИ ОДНОГО АДЕПТА И ДВУХ ЖЕН
ЗАКУСЫВАЕТ ЛИ о. МИХАИЛ ПОСЛЕ ПЕРВОГО СТАКАНА?
Пока я писал для «Патриота» длинную статью о юбилеях Яковлева и Солженицына, вдруг откуда ни возьмись грянул, нахлынул, ошарашил и мой собственный. Батюшки! Куда деваться? Ну, понятно, были поздравительные телеграммы, письма, телефонные звонки… Из литературных собратьев не поленился Валерий Ганичев от лица Союза писателей, от московских собратьев Володя Гусев не проспал и Иван Голубничий порадовал, и, конечно, не забыли родственники и читатели. Всем мое сердечное спасибо…
В одном письме обнаружил вот что: «Ваш юбилей не только радостная дата семейного торжества, это воистину большое событие для всей читающей, мыслящей народной силы Руси нашей. Именно этот юбилей, а не юбилей Солженицына должен бы всенародно отмечаться и заполнить страницы газет и экраны телевизоров» и т.д. и т.п. Как думаете, читатель, кто это так хватил, будто после первого стакана не закусывал? Ведь не все закусывают. Помните, что в плену ответил шолоховский Андрей Соколов, когда немецкий офицер, налив ему водки, протянул кусок хлеба с салом? «Меня, ваше благородие, отец учил после первого стакана не закусывать».
Так вот… Может, вы думаете, что из ЦК Компартии, в которую я вступил еще на фронте, вспомнили ветерана? Или сам товарищ Зюганов проснулся? Или оппозиционные газеты, в которых я дописался аж до звания лауреата?.. Ничего подобного. Уймите полет своей благородной фантазии. Никто из них здесь не замешан и не уличен. Это пишет мне, как он сам о себе говорит, «протоиерей Михаил из г. Иванова».
Впрочем, дело не в поздравлениях. Того, что я прочитал и услышал в эти дни, мне хватит до конца дней. Для читателей интересней будет другое. Михаил Иванович вместе с поздравлением прислал мне в подарок три кассеты с записью своих интереснейших проповедей да еще неведомую мне раньше газетку с уморительным названием «Родная». Почему бы не назвать «Милая» или уж совсем просто — «Милашка»? Нет, именно «Родная», кровная, дескать. Это оказался номерок за 11 декабря прошлого года — самый день солженицынского юбилея! Потом узнал: газетку, что лезет без спроса в родственники, издает коммунист миллионер Геннадий Семигин. О юбилейной публикации в ней, о беседе с Натальей Светловой, женой Солженицына, и поведу речь, отчасти повторяя уже сказанное.
ВСЕГДА ВПЕРЕДИ!
Руководящие и газетные коммунисты очень неравнодушны к Александру Исаевичу. Вспомните… Когда изгнанник пребывал еще в США, тов. Зюганов уверял нас, что он никакой не антисоветчик и не коммунофоб, это, мол, грешок молодости, а теперь он великий патриот, и ничего больше. Есть основание подозревать, что сам лидер коммунистов Солженицына не читал, а уверенность в его патриотизме внушил Геннадию Андреевичу не кто иной, как наш неутомимый Бондаренко: ведь Зюганов был одно время членом редколлегии «Дня», участвовал в его мероприятиях, а Бондаренко порой даже писал за него, насыщая державно марксистский текст похвалами своим литературным друзьям. Однажды, прочитав такую статью, я сказал Проханову: «Неважно сочинил Бондаренко за Зюганова». Он ответил: «А Зюганову нравится». Еще бы! Его Бондаренко представил таким знатоком современой литературы…
А вспомните, что сделал Солженицын, едва летом 1994 года припожаловав из Америки во Владивосток. Первым делом позвонил коммунистке Светлане Горячевой и пригласил ее в гостиницу побеседовать. Та бросила все свои прокурорские, все домашние дела и сломя голову помчалась. Потом напечатала об этой незабываемой встрече умильную статейку. Вот когда Президиум ЦК или кто то из его секретарей должен бы взыскательно побеседовать с партдамой: с какой, дескать, стати ты полетела, как на помеле, по первому звонку этой вражины да еще потом в газете слюни пускала? Но никто не побеседовал. Как можно, если сам тов. Зюганов видит во вражине большого патриота и ничего больше!.. За Горячеву взялись лишь после того, как она отказалась выполнить несуразное решение ЦК, требовавшее от нее и от других коммунистов покинуть пост главы думского комитета. Еще Суворов говаривал: «Каждый солдат должен понимать свой маневр». А этот «маневр» понять было невозможно: зачем, ради чего добровольно оставлять с таким трудом завоеванные высоты, дающие повышенные возможности влияния, связи, транспорта и т.д.? Члены ЦК убежденно отвечали: «Во имя Устава! Он один для всех!» Они так и не поняли до сих пор, что есть вещи поважнее любых уставов — живая жизнь, реальная ситуация, конкретная обстановка. Даже в армии, даже в боевой обстановке разрешается не выполнять преступные приказы. Это решение ЦК наносило прямой ущерб партии. Как же его назвать? Только капитулянтским или отзовистским тут ограничиться нельзя.
Между тем гигант мысли, организуя по пути митинги, триумфально приближался к Москве, как некогда Наполеон, бежав с острова Эльба, приближался к Парижу. В эти дни, а именно 21 июля 1994 года, «Правда» предоставила слово доктору политических наук Д.Ольшанскому, который объявил: «Солженицын играет роль отца нации, патриарха России». (Это при живом то патриархе! Как он это воспринял? — В.Б.)
Вот и представьте себе, поднимутся регионы, по которым проедет великий писатель, и скажут: «Хотим в президенты Александра Исаевича! Мы его видели, руку жали, мы ему верим и на него надеемся…» Но, увы, как показало время, вопреки предсказанию доктора наук Ольшанского регионы почему то не поднялись, не рявкнули «Хотим Солженицына!..».
Отец нации припожаловал в столицу, Лужков его облобызал, а «Правда» ласково прошептала на первой полосе: «Здравствуйте, Александр Исаевич…»
И вскоре не кто иной, как опять же коммунисты стали добиваться приглашения Солженицына в Думу. Надо полагать, столь серьезное дело было не личной инициативой коммуниста И. Братищева, еще одного доктора и земляка гиганта по Ростову, а решением всей фракции во главе с Г. Зюгановым. Потерпев поражение при кнопочном голосовании, коммунисты, как всегда, не пали духом и поставили вопрос на поименное, и таким путем им все таки удалось протащить приглашение. Победа!..
«Правда» 8 октября 1994 года приветствовала сию грандиозную викторию ленинизма восторженной передовицей «Скажите в Думе свое слово, Александр Исаевич!». В статье, чтобы потрафить возвращенцу, злобно проклинался Сталин и превозносились мужество и «истинная русскость» титана. А кончалась статья так: «Верится, что вы скажете России слово правды, объединяющее всех честных людей труда». Слово он сказал. Кого оно объединило?
А в последующие годы коммунистические газеты время от времени чесали в затылке: «Наш или не наш Солженицын?», «С нами или не с нами Александр Исаевич?» И тут главными их советниками были Рой Медведев да тверской мыслитель Владимир Юдин, профессор, конечно. Первый из них прославился тем, что, будучи евреем, оправдывает немецких фашистов: уверяет, будто они лишь потому уничтожали советских военнопленных, «что правительство Сталина отказалось признать подпись России под международной конвенции о военнопленных, из за чего (!) не шла помощь советским военнопленным через Международный Красный Крест, и обречены они были умирать от голода в немецких лагерях». Какое благостное представление о фашистах: будь подпись, и все было бы о'кей! Да ведь стояли же подписи не то что под многосторонней коллективной конвенцией, а под двумя межгосударственными договорами, причем один из них — «о дружбе». И какие подписи! Министров иностранных дел. И как договоры подписаны были! При личном участии лидеров обеих стран. В Кремле. И что, остановило это немецких фашистов от нападения на «друзей»? Этот историк не знает, что у фашистов, у Гитлера была сознательная цель — физическое истребление русских. И не только от голода гибли в немецком плену наши люди — их и просто расстреливали, оставляли в поле на морозе, морили в душегубках. И это не слышал историк? А чего ж Красный Крест евреев не спас? Ведь большинство из них даже оружия в руки не брали, военнопленными не были. Но попробуй скажи этому историку, что погибли не шесть, а пять миллионов его соплеменников, — какой он визг поднимет!.. Невежественные и лживые статьи Медведева, объявлявшего «Архипелаг» «величественным произведением» великого писателя, даже «одной из самых великих книг XX века», перепечатывались «Правдой» в 1989 — 1990 годах из зарубежной прессы пятнадцатилетней давности. То, что вместе с Солженицыным этот Медведев еще и клеветал на Шолохова, не смущало газету. Так ей не терпелось своим тогда многомиллионным тиражом просветить читателей.
Второй из авторитетов газеты, тверской профессор, вольготно разметавшись на двух полосах, страстно убеждал: «Ведь Солженицын наш, русский, писатель патриот! Русский!» Правда, следуя директиве Горбачева о плюрализме, через три недели напечатали на четвертой полосе и статью покойного Бориса Хорева «Я не верю Солженицыну».
- Зайберт Юлия Андреевна
Зайберт Юлия Андреевна » Вт ноя 18, 2008 9:34 am
НАТАЛЬЯ СВЕТЛОВА И ЛИЛЯ БРИК
Как видим, после этого краткого напоминания можно сказать, что семигинская «Родная газета», предоставив слово жене гиганта, подхватила солженицынскую тему прямехонько из рук зюгановской «Правды».
Мадам Светлова давно уже освоила совокупную профессию редактора, комментатора и пропагандиста своего родного титана. Помнится, женам других титанов — ни Наталье Николаевне, ни Анне Григорьевне, ни Софье Андреевне, как и другим, — даже в голову не приходило освоить эту совокупность. Ну, конечно, некоторые вели дневник, кое кто воспоминания оставил, но вот так впрямую заниматься разъяснением да пропагандой — это, пожалуй, после незабвенной Лили Брик сподобилась только Светлова.
Может быть, одна из наиболее примечательных акций такого рода — беседа Светловой на страницах «Известий» еще 26 мая 1992 года с Константином Кедровым. Она тогда явилась из за моря окияна с целью «найти загородный дом». Ну, пустующих домов под Москвой, чтоб не хуже вермонтского монрепо, кажется, не много. Вот мадам и металась: «Пока мне не удалось найти загородный дом…» Но времечко и для душевной беседы выкроила… Вы можете спросить: «А кто такой Кедров?» Что ж, пожалуй, надо рассказать…
В конце прошлого года я собственными ушами слышал по телевидению, что Константин Кедров вместе с академиками Гинзбургом и Абрикосовым выдвигался на Нобелевскую премию. Я офонарел… Как это? Как это? За какие подвиги?.. Вероятно, то было сообщение из разряда тех, что не так давно прошло по НТВ: умер ленинградский писатель Даниил Гранин. И даже покойника в гробу показали, мерзавцы, и рыдающих родственников, и скорбящих друзей товарищей. А оказалось, что это похороны академика В.И. Гольданского. Даниил же Александрович, член КПСС с 1942 года, жив здоров, отметил свое 85 летие, и да продлят небеса его годы… Тогда на НТВ всем заправлял Евгений Киселев, и этот случай может служить выразительным эпиграфом ко всей его работе: он же только тем и занимается, что и в прямом и в переносном смысле хоронит тех, кто жив в сознании народа (Ленина, Сталина, Дзержинского), и воскрешает мертвецов (Николая Второго, Колчака, Ельцина).
БОДАЛСЯ НАШ ТЕЛЕНОК С ВАШИМ КЕДРОМ
Так вот, Кедров — сотрудник «Известий». Возраст? Думаю, между сорока и семьюдесятью пятью. Национальность? Кедровая у него национальность или еловая. Образование? Конечно, высшее, но это на нем никак не сказалось. Где живет? Разумеется, в Москве, да еще и на улице с таким красивым названием — Артековская, но — в курной избе, т.е. в такой, в которой нет ни дымохода с трубой, ни водопровода, ни электричества. Так и пишет: «Как жили в „курной избе“, так и продолжаем в ней жить». Это он сказал в статье «Расплата за победы» («Известия», 9 сент., 1992).
Тут мифический нобелиат, пожалуй, выказал с предельной полнотой всю свою умственную и нравственную суть. Чего стоит хотя бы такой афоризм: «Стремление делить мир на „наших“ и „не наших“ отбрасывает нас далеко за пределы даже XIX века». Далеко и даже! То есть, видимо, куда нибудь в XIII — XV века, что ли. Вот, мол, в те дикие времена были «наши» и «не наши», а после все чудесно преобразилось — куда ни плюнь, везде «наши». И так до сих пор. Здесь Кедров по мере сил помогал кремлевским и думским коллегам, которые тогда без устали твердили: «У России никогда не было и, главное, нет сейчас никаких врагов! Все нас любят да желают нам добра, и только». И в дружеском упоении выдавали Западу наши военные секреты, дарили отменные куски морского шельфа, молчали при появлении американских военных баз на сопредельной еще вчера нашей территории. Странно, что при таком убеждении ни сотрудник «Известий», ни его собратья не обратились к США со словами укора: «Друзья, что ж вы колошматите то Сербию, то Ирак, а раньше — то Корею, то Вьетнам? Это же „наши“, то есть „ваши“. Стыдно, господа! И еще придумали какие то „страны изгои“. Позор! Вы же не в ХIII веке живете».
КЕДРОВ БОДАЕТСЯ С ДОСТОЕВСКИМ
Замечательную мысль об абсолютном отсутствии в мире «не наших» тов. Кедров подкрепляет так: «Хорошая мать не может любить своих детей выборочно, одних больше, других меньше. Русская интеллигенция никогда не откажется от всемирной любви ко всем народам. (Она их мать? — В. Б.) Об этой любви сказал Достоевский на пушкинских торжествах». Замечательно! Только Достоевский, в отличие от нашего оратора, отродясь не допускал лестной мысли, что русская интеллигенция — «хорошая мать» всех народов мира, и в пушкинской речи говорил главным образом о русском человеке, о русском народе в целом, именно о его всемирной отзывчивости и одновременно — о «сбивчивой и нелепой жизни русского интеллигентного общества, оторванного от народа, от народной силы». Наконец, да, писатель горячо и убежденно призывал тогда к «жизненному воссоединению, к единению всечеловеческому!» Но с 8 июня 1880 года, со дня той речи минуло уже почти 125 лет, а что мы видим? Военные вторжения сильных стран на землю слабых, террористические акты, восстания и бунты, угрозы и проклятия… Так что из попытки ссылкой на Достоевского подкрепить свою великую мысль о торжестве всеобщей любви, к сожалению, пока ничего не получилось.
Но, как ни странно, хотя Кедров уверяет, что с ХIII века в мире кругом одни только «наши», он признает, что иногда случались войны. Мало того, вспоминая недавнее прошлое, пишет: «Уже не в былом вражеском окружении входим мы в цивилизованный мир». Выходит, «не наши» то в цивилизованном мире имелись в количестве, достаточном для окружения великой страны, и вот только теперь вдруг исчезли. Не зашел ли здесь у мыслителя ум за разум?
И вот с каким негодованием пишет он в связи с этим о своей родине: «Со времен Петра вся Россия только и делала, что ишачила на военную машину. Это неизбежно приводило нас к соблазну решать все проблемы только силовыми методами». Именно это и приводило? Не поставлена ли здесь телега впереди лошади? А как поступали другие правители? Если ограничиться только петровским временем, то любопытно узнать у ишачащего в «Известиях» журналиста, например, о том, каким ветром занесло Карла XII во главе многотысячного войска из уютного Стокгольма на землю нынешней Белоруссии, а потом — под Полтаву. Не хотел ли он на чужой земле решить свои проблемы силовым методом? Молчит ишачащий.
600 ТУДА И 30 ОБРАТНО
Слушаем его дальше: «Мы называли победами военные кампании, где погибало до двух третей армии, а священная столица подвергалась полному разграблению и сожжению». Здесь он имеет в виду, но не решается назвать Отечественную войну двенадцатого года. Мы, дескать, должны считать ее не победой, а поражением, поскольку проиграли по очкам: Москва была разграблена и сожжена, а Париж не пострадал. Но ведь есть, дружок, и другие показатели. Вот читаем: «Шли войска Наполеона сначала туда, потом обратно». Словно речь о парадном марше. А на самом то деле двунадесятиязычная армия Наполеона насчитывала 600 тысяч штыков, когда шла «туда», а «обратно» шла уже не армия, а тысяч 30 сброда, которому в дамских шубах и стариковских валенках удалось улизнуть после разгрома на Березине, когда великий полководец бросил их и укатил в Париж. Гениям это можно. А потом не спеша русские и в Париж притопали. Могли бы в отместку за Москву и спалить его, но вместо этого даже от своей доли контрибуции начисто отказались, получив за это прозвище «жандарма Европы».
А в каких же это кампаниях, между прочим, у нас «погибало до двух третей армии»? Ведь в статье нет ни одного примера. Восполним пробел хотя бы в отношении уже упомянутых сражений. 28 сентября 1708 года у деревни Лесная под Могилевом наше войско из 14 тысяч человек под командованием самого Петра потеряли 1100, а корпус Левенгаупта, шедший на соединение с Карлом XII, потерял из 16 тысяч половину. И Левенгаупт явился к своему королю в сущности без войска. Недаром Петр назвал победу при Лесной «матерью Полтавской баталии». А что было под Полтавой?
Тесним мы шведов рать за ратью;
Темнеет слава их знамен,
И бога браней благодатью
Наш каждый шаг запечатлен…
Русских погибло 1345 человек, шведов — 9234. Да еще вместе с кучей генералов в плен попал сам главнокомандующий Реншельд, заменивший короля из за его болезни. А тот со своей больной ногой бежал в коляске и не слышал тоста царя Петра на победном пиру за учителей шведов, давших нам урок под Нарвой за пять лет до этого. Хотя бы два таких примера должны охладить пыл любого клеветника русского оружия, но, увы…
ДВОРОВЫЙ ПЕРА И ГРАФ ИЗЯЩНОЙ СЛОВЕСНОСТИ
Просвещая нас насчет эпохи наполеоновских войн, Кедров, естественно, обратился к Льву Толстому, и вот, говорит, что мы видим в его «Войне и мире»: «Идут русские солдатики, — говорит, — по полям Европы, поют бравые солдатские песни и вдруг затихли. Еще бы не затихнуть: крыши крестьянских домов крыты не соломой, а черепицей, все сияет чистотой, крестьяне одеты нарядно, веселы и румяны. Сравнили солдаты эту жизнь со своей и задумались». Помните рассказ Е.Евтушенко о том, как одна советская девушка, впервые оказавшись за границей, увидела в магазине шестнадцать сортов колбасы и, не успев задуматься, как задумались кедровские солдатики, грохнулась в обморок. Приведенный рассказ — того же пошиба. А уж если изобретенные солдатики действительно задумались, то, я думаю, прежде всего о том, почему крестьяне так нарядно одеты и веселы, когда по их земле идет чужая армия.
Во второй части первого тома «Войны и мира» есть такие строки, которые, как видно, и разбудили фантазию «известинца»: «11 октября 1805 года один из только что пришедших в Браунау (Австрия) пехотных полков, ожидая смотра главнокомандующего, стоял в полумиле от города. Несмотря на нерусскую местность и обстановку (фруктовые сады, черепичные крыши, горы, видневшиеся вдали, на нерусский народ, с любопытством смотревший на солдат), полк имел точно такой же вид, какой имел всякий русский полк, готовившийся к смотру где нибудь в середине России».
Что ж получается? Русские солдаты у Толстого есть, местные крестьяне есть, черепичные крыши есть, а разинутых ртов, выпученных глаз и оторопи, пресекшей солдатскую песню, нет, — это все личный вклад пролетария пера Кедрова в творчество графа изящной словесности Толстого.
Впрочем, дальше есть эпизод, в котором солдаты одной роты на марше поют и даже пляшут: «Барабанщик, сухой и красивый солдат лет сорока, строго оглянул солдат песенников и зажмурился. Потом, убедившись, что все глаза устремлены на него, он как будто осторожно приподнял обеими руками какую то невидимую драгоценную вещь над головой, подержал ее так несколько секунд и вдруг отчаянно бросил ее:
— Ах, вы сени мои, сени!
«Сени новые мои…» — подхватили двадцать голосов, и ложечник, несмотря на тяжесть амуниции, резво выскочил вперед и пошел задом перед ротой, пошевеливая плечами и угрожая кому то ложками…» Да, «весело и бойко» идущая рота пела, а кто и плясал. Где ж тут оторопь? Но вдруг на словах
…И высоко, и далеко
На родиму сторону…
— песня оборвалась. Что, солдаты вдруг увидели черепичные крыши и в восторженном изумлении все таки проглотили языки? Да нет, просто на этом писатель закончил главу, поставил точку. Только и всего. Вот какие фокусы проделывает с Толстым дворовый из газеты «Известия».
В ЗАЩИТУ ОКУДЖАВЫ
Но это для него не предел. Смотрите, что он вытворяет дальше: «После такой пирровой победы (где мы теряли две трети армии, а иных он не знает, их не было. — В.Б.) поднималась неистовая пропагандистская кампания, заставляющая следующие поколения забыть о цене победы. «Значит, нам нужна одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим». Кто же вел эту пропаганду — царское правительство? советская власть? Кому принадлежат приведенные строки? Почему их автор не назван? А потому, что это слова песни к фильму «Белорусский вокзал» режиссера Андрея Смирнова, ставшего ныне свирепым демократом, а написаны они и вовсе кумиром демократов, которому они уже и памятник сгонодобили, — Булатом Окуджавой. И вот, очень часто негодуя по поводу приведенных строк, представляя их чуть ли не важнейшим положением советской военной доктрины, собратья Кедрова никогда не указывают, откуда эта песня и кто ее сочинил.
И дальше утаивая имя автора, конспиратор продолжает: «Вдумывались ли мы в смысл этих слов? „За ценой не постоим“ — значит, не жалеем ни своей, ни чужой жизни. А ведь надо жалеть». Да, жалеть надо. И во время Великой Отечественной Сталин неоднократно давал строгие указания на сей счет или устраивал разносы оплошавшим в этом деле командующим фронтами и армиями, о чем можно прочитать хотя бы в моей недавней книге «За родину! За Сталина!». Правда, говорить о том, что наравне со своей жизнью надо жалеть в бою и чужую, особенно когда сражение идет под стенами твоей столицы или на Волге, — так легко говорить об этом может лишь человек, никогда пороха не нюхавший, а ныне сидящий в кабинете «Известий» с мягкой мебелью и рассуждающий о великом гуманисте Солженицыне. Тем не менее, окружив немцев под Сталинградом, наше командование во избежание напрасного кровопролития с обеих сторон дважды предлагало им добровольную сдачу. И так было во всех последующих окружениях вплоть до берлинского.
Но тут я должен защитить песню, которую так часто пинают олухи демократии. Известно, что у русского грузина Окуджавы были проблемы с русским языком. Он писал, например: «я увидел стог с сеном… пистолет распластался на ковре… ты должен мне большое спасибо вставить… они развлекались то сном, то беседой… тоскливый вой свисал с потолка» и т.п. И неудивительно, что поэт, видимо, не чувствовал, что торговое словцо «цена» не очень то здесь уместно. Лермонтов в своем знаменитом «Бородино» писал, в сущности, о том же. Но как!
Уж мы пойдем ломить стеною,
Уж постоим мы головою
За родину свою…
Что это значит? Да то же самое: за ценой не постоим.
Но в то же время ведь по сюжету фильма это песня некоего отдельного десантного батальона, идущего на боевое задание. Так вы чего ж хотите, кедровый умник, чтобы солдаты шли в бой и напевали что то вроде этого:
Нам нужна победа,
А о цене мы поторгуемся с врагом…
Вы в армии то служили? Присягу принимали? В советской присяге, которую принимали герои этого фильма, были такие слова:
«Я всегда готов по приказу Рабоче Крестьянского Правительства выступить на защиту моей Родины — Союза Советских Социалистических Республик, и, как воин Рабоче Крестьянской Красной Армии, я клянусь защищать ее мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для полной победы над врагом». В сущности говоря, Окуджава написал песню — за что ему наверняка многое было отпущено — в полном соответствии с нашей присягой, но — чуточку неуклюже.
Я не знаю текста нынешней присяги, но надеюсь, там не сказано: «Я всегда готов по приказу Рабоче Касьянского правительства…»
Как видим, после этого краткого напоминания можно сказать, что семигинская «Родная газета», предоставив слово жене гиганта, подхватила солженицынскую тему прямехонько из рук зюгановской «Правды».
Мадам Светлова давно уже освоила совокупную профессию редактора, комментатора и пропагандиста своего родного титана. Помнится, женам других титанов — ни Наталье Николаевне, ни Анне Григорьевне, ни Софье Андреевне, как и другим, — даже в голову не приходило освоить эту совокупность. Ну, конечно, некоторые вели дневник, кое кто воспоминания оставил, но вот так впрямую заниматься разъяснением да пропагандой — это, пожалуй, после незабвенной Лили Брик сподобилась только Светлова.
Может быть, одна из наиболее примечательных акций такого рода — беседа Светловой на страницах «Известий» еще 26 мая 1992 года с Константином Кедровым. Она тогда явилась из за моря окияна с целью «найти загородный дом». Ну, пустующих домов под Москвой, чтоб не хуже вермонтского монрепо, кажется, не много. Вот мадам и металась: «Пока мне не удалось найти загородный дом…» Но времечко и для душевной беседы выкроила… Вы можете спросить: «А кто такой Кедров?» Что ж, пожалуй, надо рассказать…
В конце прошлого года я собственными ушами слышал по телевидению, что Константин Кедров вместе с академиками Гинзбургом и Абрикосовым выдвигался на Нобелевскую премию. Я офонарел… Как это? Как это? За какие подвиги?.. Вероятно, то было сообщение из разряда тех, что не так давно прошло по НТВ: умер ленинградский писатель Даниил Гранин. И даже покойника в гробу показали, мерзавцы, и рыдающих родственников, и скорбящих друзей товарищей. А оказалось, что это похороны академика В.И. Гольданского. Даниил же Александрович, член КПСС с 1942 года, жив здоров, отметил свое 85 летие, и да продлят небеса его годы… Тогда на НТВ всем заправлял Евгений Киселев, и этот случай может служить выразительным эпиграфом ко всей его работе: он же только тем и занимается, что и в прямом и в переносном смысле хоронит тех, кто жив в сознании народа (Ленина, Сталина, Дзержинского), и воскрешает мертвецов (Николая Второго, Колчака, Ельцина).
БОДАЛСЯ НАШ ТЕЛЕНОК С ВАШИМ КЕДРОМ
Так вот, Кедров — сотрудник «Известий». Возраст? Думаю, между сорока и семьюдесятью пятью. Национальность? Кедровая у него национальность или еловая. Образование? Конечно, высшее, но это на нем никак не сказалось. Где живет? Разумеется, в Москве, да еще и на улице с таким красивым названием — Артековская, но — в курной избе, т.е. в такой, в которой нет ни дымохода с трубой, ни водопровода, ни электричества. Так и пишет: «Как жили в „курной избе“, так и продолжаем в ней жить». Это он сказал в статье «Расплата за победы» («Известия», 9 сент., 1992).
Тут мифический нобелиат, пожалуй, выказал с предельной полнотой всю свою умственную и нравственную суть. Чего стоит хотя бы такой афоризм: «Стремление делить мир на „наших“ и „не наших“ отбрасывает нас далеко за пределы даже XIX века». Далеко и даже! То есть, видимо, куда нибудь в XIII — XV века, что ли. Вот, мол, в те дикие времена были «наши» и «не наши», а после все чудесно преобразилось — куда ни плюнь, везде «наши». И так до сих пор. Здесь Кедров по мере сил помогал кремлевским и думским коллегам, которые тогда без устали твердили: «У России никогда не было и, главное, нет сейчас никаких врагов! Все нас любят да желают нам добра, и только». И в дружеском упоении выдавали Западу наши военные секреты, дарили отменные куски морского шельфа, молчали при появлении американских военных баз на сопредельной еще вчера нашей территории. Странно, что при таком убеждении ни сотрудник «Известий», ни его собратья не обратились к США со словами укора: «Друзья, что ж вы колошматите то Сербию, то Ирак, а раньше — то Корею, то Вьетнам? Это же „наши“, то есть „ваши“. Стыдно, господа! И еще придумали какие то „страны изгои“. Позор! Вы же не в ХIII веке живете».
КЕДРОВ БОДАЕТСЯ С ДОСТОЕВСКИМ
Замечательную мысль об абсолютном отсутствии в мире «не наших» тов. Кедров подкрепляет так: «Хорошая мать не может любить своих детей выборочно, одних больше, других меньше. Русская интеллигенция никогда не откажется от всемирной любви ко всем народам. (Она их мать? — В. Б.) Об этой любви сказал Достоевский на пушкинских торжествах». Замечательно! Только Достоевский, в отличие от нашего оратора, отродясь не допускал лестной мысли, что русская интеллигенция — «хорошая мать» всех народов мира, и в пушкинской речи говорил главным образом о русском человеке, о русском народе в целом, именно о его всемирной отзывчивости и одновременно — о «сбивчивой и нелепой жизни русского интеллигентного общества, оторванного от народа, от народной силы». Наконец, да, писатель горячо и убежденно призывал тогда к «жизненному воссоединению, к единению всечеловеческому!» Но с 8 июня 1880 года, со дня той речи минуло уже почти 125 лет, а что мы видим? Военные вторжения сильных стран на землю слабых, террористические акты, восстания и бунты, угрозы и проклятия… Так что из попытки ссылкой на Достоевского подкрепить свою великую мысль о торжестве всеобщей любви, к сожалению, пока ничего не получилось.
Но, как ни странно, хотя Кедров уверяет, что с ХIII века в мире кругом одни только «наши», он признает, что иногда случались войны. Мало того, вспоминая недавнее прошлое, пишет: «Уже не в былом вражеском окружении входим мы в цивилизованный мир». Выходит, «не наши» то в цивилизованном мире имелись в количестве, достаточном для окружения великой страны, и вот только теперь вдруг исчезли. Не зашел ли здесь у мыслителя ум за разум?
И вот с каким негодованием пишет он в связи с этим о своей родине: «Со времен Петра вся Россия только и делала, что ишачила на военную машину. Это неизбежно приводило нас к соблазну решать все проблемы только силовыми методами». Именно это и приводило? Не поставлена ли здесь телега впереди лошади? А как поступали другие правители? Если ограничиться только петровским временем, то любопытно узнать у ишачащего в «Известиях» журналиста, например, о том, каким ветром занесло Карла XII во главе многотысячного войска из уютного Стокгольма на землю нынешней Белоруссии, а потом — под Полтаву. Не хотел ли он на чужой земле решить свои проблемы силовым методом? Молчит ишачащий.
600 ТУДА И 30 ОБРАТНО
Слушаем его дальше: «Мы называли победами военные кампании, где погибало до двух третей армии, а священная столица подвергалась полному разграблению и сожжению». Здесь он имеет в виду, но не решается назвать Отечественную войну двенадцатого года. Мы, дескать, должны считать ее не победой, а поражением, поскольку проиграли по очкам: Москва была разграблена и сожжена, а Париж не пострадал. Но ведь есть, дружок, и другие показатели. Вот читаем: «Шли войска Наполеона сначала туда, потом обратно». Словно речь о парадном марше. А на самом то деле двунадесятиязычная армия Наполеона насчитывала 600 тысяч штыков, когда шла «туда», а «обратно» шла уже не армия, а тысяч 30 сброда, которому в дамских шубах и стариковских валенках удалось улизнуть после разгрома на Березине, когда великий полководец бросил их и укатил в Париж. Гениям это можно. А потом не спеша русские и в Париж притопали. Могли бы в отместку за Москву и спалить его, но вместо этого даже от своей доли контрибуции начисто отказались, получив за это прозвище «жандарма Европы».
А в каких же это кампаниях, между прочим, у нас «погибало до двух третей армии»? Ведь в статье нет ни одного примера. Восполним пробел хотя бы в отношении уже упомянутых сражений. 28 сентября 1708 года у деревни Лесная под Могилевом наше войско из 14 тысяч человек под командованием самого Петра потеряли 1100, а корпус Левенгаупта, шедший на соединение с Карлом XII, потерял из 16 тысяч половину. И Левенгаупт явился к своему королю в сущности без войска. Недаром Петр назвал победу при Лесной «матерью Полтавской баталии». А что было под Полтавой?
Тесним мы шведов рать за ратью;
Темнеет слава их знамен,
И бога браней благодатью
Наш каждый шаг запечатлен…
Русских погибло 1345 человек, шведов — 9234. Да еще вместе с кучей генералов в плен попал сам главнокомандующий Реншельд, заменивший короля из за его болезни. А тот со своей больной ногой бежал в коляске и не слышал тоста царя Петра на победном пиру за учителей шведов, давших нам урок под Нарвой за пять лет до этого. Хотя бы два таких примера должны охладить пыл любого клеветника русского оружия, но, увы…
ДВОРОВЫЙ ПЕРА И ГРАФ ИЗЯЩНОЙ СЛОВЕСНОСТИ
Просвещая нас насчет эпохи наполеоновских войн, Кедров, естественно, обратился к Льву Толстому, и вот, говорит, что мы видим в его «Войне и мире»: «Идут русские солдатики, — говорит, — по полям Европы, поют бравые солдатские песни и вдруг затихли. Еще бы не затихнуть: крыши крестьянских домов крыты не соломой, а черепицей, все сияет чистотой, крестьяне одеты нарядно, веселы и румяны. Сравнили солдаты эту жизнь со своей и задумались». Помните рассказ Е.Евтушенко о том, как одна советская девушка, впервые оказавшись за границей, увидела в магазине шестнадцать сортов колбасы и, не успев задуматься, как задумались кедровские солдатики, грохнулась в обморок. Приведенный рассказ — того же пошиба. А уж если изобретенные солдатики действительно задумались, то, я думаю, прежде всего о том, почему крестьяне так нарядно одеты и веселы, когда по их земле идет чужая армия.
Во второй части первого тома «Войны и мира» есть такие строки, которые, как видно, и разбудили фантазию «известинца»: «11 октября 1805 года один из только что пришедших в Браунау (Австрия) пехотных полков, ожидая смотра главнокомандующего, стоял в полумиле от города. Несмотря на нерусскую местность и обстановку (фруктовые сады, черепичные крыши, горы, видневшиеся вдали, на нерусский народ, с любопытством смотревший на солдат), полк имел точно такой же вид, какой имел всякий русский полк, готовившийся к смотру где нибудь в середине России».
Что ж получается? Русские солдаты у Толстого есть, местные крестьяне есть, черепичные крыши есть, а разинутых ртов, выпученных глаз и оторопи, пресекшей солдатскую песню, нет, — это все личный вклад пролетария пера Кедрова в творчество графа изящной словесности Толстого.
Впрочем, дальше есть эпизод, в котором солдаты одной роты на марше поют и даже пляшут: «Барабанщик, сухой и красивый солдат лет сорока, строго оглянул солдат песенников и зажмурился. Потом, убедившись, что все глаза устремлены на него, он как будто осторожно приподнял обеими руками какую то невидимую драгоценную вещь над головой, подержал ее так несколько секунд и вдруг отчаянно бросил ее:
— Ах, вы сени мои, сени!
«Сени новые мои…» — подхватили двадцать голосов, и ложечник, несмотря на тяжесть амуниции, резво выскочил вперед и пошел задом перед ротой, пошевеливая плечами и угрожая кому то ложками…» Да, «весело и бойко» идущая рота пела, а кто и плясал. Где ж тут оторопь? Но вдруг на словах
…И высоко, и далеко
На родиму сторону…
— песня оборвалась. Что, солдаты вдруг увидели черепичные крыши и в восторженном изумлении все таки проглотили языки? Да нет, просто на этом писатель закончил главу, поставил точку. Только и всего. Вот какие фокусы проделывает с Толстым дворовый из газеты «Известия».
В ЗАЩИТУ ОКУДЖАВЫ
Но это для него не предел. Смотрите, что он вытворяет дальше: «После такой пирровой победы (где мы теряли две трети армии, а иных он не знает, их не было. — В.Б.) поднималась неистовая пропагандистская кампания, заставляющая следующие поколения забыть о цене победы. «Значит, нам нужна одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим». Кто же вел эту пропаганду — царское правительство? советская власть? Кому принадлежат приведенные строки? Почему их автор не назван? А потому, что это слова песни к фильму «Белорусский вокзал» режиссера Андрея Смирнова, ставшего ныне свирепым демократом, а написаны они и вовсе кумиром демократов, которому они уже и памятник сгонодобили, — Булатом Окуджавой. И вот, очень часто негодуя по поводу приведенных строк, представляя их чуть ли не важнейшим положением советской военной доктрины, собратья Кедрова никогда не указывают, откуда эта песня и кто ее сочинил.
И дальше утаивая имя автора, конспиратор продолжает: «Вдумывались ли мы в смысл этих слов? „За ценой не постоим“ — значит, не жалеем ни своей, ни чужой жизни. А ведь надо жалеть». Да, жалеть надо. И во время Великой Отечественной Сталин неоднократно давал строгие указания на сей счет или устраивал разносы оплошавшим в этом деле командующим фронтами и армиями, о чем можно прочитать хотя бы в моей недавней книге «За родину! За Сталина!». Правда, говорить о том, что наравне со своей жизнью надо жалеть в бою и чужую, особенно когда сражение идет под стенами твоей столицы или на Волге, — так легко говорить об этом может лишь человек, никогда пороха не нюхавший, а ныне сидящий в кабинете «Известий» с мягкой мебелью и рассуждающий о великом гуманисте Солженицыне. Тем не менее, окружив немцев под Сталинградом, наше командование во избежание напрасного кровопролития с обеих сторон дважды предлагало им добровольную сдачу. И так было во всех последующих окружениях вплоть до берлинского.
Но тут я должен защитить песню, которую так часто пинают олухи демократии. Известно, что у русского грузина Окуджавы были проблемы с русским языком. Он писал, например: «я увидел стог с сеном… пистолет распластался на ковре… ты должен мне большое спасибо вставить… они развлекались то сном, то беседой… тоскливый вой свисал с потолка» и т.п. И неудивительно, что поэт, видимо, не чувствовал, что торговое словцо «цена» не очень то здесь уместно. Лермонтов в своем знаменитом «Бородино» писал, в сущности, о том же. Но как!
Уж мы пойдем ломить стеною,
Уж постоим мы головою
За родину свою…
Что это значит? Да то же самое: за ценой не постоим.
Но в то же время ведь по сюжету фильма это песня некоего отдельного десантного батальона, идущего на боевое задание. Так вы чего ж хотите, кедровый умник, чтобы солдаты шли в бой и напевали что то вроде этого:
Нам нужна победа,
А о цене мы поторгуемся с врагом…
Вы в армии то служили? Присягу принимали? В советской присяге, которую принимали герои этого фильма, были такие слова:
«Я всегда готов по приказу Рабоче Крестьянского Правительства выступить на защиту моей Родины — Союза Советских Социалистических Республик, и, как воин Рабоче Крестьянской Красной Армии, я клянусь защищать ее мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для полной победы над врагом». В сущности говоря, Окуджава написал песню — за что ему наверняка многое было отпущено — в полном соответствии с нашей присягой, но — чуточку неуклюже.
Я не знаю текста нынешней присяги, но надеюсь, там не сказано: «Я всегда готов по приказу Рабоче Касьянского правительства…»
- Зайберт Юлия Андреевна
Зайберт Юлия Андреевна » Вт ноя 18, 2008 9:35 am
РАЗНОСЧИК СМЕРДЯКОВСКОГО БЕШЕНСТВА
Кедров неутомимо продолжает приспосабливать великое имя для оправдания своих смердяковских взглядов: «Лев Толстой после севастопольской кампании пришел к выводу, что зря проливали русскую кровь не только в севастопольской кампании, но и в войне 1812 года». Ну, точно же смердяковщина! Зачем, дескать, было проливать кровь, т.е. сопротивляться вражескому нашествию. Покорили бы культурные французы и англичане некультурных русских, и замечательно было бы! Но где, когда сказал это Толстой? Неизвестно. Ни цитат, ни ссылок у Кедрова и тут нет. Подумал он хотя бы о том, как, почему при такой смердяковской философии Толстой, спустя несколько лет, сел писать грандиозную эпопею о войне 1812 года, где главный герой — русский патриотизм.
В чем дело? Откуда в наше время в стране, пережившей фашистское нашествие, субъекты с такими взглядами? Уж не тогда ли еще, в 92 м году, проникли в «Известия» коровье бешенство или куриный грипп со смердяковским осложнением?
Нет, тут бешенство и смертельная болезнь иного рода, и разносчик их не несчастные буренки, не бедные хохлатки, а нобелевский лауреат Солженицын. Да, это он свихнул мозги кедровым мыслителям своей проповедью бесполезности и даже вредности побед в войне. Помните, он уверял, что ничего страшного, если, напав в 1941 году на СССР, победили бы немецкие фашисты: «Сняли бы мы портрет с усами, повесили бы портрет с усиками. Справляли елку на Новый год, стали бы справлять на Рождество». Только и делов. И привел в пример Швецию: смотрите, как она расцвела после поражения под Полтавой! Будучи хроническим верхоглядом и фальсификатором, он делает вид, будто Полтавская битва — дело недавнего прошлого. А ведь после нее прошло триста лет, и за это время Швеция изведала еще немало поражений, бедствий, утрат, а расцвела то она совсем недавно и главным образом благодаря тому, что многое умно позаимствовала из опыта нашего социализма. Но кедровые шишки подхватили за Солженицыным и пишут статью «Расплата за победы» и голосят: «Победили бы немцы, мы еще и баварское пиво пили бы!» Может, и дали бы тебе немцы глоток перед тем, как отправить в душегубку.
Далее журналист развивает весьма популярную среди кохов и кедровых орехов мысль о России, о русской истории как о «черной дыре», как о ее несуразной исключительной никчемности среди цивилизованных народов: «В Европе любая военная победа, реформа, революция что нибудь да приносила местному населению (так он именует народ. — В.Б.). Расширялись права личности, отдавалась земля крестьянам, оживлялась промышленность. У нас же, что победа, что поражение, что революция, что реформа не оставляют никакого следа. Как жили в «курной избе», так и продолжаем жить в ней».
Господи, ну откуда такие берутся? Ведь не слепой, не глухой, высшее образование имеет и, конечно, гуманитарное. И неужели никогда не слышал он о такой, например, реформе в цивилизованной Англии, в результате которой «овцы съели людей», как говорили сами англичане? Или о такой победе в Германии, которая привела к власти Гитлера? Или о такой революции на его родине, что проложила ей путь в сверхдержавы мира?
КТО ЛИШИЛ ДЕТЕЙ КЕДРОВА ВИТАМИНОВ?
И очень им хоца изобразить своего Учителя продолжателем великих умов. Смотрите: «Солженицын, пройдя сквозь ад Второй мировой войны и сталинских лагерей (помните этот ад? — В.Б.), остался верен идеалам Льва Толстого и Достоевского. А ведь как можно было озлобиться на отдельных людей и на целые народы…» Нет, ни на кого не озлобился, остался ангелом. Прекрасно! Но перед нами не только продолжатель, а и корректировщик великих умов: «…во взглядах Толстого были и крайности и иллюзии, которых у Солженицына уже нет». Исправил классика, превзошел! Но и это не все. «Пусть обвинят меня в мистицизме, — пишет дальше „известинский“ подпевала, — но я верю, что душа Достоевского и Льва Толстого как бы продолжила свою жизнь в судьбе Солженицына. Закалившись в адском пламени XX века, она обрела еще большую духовную мощь». Ну, во первых, у классиков была не одна душа на двоих, а у каждого своя. А кроме того, вы только подумайте: «мощь» Солженицына превосходит «мощь» Толстого и Достоевского, вместе взятых.
Круто! За такие открытия надо не обвинять в мистицизме, а приглашать без очереди и бесплатно в санаторий.
Особенно если принять во внимание еще и то, что в советской истории ему все омерзительно, все наши дела и деяния ему ненавистны. От имени «истинных патриотов» он негодует: «Вечный лозунг большевиков — „Превратим Россию крестьянскую в Россию индустриальную!“ Какое зверство учинили большевики — лишили беднягу удовольствия жить в благоуханной России Николая Второго и тем самым не позволили ему вслед, допустим, за повестью „В овраге“ Чехова или „Деревней“ Бунина взбодрить что нибудь и свое о прелестях деревенской России.
Но тут надо заметить, что приведенный лозунг был вовсе не вечным, а временным, ибо к двадцатилетию советской власти СССР вышел в промышленном отношении на первое место в Европе и на второе в мире, и страна стала индустриально колхозной.
«Мы семьдесят с лишним лет кормили молоха своими жизнями! — вопиет кормилец, каким то образом сохранивший свою жизнь для „Известий“. — Чтобы остановить эту машину смерти, мы отдали государству все свои сбережения, лишили детей витаминов». Тут у оратора ум опять зашел за разум: во первых, свои сбережения он не отдал, а у него их принудительно отобрали, и сделал это не «советский молох», а «машина смерти» под названием Гайдар, эта же «машина», а не большевики, лишила кедровых детишек витаминов.
«Хватит гигантов и новостроек!» — снова взывает мыслитель. Но снова невпопад! Никаких гигантов и новостроек давно уже и нет, они закончились с советской эпохой. Если, конечно, не считать новые дворцы для богачей.
А дальше уже просто приступ бешенства из за того, что на площади наших городов выходят люди «все с теми же красными флагами, с портретами Сталина, с эмблемой серпа и молота, весьма похожей на свастику». Это уж, как говорится, в глазах струя… Привет от Новодворской!
И что же в итоге? А вот: «Прислушаемся же наконец к Солженицыну!» К нему не прислушались даже два умнейших человека страны — Ельцин и Путин, с которыми он душевно чаевничал. С какой же стати прислушиваться другим?
ЧЕРНОДЫРЦЫ ПРОДОЛЖАЮТ ЗВЕРСТВОВАТЬ
И вот с такой то кедровой шишкой тогда в 92 м году и решила побеседовать мадам Светлова, приехавшая, как уже сказано, чтобы найти в Подмосковье жилье для семьи титана: «А.И. не может и не хочет жить в городе. Нужно искать что то за городом. Я в глубокой растерянности. Купить дом — для меня задача очень трудная». И побеседовала Н.Светлова с шишкой не один раз, а дважды и обстоятельно — уж так совпали их взгляды и чувства, так они понравились друг другу.
Прежде всего следует отметить такое кардинальное изречение мадам: «Население все еще очень плохо представляет глубину и масштабы зверств коммунистического режима. Некоторые все еще думают, что это лишь отдельные мрачные эпизоды великого и правого дела, и никак не могут понять, что только зверства и были». За такую поддержку темы «черной дыры» Кедров, поди, был готов расцеловать заморскую собеседницу. А уж как, думаю, ликовала та же Новодворская!..
Дескать, вот ведь до чего тупое население, а! Уж сколько лет ее любезный супруг из кожи лезет, объясняя всему миру, что при коммунистах ничего, абсолютно ничего, кроме зверств, не было и быть не могло, а они, болваны, не понимают!
Не соображают, что разгром трех походов Антанты и вышибон с родной земли цивилизованных англичан да куртуазных французов, свободолюбивых американцев да улыбчивых японцев вместе с их содержанками — Деникиным да Красновым, Колчаком да Врагнелем, — было не чем иным, как высшей категории зверством коммунистов! Как и победа над немецким фашизмом — ведь сколько бедненьких оккупантов наколошматили! А можно было просто попросить их вежливо, и они — ведь европейцы же! соплеменники Гете! — они от Москвы, от Сталинграда ушли бы восвояси. Так нет, погнали несчастных до самого Берлина, и еще там били, мордовали зверюги…
Неспособно это безмозглое быдло сообразить, что превращение в кратчайшие сроки отсталой страны в великую сверхдержаву — это тоже сверхзверство коммунистов.
Они ликвидировали безграмотность, открыли народу доступ к высотам культуры, науки, творчества да еще создали лучшую в мире систему медицинского обслуживания, а в школьном деле дошли до обязательного для всех среднего образования — какое людоедство! Взять хотя бы драгоценного супруга. В 1952 году у него в животе объявилась какая то опухоль. Его немедленно оперировали, удалили что то и через две недели он был здоров. И это где? В лагере, в неволе. Вот какая медицина, какие врачи были у нас даже там! Да, но ведь при этом резали ножом по живому телу — разве это не зверство! А потом, живя в Казахстане, в поселке Кок Терек, Солженицын опять занедужил. И вот несколько лет он регулярно ездил в Ташкент, в онкологический институт, где его снова обследуют, лечат, пестуют… И он не платит за это ни копейки. Ни ни! Каков итог? Спустя чуть не полвека супруга констатирует: «Его здоровье почти чудесное, и работоспособность очень высока. Работает 14 часов ежедневно, это почти двойной рабочий день. И так уже много лет. Стало быть, здоровье позволяет». Но в чем же хоть тут коммунистическое зверство, мадам? Не удивлюсь, если она ответит: «Да как же! Проклятые коммуняки вынуждали человека ездить в Ташкент, в другую республику. Уж не могли зверюги создать онкологический центр в поселке Кок Терек, чтобы Саня мог туда пешочком ходить».
А сколько перетерпела мадам сама от коммунистов! Бесплатно получила высшее образование, бесплатно имела квартиру, ничего не заплатила за пятидесятилетнего чужого мужа, ни копейки не взяли с нее за трехразовое пребывание в родильных домах ни в 70 м, ни в 72 м, ни в 73 м годах и даже за границу выслали за государственный счет… На такое зверство способны только коммунисты!
ЗА ЧТО СОЛЖЕНИЦЫН ПОЛУЧИЛ ДАЧУ КГБ
Мадам делится радостью с собеседником по поводу того, что этот зверский «коммунизм рухнул!». Но тут же остерегает: «Не в том смысле, что его больше нет на нашей земле. Он рухнул как идея, как строй, но как реальный образ жизни огромного числа людей, он, конечно, будет еще долго… Однако будет легче, чем раньше… Мы все таки выбираемся из бездны». Ах, как ошиблась супруга титана! Идея то жива. Как можно убить идею? Она в головах и сердцах. А рухнул то именно «реальный образ жизни» с его бесплатными квартирами, образованием, медициной, с твердой уверенностью в завтрашнем дне, постоянным ростом населения, как и благосостояния его, с чувством безопасности и другими замечательными, невиданными в мире общественными благами, что в итоге вызывало у «населения» гордость за свою страну. Вот недавно президент Путин был в Ленинграде на праздновании 60 летия ликвидации блокады и встречался там с ветеранами. Так одна старушка, увешанная орденами, взмолилась: «Верните нам хотя бы советскую медицину!» Но ничего он сделать не может…
Теперь вместо перечисленных благ все видят на улицах нищих, бездомных, в стране свирепствуют такие болезни вплоть до сибирской язвы, о которых давно уже забыли, больше десяти лет идет вымирание народа, повсеместно царят ложь, обдираловка, похабщина… Такой писатель, как Ерофеев, может ляпнуть по телевидению на всю страну: «Идите вы в зопу!» — а такой эстрадник, как Борис Моисеев, свою голую зопу показывает Галине Вишневской по тому же телевидению. И никто не смеет их вышвырнуть или хотя бы врезать по вывеске. Это и есть, мадам, не что иное, как погружение в бездну, в которой, оказывается, вам «легче, чем раньше». Но если, например, у Александра Исаевича, не дай бог, опять объявится где то опухоль или трещина, то готовьте кругленькую сумму для лечения. Это для таких, как вы, конечно, не проблема, но все же…. А во что вам, кстати, обошлось учение трех сыночков в США?
Но мадам продолжала ликовать: «Теперь нет тотального владения телом и душой граждан!» Поскольку, мол, уже нет коммунистов, которые тотально владели телами и душами всех, в том числе и моим прекрасным телом, и моей возвышенной душой.
Да еще добавила: «Буквального подавления властью уже нет!» Судя по всему, она была уверена, что «буквального» нет и не будет. И то сказать, откуда взяться, если, принявший ее президент «был очень гостеприимен, живо пересказал свой телефонный разговор с А.И. Подтвердил, что двери для возвращения А.И. открыты». Мало того, мадам пришла к выводу, что «Борис Николаевич озабочен положением в стране, сердце у него болит…». Какое большое и чувствительное сердце…
Это было сказано в июле 92 го года. А всего через год с небольшим сей гостеприимный и болящий сердцем за страну кремлевский выкормыш прибег к такому виду «буквального подавления», что после этого мадам пророчица должна бы замолчать навсегда, — он расстрелял парламент и сотни, если не тысячи своих сограждан. Супруг искательницы загородного дома оправдал кровавую бойню: «Закономерный и естественный шаг». Вероятно, именно после этого для титана нашелся подходящий загородный дом. Говорят, это бывшая дача Кагановича, а позже — председателя КГБ генерала И.А. Серова. Для лагерного сексота Ветрова более заслуженного обиталища и не сыскать. Но все таки по своей всегдашней бдительности Солженицын еще два года сидел за океаном, выжидал, высматривал, принюхивался… Интересно, не являются ли по ночам владельцам перестроенного дома тени его прежних обитателей…
Кедров неутомимо продолжает приспосабливать великое имя для оправдания своих смердяковских взглядов: «Лев Толстой после севастопольской кампании пришел к выводу, что зря проливали русскую кровь не только в севастопольской кампании, но и в войне 1812 года». Ну, точно же смердяковщина! Зачем, дескать, было проливать кровь, т.е. сопротивляться вражескому нашествию. Покорили бы культурные французы и англичане некультурных русских, и замечательно было бы! Но где, когда сказал это Толстой? Неизвестно. Ни цитат, ни ссылок у Кедрова и тут нет. Подумал он хотя бы о том, как, почему при такой смердяковской философии Толстой, спустя несколько лет, сел писать грандиозную эпопею о войне 1812 года, где главный герой — русский патриотизм.
В чем дело? Откуда в наше время в стране, пережившей фашистское нашествие, субъекты с такими взглядами? Уж не тогда ли еще, в 92 м году, проникли в «Известия» коровье бешенство или куриный грипп со смердяковским осложнением?
Нет, тут бешенство и смертельная болезнь иного рода, и разносчик их не несчастные буренки, не бедные хохлатки, а нобелевский лауреат Солженицын. Да, это он свихнул мозги кедровым мыслителям своей проповедью бесполезности и даже вредности побед в войне. Помните, он уверял, что ничего страшного, если, напав в 1941 году на СССР, победили бы немецкие фашисты: «Сняли бы мы портрет с усами, повесили бы портрет с усиками. Справляли елку на Новый год, стали бы справлять на Рождество». Только и делов. И привел в пример Швецию: смотрите, как она расцвела после поражения под Полтавой! Будучи хроническим верхоглядом и фальсификатором, он делает вид, будто Полтавская битва — дело недавнего прошлого. А ведь после нее прошло триста лет, и за это время Швеция изведала еще немало поражений, бедствий, утрат, а расцвела то она совсем недавно и главным образом благодаря тому, что многое умно позаимствовала из опыта нашего социализма. Но кедровые шишки подхватили за Солженицыным и пишут статью «Расплата за победы» и голосят: «Победили бы немцы, мы еще и баварское пиво пили бы!» Может, и дали бы тебе немцы глоток перед тем, как отправить в душегубку.
Далее журналист развивает весьма популярную среди кохов и кедровых орехов мысль о России, о русской истории как о «черной дыре», как о ее несуразной исключительной никчемности среди цивилизованных народов: «В Европе любая военная победа, реформа, революция что нибудь да приносила местному населению (так он именует народ. — В.Б.). Расширялись права личности, отдавалась земля крестьянам, оживлялась промышленность. У нас же, что победа, что поражение, что революция, что реформа не оставляют никакого следа. Как жили в «курной избе», так и продолжаем жить в ней».
Господи, ну откуда такие берутся? Ведь не слепой, не глухой, высшее образование имеет и, конечно, гуманитарное. И неужели никогда не слышал он о такой, например, реформе в цивилизованной Англии, в результате которой «овцы съели людей», как говорили сами англичане? Или о такой победе в Германии, которая привела к власти Гитлера? Или о такой революции на его родине, что проложила ей путь в сверхдержавы мира?
КТО ЛИШИЛ ДЕТЕЙ КЕДРОВА ВИТАМИНОВ?
И очень им хоца изобразить своего Учителя продолжателем великих умов. Смотрите: «Солженицын, пройдя сквозь ад Второй мировой войны и сталинских лагерей (помните этот ад? — В.Б.), остался верен идеалам Льва Толстого и Достоевского. А ведь как можно было озлобиться на отдельных людей и на целые народы…» Нет, ни на кого не озлобился, остался ангелом. Прекрасно! Но перед нами не только продолжатель, а и корректировщик великих умов: «…во взглядах Толстого были и крайности и иллюзии, которых у Солженицына уже нет». Исправил классика, превзошел! Но и это не все. «Пусть обвинят меня в мистицизме, — пишет дальше „известинский“ подпевала, — но я верю, что душа Достоевского и Льва Толстого как бы продолжила свою жизнь в судьбе Солженицына. Закалившись в адском пламени XX века, она обрела еще большую духовную мощь». Ну, во первых, у классиков была не одна душа на двоих, а у каждого своя. А кроме того, вы только подумайте: «мощь» Солженицына превосходит «мощь» Толстого и Достоевского, вместе взятых.
Круто! За такие открытия надо не обвинять в мистицизме, а приглашать без очереди и бесплатно в санаторий.
Особенно если принять во внимание еще и то, что в советской истории ему все омерзительно, все наши дела и деяния ему ненавистны. От имени «истинных патриотов» он негодует: «Вечный лозунг большевиков — „Превратим Россию крестьянскую в Россию индустриальную!“ Какое зверство учинили большевики — лишили беднягу удовольствия жить в благоуханной России Николая Второго и тем самым не позволили ему вслед, допустим, за повестью „В овраге“ Чехова или „Деревней“ Бунина взбодрить что нибудь и свое о прелестях деревенской России.
Но тут надо заметить, что приведенный лозунг был вовсе не вечным, а временным, ибо к двадцатилетию советской власти СССР вышел в промышленном отношении на первое место в Европе и на второе в мире, и страна стала индустриально колхозной.
«Мы семьдесят с лишним лет кормили молоха своими жизнями! — вопиет кормилец, каким то образом сохранивший свою жизнь для „Известий“. — Чтобы остановить эту машину смерти, мы отдали государству все свои сбережения, лишили детей витаминов». Тут у оратора ум опять зашел за разум: во первых, свои сбережения он не отдал, а у него их принудительно отобрали, и сделал это не «советский молох», а «машина смерти» под названием Гайдар, эта же «машина», а не большевики, лишила кедровых детишек витаминов.
«Хватит гигантов и новостроек!» — снова взывает мыслитель. Но снова невпопад! Никаких гигантов и новостроек давно уже и нет, они закончились с советской эпохой. Если, конечно, не считать новые дворцы для богачей.
А дальше уже просто приступ бешенства из за того, что на площади наших городов выходят люди «все с теми же красными флагами, с портретами Сталина, с эмблемой серпа и молота, весьма похожей на свастику». Это уж, как говорится, в глазах струя… Привет от Новодворской!
И что же в итоге? А вот: «Прислушаемся же наконец к Солженицыну!» К нему не прислушались даже два умнейших человека страны — Ельцин и Путин, с которыми он душевно чаевничал. С какой же стати прислушиваться другим?
ЧЕРНОДЫРЦЫ ПРОДОЛЖАЮТ ЗВЕРСТВОВАТЬ
И вот с такой то кедровой шишкой тогда в 92 м году и решила побеседовать мадам Светлова, приехавшая, как уже сказано, чтобы найти в Подмосковье жилье для семьи титана: «А.И. не может и не хочет жить в городе. Нужно искать что то за городом. Я в глубокой растерянности. Купить дом — для меня задача очень трудная». И побеседовала Н.Светлова с шишкой не один раз, а дважды и обстоятельно — уж так совпали их взгляды и чувства, так они понравились друг другу.
Прежде всего следует отметить такое кардинальное изречение мадам: «Население все еще очень плохо представляет глубину и масштабы зверств коммунистического режима. Некоторые все еще думают, что это лишь отдельные мрачные эпизоды великого и правого дела, и никак не могут понять, что только зверства и были». За такую поддержку темы «черной дыры» Кедров, поди, был готов расцеловать заморскую собеседницу. А уж как, думаю, ликовала та же Новодворская!..
Дескать, вот ведь до чего тупое население, а! Уж сколько лет ее любезный супруг из кожи лезет, объясняя всему миру, что при коммунистах ничего, абсолютно ничего, кроме зверств, не было и быть не могло, а они, болваны, не понимают!
Не соображают, что разгром трех походов Антанты и вышибон с родной земли цивилизованных англичан да куртуазных французов, свободолюбивых американцев да улыбчивых японцев вместе с их содержанками — Деникиным да Красновым, Колчаком да Врагнелем, — было не чем иным, как высшей категории зверством коммунистов! Как и победа над немецким фашизмом — ведь сколько бедненьких оккупантов наколошматили! А можно было просто попросить их вежливо, и они — ведь европейцы же! соплеменники Гете! — они от Москвы, от Сталинграда ушли бы восвояси. Так нет, погнали несчастных до самого Берлина, и еще там били, мордовали зверюги…
Неспособно это безмозглое быдло сообразить, что превращение в кратчайшие сроки отсталой страны в великую сверхдержаву — это тоже сверхзверство коммунистов.
Они ликвидировали безграмотность, открыли народу доступ к высотам культуры, науки, творчества да еще создали лучшую в мире систему медицинского обслуживания, а в школьном деле дошли до обязательного для всех среднего образования — какое людоедство! Взять хотя бы драгоценного супруга. В 1952 году у него в животе объявилась какая то опухоль. Его немедленно оперировали, удалили что то и через две недели он был здоров. И это где? В лагере, в неволе. Вот какая медицина, какие врачи были у нас даже там! Да, но ведь при этом резали ножом по живому телу — разве это не зверство! А потом, живя в Казахстане, в поселке Кок Терек, Солженицын опять занедужил. И вот несколько лет он регулярно ездил в Ташкент, в онкологический институт, где его снова обследуют, лечат, пестуют… И он не платит за это ни копейки. Ни ни! Каков итог? Спустя чуть не полвека супруга констатирует: «Его здоровье почти чудесное, и работоспособность очень высока. Работает 14 часов ежедневно, это почти двойной рабочий день. И так уже много лет. Стало быть, здоровье позволяет». Но в чем же хоть тут коммунистическое зверство, мадам? Не удивлюсь, если она ответит: «Да как же! Проклятые коммуняки вынуждали человека ездить в Ташкент, в другую республику. Уж не могли зверюги создать онкологический центр в поселке Кок Терек, чтобы Саня мог туда пешочком ходить».
А сколько перетерпела мадам сама от коммунистов! Бесплатно получила высшее образование, бесплатно имела квартиру, ничего не заплатила за пятидесятилетнего чужого мужа, ни копейки не взяли с нее за трехразовое пребывание в родильных домах ни в 70 м, ни в 72 м, ни в 73 м годах и даже за границу выслали за государственный счет… На такое зверство способны только коммунисты!
ЗА ЧТО СОЛЖЕНИЦЫН ПОЛУЧИЛ ДАЧУ КГБ
Мадам делится радостью с собеседником по поводу того, что этот зверский «коммунизм рухнул!». Но тут же остерегает: «Не в том смысле, что его больше нет на нашей земле. Он рухнул как идея, как строй, но как реальный образ жизни огромного числа людей, он, конечно, будет еще долго… Однако будет легче, чем раньше… Мы все таки выбираемся из бездны». Ах, как ошиблась супруга титана! Идея то жива. Как можно убить идею? Она в головах и сердцах. А рухнул то именно «реальный образ жизни» с его бесплатными квартирами, образованием, медициной, с твердой уверенностью в завтрашнем дне, постоянным ростом населения, как и благосостояния его, с чувством безопасности и другими замечательными, невиданными в мире общественными благами, что в итоге вызывало у «населения» гордость за свою страну. Вот недавно президент Путин был в Ленинграде на праздновании 60 летия ликвидации блокады и встречался там с ветеранами. Так одна старушка, увешанная орденами, взмолилась: «Верните нам хотя бы советскую медицину!» Но ничего он сделать не может…
Теперь вместо перечисленных благ все видят на улицах нищих, бездомных, в стране свирепствуют такие болезни вплоть до сибирской язвы, о которых давно уже забыли, больше десяти лет идет вымирание народа, повсеместно царят ложь, обдираловка, похабщина… Такой писатель, как Ерофеев, может ляпнуть по телевидению на всю страну: «Идите вы в зопу!» — а такой эстрадник, как Борис Моисеев, свою голую зопу показывает Галине Вишневской по тому же телевидению. И никто не смеет их вышвырнуть или хотя бы врезать по вывеске. Это и есть, мадам, не что иное, как погружение в бездну, в которой, оказывается, вам «легче, чем раньше». Но если, например, у Александра Исаевича, не дай бог, опять объявится где то опухоль или трещина, то готовьте кругленькую сумму для лечения. Это для таких, как вы, конечно, не проблема, но все же…. А во что вам, кстати, обошлось учение трех сыночков в США?
Но мадам продолжала ликовать: «Теперь нет тотального владения телом и душой граждан!» Поскольку, мол, уже нет коммунистов, которые тотально владели телами и душами всех, в том числе и моим прекрасным телом, и моей возвышенной душой.
Да еще добавила: «Буквального подавления властью уже нет!» Судя по всему, она была уверена, что «буквального» нет и не будет. И то сказать, откуда взяться, если, принявший ее президент «был очень гостеприимен, живо пересказал свой телефонный разговор с А.И. Подтвердил, что двери для возвращения А.И. открыты». Мало того, мадам пришла к выводу, что «Борис Николаевич озабочен положением в стране, сердце у него болит…». Какое большое и чувствительное сердце…
Это было сказано в июле 92 го года. А всего через год с небольшим сей гостеприимный и болящий сердцем за страну кремлевский выкормыш прибег к такому виду «буквального подавления», что после этого мадам пророчица должна бы замолчать навсегда, — он расстрелял парламент и сотни, если не тысячи своих сограждан. Супруг искательницы загородного дома оправдал кровавую бойню: «Закономерный и естественный шаг». Вероятно, именно после этого для титана нашелся подходящий загородный дом. Говорят, это бывшая дача Кагановича, а позже — председателя КГБ генерала И.А. Серова. Для лагерного сексота Ветрова более заслуженного обиталища и не сыскать. Но все таки по своей всегдашней бдительности Солженицын еще два года сидел за океаном, выжидал, высматривал, принюхивался… Интересно, не являются ли по ночам владельцам перестроенного дома тени его прежних обитателей…
- Зайберт Юлия Андреевна
Зайберт Юлия Андреевна » Вт ноя 18, 2008 9:37 am
ЛЮБОВЬ С НОЖОМ ЗА ГОЛЕНИЩЕМ
Много интересного узнали мы из беседы о самом великом супруге. Например, оказывается, все три тома «Войны и мира» он одолел в десять лет «и с того момента был захвачен толстовской композицией…». Кто из вас, читатели, знал в десять лет, что такое композиция романа, отзовитесь. Правда, в октябре 47 го года, когда ему было 29 лет, будущий титан писал из лагеря своей первой жене Наталье Решетовской: «Посасываю потихоньку третий том „Войны и мира“ и вместе с ним твою шоколадку». И — ни слова о композиции. Странно…
В ответ на вопрос, есть ли у ее супруга любимые поэты, Светлова пропела серенаду: «Солнечно любимый им поэт, всегда присутствующий в его жизни на всех уровнях — и в творческих, и бытовых, каких угодно, просто не выходящий из его жизни, как разлитая, все пронизывающая субстанция, — это Пушкин… Живой Пушкин поэт, пушкинское начало, пушкинское мироощущение — это то, рядом с чем, в лучах чего, в химии чего А.И. ощущает себя счастливым».
Странно, очень странно. Если, допустим, Достоевский любил Пушкина, так это все видят: имя поэта не раз и не два встречается в его произведениях, он много стихотворений знал наизусть и любил их читать вслух, причем, читая «Пророк», бледнел и от волнения иногда не мог дочитать, наконец, чего стоит знаменитая «Пушкинская речь», произнесенная по случаю открытия памятника поэту… Вот уж действительно «все пронизывающая субстанция». А тут? Где, когда Солженицын добром вспомнил о Пушкине? Может быть, Светлова имеет в виду строчку, шулерски вырванную из пушкинской «Деревни», с помощью чего ее супруг пытался доказать, как замечательно жили в России крепостные крестьяне? А как понимать его прокурорское обвинение Пушкина в том, что, дескать, в поэме «Цыганы» он «похваливал блатное начало»? Наконец, Солженицын однажды заявил, что «у Пушкина можно гораздо больше почерпнуть, чем у Евтушенко», — уж не это ли великая похвала солнечно любимому поэту?
Правда, тут же Светлова заявила: «Но самый любимый его писатель, кого с юности и по сегодня А. И. ощущает своим старшим братом, — это Михаил Булгаков». Вдвойне странно. Во первых, так кто же «самый» — Пушкин или Булгаков? Во вторых, почему же о «Белой гвардии» презрительно бросил: «Поддался неверному чувству…» А когда журнал «Москва» впервые напечатал роман «Мастер и Маргарита», Солженицын прямо таки взбеленился и обозвал сотрудников журнала мерзким словом «трупоеды». О самом романе отозвался с отвращением: «Распутное увлечение нечистой силой… Евангельская история, как будто глазами Сатаны увиденная». Ничего себе комплименты старшему братцу…
ПУШКИН И ВЫШИБАЛА
Тут уместно вспомнить, как жена нахваливает «энергию, плотность и взрывную силу» языка своего мужа. Примеров почему то не приводит, а ведь их сколько угодно. Вот, допустим, с какой энергией навешивает он имеющие явно взрывную силу плотные ярлыки на живых и мертвых советских писателей: «деревянное сердце», «догматический лоб», «ископаемый догматик», «видный мракобес», «главный душитель литературы», «вышибала», «авантюрист». Какая энергия! Так это и есть «пушкинское мироощущение»?
Еще? Полюбуйтесь: «лысый, изворотливый, бесстыдный», «дряхлый губошлеп», «ничтожный и вкрадчивый», «трусливый шкодник», «склизкий, мутно угодливый», «о, этот жирный! ведь не подавится», «морда», «ряшка», «мурло», «лицо, подобное пухлому заду». Какая плотность мысли и чувства! И мадам видит здесь «солнечное пушкинское начало»?
Еще: «гадливо встретиться с ним», «слюнтяй и трепач», «жердяй и заика», «проходимец», «эта шайка», «их лилипутское мычание», «карлик с посадкой головы, как у жабы», «дышло тебе в глотку! окочурься, гад!». И явленную здесь «взрывную силу» нам следует считать «пушкинской субстанцией»?
А сколько энергичных ярлыков позаимствовано из мира зоологии: «кот», «отъевшаяся лиса», «сукин сын», «хваткий волк», «широкочелюстной хамелеон», «яростный кабан», «разъяренный скорпион», «пьявистый змей». Рядом с таким непотребством голая зопа Моисеева по телевидению выглядит милой шуткой. Да ведь отсюда то все и пошло…
Приведя часть этого болезненно мизантропического перечня, Михаил Лобанов воскликнул: «И это пишет человек, считающий себя художником и христианином!» А Светлова еще и уверена в том, что автор этих непристойностей, адресованных конкретным лицам, может быть «объединяющей силой». Или она не читала чудную книжечку «Бодался теленок с дубом», откуда все это взято? Правильно сказал Виктор Розов: «Дуб то здесь сам автор, а власть — поистине теленок». Я уточнил бы: автор — дикарь с дубьем, а теленок уж до того беспомощен, что хоть плачь.
Думаю, что сам Солженицын не виноват в навязанной ему любви к Пушкину и Булгакову. Просто мадам Светлова прослышала, что ныне существует некий «джентльменский набор» любимых писателей, без которого в литературной среде нельзя показаться: Пастернак, Мандельштам, Ахматова, Цветаева, Булгаков, ну и, конечно, Пушкин. Вот она и объявила, что ее великий супруг без этого примерного набора тоже не может жить.
БИОГРАФИЮ КЛАССИКА НАДО ЗНАТЬ ВСЕМ, СУПРУГЕ — ОСОБЕННО
Наконец то мы добрались до недавнего интервью Н. Светловой в «Родимой газете», которую прислал мне о. Михаил.
Здесь мое внимание привлекли два места. Отвечая на вопрос «Есть ли система чтения у Солженицына?», Светлова сказала: «Систему выделить затрудняюсь. У некоторых писателей он читает произведения всех периодов жизни, а у некоторых, например, у Леонида Леонова, его интересовал именно „Вор“. Очень любопытно! Это первое.
А второе вот это: «Многое он читает как бы вдогонку собственной жизни. В юности читал беспрерывно, но затем попал на фронт еще совсем молодым человеком… воевал всю войну… потом — лагерь, ссылка…» Так что пришлось «нагонять то, что из за диких условий жизни было пропущено». Дикие условия? Тут есть о чем подумать…
Начать хотя бы с того, что на фронт Солженицын попал хотя и молодым, но не совсем и гораздо старше других: ему было почти 25 годочков, за плечами — Ростовский университет и два курса московского ИФЛИ, работа в школе да еще военное училище. Я, например, как и миллионы моих сверстников, оказались на фронте в 18 лет, почти сразу после окончания школы, т.е. лет на семь моложе Александра Исаевича, и за плечами — почти ничего, кроме десятилетки.
Во вторых, воевал он отнюдь не «всю войну», которая "длилась почти четыре года, а меньше двух лет: первые то два года, самые страшные, с их отступлениями, окружениями, с приказом «Ни шагу назад!», с рывком, наконец, вперед, — эти два годочка Александр Исаевич благополучно прожил в глубоком тылу: сперва преподавал школьникам астрономию в Морозовске недалеко от родного Ростова; потом, будучи призван в армию, служит в Приволжском военном округе подсобным рабочим на конюшне обозно гужевого батальона; после этого — Кострома, военное училище, его окончание и долгая формировка дивизиона в Саранске; и вот лишь теперь — фронт, батарея звуковой разведки. Это — май 1943 года. Через несколько месяцев Солженицын каким то образом получает отпуск и приезжает в Ростов. А в мае 44 го к нему в землянку ординарец доставил из Ростова любящую супругу Наталью Решетовскую. Об этом последнем любопытном факте биографы писателя как русские (например, Виктор Чалмаев и Петр Паламарчук), так и зарубежные (например, француз Жорж Нива) почему то стеснительно умалчивают.
НА ФРОНТЕ ИЛИ В ДОМЕ ТВОРЧЕСТВА?
А условия на фронте были у Солженицына такие, как уже отмечалось, что он там не только много читал, но еще больше писал. Н. Решетовская вспоминала о своем гостеваний там у мужа: «Мы с Саней гуляли, разговаривали, читали». Известно даже, что именно он читал: «Жизнь Матвея Кожемякина» Горького, книгу об академике Павлове, в журналах — пьесу А. Крона «Глубокая разведка», «Василия Теркина» Твардовского… Двум последним авторам хотел даже написать: первому — «приветственное письмо», второму — «одобрительное письмо».
Побывавший у него на батарее школьный друг К. Виткевич писал 9 июля 43 го года Решетовской в Ростов: «Саня сильно поправился. Все пишет всякие турусы на колесах и рассылает на рецензии». Что за турусы? Это, как пишет Решетовская, рассказы и повести «Лейтенант», «В городе М.», «Письмо № 254», «Заграничная командировка», «Речные стрелочники», «Фруктовый сад», «Женская повесть», «Шестой курс», «Николаевские», да еще стихи, да еще 248 писем одной только жене и неизвестно сколько другим родственникам, друзьям, знакомым, а писать коротко Александр Исаевич не любит и не умеет… Так что — целое собрание сочинений, включая два три тома писем! А куда рассылал свои сочинения? Константину Федину, Борису Лавреневу, профессору Тимофееву Леониду Ивановичу, школьной подруге Лидии Ежерец для продвижения. Между прочим, двое последних были моими преподавателями в Литературном институте. Лавренев прислал ответ герою фронтовику. Вот так то обстояло дело на фронте.
ЛЕНИНКА И БЕТХОВЕН НА СЛУЖБЕ У ГУЛАГа
А в заключении? Тут уж свидетельствует сам Александр Исаевич. Вот арестовали его, доставили в Москву, и оказался он в Лубянской тюрьме. И свидетельствует: «Библиотека Лубянки — ее украшение… Диво: раз в десять дней придя забрать книги, библиотекарша выслушивает наши заказы!.. Книги приходят. Их приносят столько, сколько в камере людей. Многолюдные камеры выигрывают» («Архипелаг», т. 1, с. 221). Что же Солженицын читает? Замятина, Пильняка, Пантелеймона Романова, Мережковского (там же, с. 222)… Этих авторов и на воле то сыскать тогда было трудно. А в спецтюрьме № 1, в «шарашке», где Солженицын просидел большую часть срока за письменным столом, книги можно было заказывать аж в Ленинке, в главной библиотеке страны. Кроме того, заключенные могли получать книги и от родственников. Так, тетя Нина прислала будущему гению два тома «Физической химии» Бродского, тетя Вероника — четыре тома Даля, жена слала шоколад (в каких количествах, неизвестно. Возможно, что бочками)…
«Здесь, — вспоминала Решетовская о „шарашке“, — в полной мере открылся ему Достоевский. Он обращает мое внимание на Ал.К. Толстого, Тютчева, Фета, Майкова, Полонского, Блока. „Ведь ты их не знаешь“, — пишет он мне и тут же добавляет: „Я тоже, к стыду своему“. (И не узнал бы, если не посадили бы. — В.Б.)
С увлечением читает он Анатоля Франса, — продолжает Решетовская, — восторгается книгами Ильфа и Петрова «12 стульев» и «Золотой теленок», зачисляя авторов «в прямые наследники Гоголя и Чехова». Регулярно читает Даля…» Так что за годы на фронте и в лагере Солженицын необычайно обогатил и расширил свои литературные познания. А простодушная Светлова, видимо, по его рассказам уверяет: «Читать было некогда и достать желанные книги негде». Вот Достоевскому действительно достать было негде, и все годы каторги он не держал в руках ни одной книги, кроме Библии. Приходится сделать досадный для мадам вывод: Наталья Алексеевна знала биографию своего мужа лучше, чем знает она, пытаясь «приукрасить» ее, биографию то, путем приписки не имевших место трудностей и ограничений. К слову сказать, сам то Солженицын после того, как его уличили в «приписках» и умолчаниях, давно оставил это нехорошее, особенно в его возрасте, занятие, а вот жена, подишь ты, такой разгон взяла, что никак остановиться не может.
Но литературой духовная пища завтрашнего пророка в заключении не ограничивалась, сколь ни была она обильна. А музыка! «Пользуясь возможностью слушать радио, — пишет Решетовская, — Саня начинает усиленно пополнять свое знакомство с музыкой». После отбоя надевал наушники и слушал многие вещи (они перечисляются) Бетховена, Шумана, Чайковского, Скрябина, Рахманинова, Хачатуряна… (стр. 81). Слушал и передачи «Театр у микрофона», например, мхатовский спектакль «Царь Федор Иоаннович». Ведь тогдашнее радио не имело ничего общего с нынешним швыдковским убожеством и похабщиной. Так что можно сказать, что в заключении Солженицыну удалось закончить ИФЛИ (Институт философии, литературы и истории), в котором он проучился лишь два года. Но мало того, пророка всегда тянуло на сцену. Пытался даже поступить в театр Юрия Завадского, когда он гастролировал в Ростове. Но, слава богу, Юрию Александровичу удалось отбить натиск и тем самым уберечь советский театр. Зато в лагере Солженицын развернулся! Был непременным участником всех концертов художественной самодеятельности. Особенно любил читать монолог Чацкого:
Бегу — не оглянусь. Иду искать по свету,
Где оскорбленному есть чувству уголок…
Карету мне! Карету!..
В карете он увез бы собрание своих сочинений, но, увы, карету никто не подавал…
Приняв во внимание все сказанное, только и можно оценить, чего стоят слова Солженицына, произнесенные в 70 м году в стокгольмской ратуше: «На эту кафедру, с которой прочитывается Нобелевская лекция, я поднялся не по трем четырем примощенным ступенькам, но по сотням или даже тысячам их — обрывистым, обмерзлым из тьмы и холода, где было мне суждено уцелеть…» А не ближе ли к правде была бы картина такая: вот идет он, сексот Ветров, поднявшись от лагерного канцелярского стола, а в одной руке у него — четыре тома Даля, в другой — два тома «Физической химии» Бродского да чемоданчик со своими рассказами, повестями, пьесами, стихами, за спиной приторочен радиоприемник, а за щекой — шоколадка…
После всего этого нельзя не изумиться: перед нами, можно сказать, с молодых лет неистовый книгочей, страстный меломан, эрудит, и вдруг — «вышибала», «душитель литературы», «дышло тебе в глотку! окочурься, гад!». Уж не говорю о том, что он употребляет слова, смысла коих не понимает. Вот классики пошли: надо «ничком», а он пишет «навзничь»… Впрочем, читайте об этом в книге выше. Объясняется сей феномен старинной поговоркой: не в коня корм.
А к Н.Д. Светловой не будем так уж строги, ибо в биографии ее мужа трудно разобраться даже родной жене: ведь он в рассказах о всей своей жизни, начиная с детства, то пускает нам пыль в глаза, то мозги пудрит, то вешает лапшу на уши. И все с одной целью: покошмарней размалевать советское время.
Вот пишет: «В девять лет я шагал в школу, уже зная, что там всегда меня могут ждать допросы и притеснения. И в десять, при гоготе, пионеры срывали с моей шеи крестик. И в одиннадцать, и в двенадцать меня истязали на собраниях, почему я не вступаю в пионеры». Какая жуть!
Срывали ли с бедняги крестик, принуждали ли вступить в пионеры, об этом прямых сведений нет, но неужто уже в зеленом детстве Саня был таким крутым диссидентом, что противостоял всему классу, всей школе — не вступал в пионеры? С другой стороны, известно, что, когда в школе ввели «бригадный метод» обучения, несчастный мальчик стал бригадиром, а после — старостой класса, о чем пишут и Решетовская, и школьный друг Симонян, и Жорж Нива.. Это как то не вяжется и с его крестиком, и с его отвращением к пионерству.
В то же время, несмотря на зверский террор одноклассников, вопреки их беспощадным истязаниям Саня не только был все годы старостой класса, но и вообще рос отнюдь не забитым да набожным ребенком, наоборот — весьма и весьма резвым. Однажды дорезвился вот до чего: «исключили из школы меня, Кагана и Мотьку Гена за систематический (!) срыв уроков математики, с которых мы убегали играть в футбол». Тут не все понятно. С одной стороны, ведь Солженицын стал математиком, значит, видимо, любил математику. Чего ж убегал с ее уроков? С другой, в классе, надо полагать, было человек 35 — 40. Если трое сбежали — какой же это срыв урока? Но читаем дальше: «Я же — еще и классный журнал похитил, где был записан дюжину раз». А стоял сентябрь, самое начало учебного года, и уже — дюжину раз! Никак это не вяжется ни с обликом забитого мальчика, ни с положением старосты
класса.
Конечно, вышибон из школы — это притеснение, но через несколько дней мятежников амнистировали, и Саня оказался в том же классе, в той же должности старосты.
Разобраться во всем этом очень трудно. И потому не будем строги к Наталье Дмитриевне, ставшей жертвой буйного многоглаголания своего великого супруга. Не будем строги…
Много интересного узнали мы из беседы о самом великом супруге. Например, оказывается, все три тома «Войны и мира» он одолел в десять лет «и с того момента был захвачен толстовской композицией…». Кто из вас, читатели, знал в десять лет, что такое композиция романа, отзовитесь. Правда, в октябре 47 го года, когда ему было 29 лет, будущий титан писал из лагеря своей первой жене Наталье Решетовской: «Посасываю потихоньку третий том „Войны и мира“ и вместе с ним твою шоколадку». И — ни слова о композиции. Странно…
В ответ на вопрос, есть ли у ее супруга любимые поэты, Светлова пропела серенаду: «Солнечно любимый им поэт, всегда присутствующий в его жизни на всех уровнях — и в творческих, и бытовых, каких угодно, просто не выходящий из его жизни, как разлитая, все пронизывающая субстанция, — это Пушкин… Живой Пушкин поэт, пушкинское начало, пушкинское мироощущение — это то, рядом с чем, в лучах чего, в химии чего А.И. ощущает себя счастливым».
Странно, очень странно. Если, допустим, Достоевский любил Пушкина, так это все видят: имя поэта не раз и не два встречается в его произведениях, он много стихотворений знал наизусть и любил их читать вслух, причем, читая «Пророк», бледнел и от волнения иногда не мог дочитать, наконец, чего стоит знаменитая «Пушкинская речь», произнесенная по случаю открытия памятника поэту… Вот уж действительно «все пронизывающая субстанция». А тут? Где, когда Солженицын добром вспомнил о Пушкине? Может быть, Светлова имеет в виду строчку, шулерски вырванную из пушкинской «Деревни», с помощью чего ее супруг пытался доказать, как замечательно жили в России крепостные крестьяне? А как понимать его прокурорское обвинение Пушкина в том, что, дескать, в поэме «Цыганы» он «похваливал блатное начало»? Наконец, Солженицын однажды заявил, что «у Пушкина можно гораздо больше почерпнуть, чем у Евтушенко», — уж не это ли великая похвала солнечно любимому поэту?
Правда, тут же Светлова заявила: «Но самый любимый его писатель, кого с юности и по сегодня А. И. ощущает своим старшим братом, — это Михаил Булгаков». Вдвойне странно. Во первых, так кто же «самый» — Пушкин или Булгаков? Во вторых, почему же о «Белой гвардии» презрительно бросил: «Поддался неверному чувству…» А когда журнал «Москва» впервые напечатал роман «Мастер и Маргарита», Солженицын прямо таки взбеленился и обозвал сотрудников журнала мерзким словом «трупоеды». О самом романе отозвался с отвращением: «Распутное увлечение нечистой силой… Евангельская история, как будто глазами Сатаны увиденная». Ничего себе комплименты старшему братцу…
ПУШКИН И ВЫШИБАЛА
Тут уместно вспомнить, как жена нахваливает «энергию, плотность и взрывную силу» языка своего мужа. Примеров почему то не приводит, а ведь их сколько угодно. Вот, допустим, с какой энергией навешивает он имеющие явно взрывную силу плотные ярлыки на живых и мертвых советских писателей: «деревянное сердце», «догматический лоб», «ископаемый догматик», «видный мракобес», «главный душитель литературы», «вышибала», «авантюрист». Какая энергия! Так это и есть «пушкинское мироощущение»?
Еще? Полюбуйтесь: «лысый, изворотливый, бесстыдный», «дряхлый губошлеп», «ничтожный и вкрадчивый», «трусливый шкодник», «склизкий, мутно угодливый», «о, этот жирный! ведь не подавится», «морда», «ряшка», «мурло», «лицо, подобное пухлому заду». Какая плотность мысли и чувства! И мадам видит здесь «солнечное пушкинское начало»?
Еще: «гадливо встретиться с ним», «слюнтяй и трепач», «жердяй и заика», «проходимец», «эта шайка», «их лилипутское мычание», «карлик с посадкой головы, как у жабы», «дышло тебе в глотку! окочурься, гад!». И явленную здесь «взрывную силу» нам следует считать «пушкинской субстанцией»?
А сколько энергичных ярлыков позаимствовано из мира зоологии: «кот», «отъевшаяся лиса», «сукин сын», «хваткий волк», «широкочелюстной хамелеон», «яростный кабан», «разъяренный скорпион», «пьявистый змей». Рядом с таким непотребством голая зопа Моисеева по телевидению выглядит милой шуткой. Да ведь отсюда то все и пошло…
Приведя часть этого болезненно мизантропического перечня, Михаил Лобанов воскликнул: «И это пишет человек, считающий себя художником и христианином!» А Светлова еще и уверена в том, что автор этих непристойностей, адресованных конкретным лицам, может быть «объединяющей силой». Или она не читала чудную книжечку «Бодался теленок с дубом», откуда все это взято? Правильно сказал Виктор Розов: «Дуб то здесь сам автор, а власть — поистине теленок». Я уточнил бы: автор — дикарь с дубьем, а теленок уж до того беспомощен, что хоть плачь.
Думаю, что сам Солженицын не виноват в навязанной ему любви к Пушкину и Булгакову. Просто мадам Светлова прослышала, что ныне существует некий «джентльменский набор» любимых писателей, без которого в литературной среде нельзя показаться: Пастернак, Мандельштам, Ахматова, Цветаева, Булгаков, ну и, конечно, Пушкин. Вот она и объявила, что ее великий супруг без этого примерного набора тоже не может жить.
БИОГРАФИЮ КЛАССИКА НАДО ЗНАТЬ ВСЕМ, СУПРУГЕ — ОСОБЕННО
Наконец то мы добрались до недавнего интервью Н. Светловой в «Родимой газете», которую прислал мне о. Михаил.
Здесь мое внимание привлекли два места. Отвечая на вопрос «Есть ли система чтения у Солженицына?», Светлова сказала: «Систему выделить затрудняюсь. У некоторых писателей он читает произведения всех периодов жизни, а у некоторых, например, у Леонида Леонова, его интересовал именно „Вор“. Очень любопытно! Это первое.
А второе вот это: «Многое он читает как бы вдогонку собственной жизни. В юности читал беспрерывно, но затем попал на фронт еще совсем молодым человеком… воевал всю войну… потом — лагерь, ссылка…» Так что пришлось «нагонять то, что из за диких условий жизни было пропущено». Дикие условия? Тут есть о чем подумать…
Начать хотя бы с того, что на фронт Солженицын попал хотя и молодым, но не совсем и гораздо старше других: ему было почти 25 годочков, за плечами — Ростовский университет и два курса московского ИФЛИ, работа в школе да еще военное училище. Я, например, как и миллионы моих сверстников, оказались на фронте в 18 лет, почти сразу после окончания школы, т.е. лет на семь моложе Александра Исаевича, и за плечами — почти ничего, кроме десятилетки.
Во вторых, воевал он отнюдь не «всю войну», которая "длилась почти четыре года, а меньше двух лет: первые то два года, самые страшные, с их отступлениями, окружениями, с приказом «Ни шагу назад!», с рывком, наконец, вперед, — эти два годочка Александр Исаевич благополучно прожил в глубоком тылу: сперва преподавал школьникам астрономию в Морозовске недалеко от родного Ростова; потом, будучи призван в армию, служит в Приволжском военном округе подсобным рабочим на конюшне обозно гужевого батальона; после этого — Кострома, военное училище, его окончание и долгая формировка дивизиона в Саранске; и вот лишь теперь — фронт, батарея звуковой разведки. Это — май 1943 года. Через несколько месяцев Солженицын каким то образом получает отпуск и приезжает в Ростов. А в мае 44 го к нему в землянку ординарец доставил из Ростова любящую супругу Наталью Решетовскую. Об этом последнем любопытном факте биографы писателя как русские (например, Виктор Чалмаев и Петр Паламарчук), так и зарубежные (например, француз Жорж Нива) почему то стеснительно умалчивают.
НА ФРОНТЕ ИЛИ В ДОМЕ ТВОРЧЕСТВА?
А условия на фронте были у Солженицына такие, как уже отмечалось, что он там не только много читал, но еще больше писал. Н. Решетовская вспоминала о своем гостеваний там у мужа: «Мы с Саней гуляли, разговаривали, читали». Известно даже, что именно он читал: «Жизнь Матвея Кожемякина» Горького, книгу об академике Павлове, в журналах — пьесу А. Крона «Глубокая разведка», «Василия Теркина» Твардовского… Двум последним авторам хотел даже написать: первому — «приветственное письмо», второму — «одобрительное письмо».
Побывавший у него на батарее школьный друг К. Виткевич писал 9 июля 43 го года Решетовской в Ростов: «Саня сильно поправился. Все пишет всякие турусы на колесах и рассылает на рецензии». Что за турусы? Это, как пишет Решетовская, рассказы и повести «Лейтенант», «В городе М.», «Письмо № 254», «Заграничная командировка», «Речные стрелочники», «Фруктовый сад», «Женская повесть», «Шестой курс», «Николаевские», да еще стихи, да еще 248 писем одной только жене и неизвестно сколько другим родственникам, друзьям, знакомым, а писать коротко Александр Исаевич не любит и не умеет… Так что — целое собрание сочинений, включая два три тома писем! А куда рассылал свои сочинения? Константину Федину, Борису Лавреневу, профессору Тимофееву Леониду Ивановичу, школьной подруге Лидии Ежерец для продвижения. Между прочим, двое последних были моими преподавателями в Литературном институте. Лавренев прислал ответ герою фронтовику. Вот так то обстояло дело на фронте.
ЛЕНИНКА И БЕТХОВЕН НА СЛУЖБЕ У ГУЛАГа
А в заключении? Тут уж свидетельствует сам Александр Исаевич. Вот арестовали его, доставили в Москву, и оказался он в Лубянской тюрьме. И свидетельствует: «Библиотека Лубянки — ее украшение… Диво: раз в десять дней придя забрать книги, библиотекарша выслушивает наши заказы!.. Книги приходят. Их приносят столько, сколько в камере людей. Многолюдные камеры выигрывают» («Архипелаг», т. 1, с. 221). Что же Солженицын читает? Замятина, Пильняка, Пантелеймона Романова, Мережковского (там же, с. 222)… Этих авторов и на воле то сыскать тогда было трудно. А в спецтюрьме № 1, в «шарашке», где Солженицын просидел большую часть срока за письменным столом, книги можно было заказывать аж в Ленинке, в главной библиотеке страны. Кроме того, заключенные могли получать книги и от родственников. Так, тетя Нина прислала будущему гению два тома «Физической химии» Бродского, тетя Вероника — четыре тома Даля, жена слала шоколад (в каких количествах, неизвестно. Возможно, что бочками)…
«Здесь, — вспоминала Решетовская о „шарашке“, — в полной мере открылся ему Достоевский. Он обращает мое внимание на Ал.К. Толстого, Тютчева, Фета, Майкова, Полонского, Блока. „Ведь ты их не знаешь“, — пишет он мне и тут же добавляет: „Я тоже, к стыду своему“. (И не узнал бы, если не посадили бы. — В.Б.)
С увлечением читает он Анатоля Франса, — продолжает Решетовская, — восторгается книгами Ильфа и Петрова «12 стульев» и «Золотой теленок», зачисляя авторов «в прямые наследники Гоголя и Чехова». Регулярно читает Даля…» Так что за годы на фронте и в лагере Солженицын необычайно обогатил и расширил свои литературные познания. А простодушная Светлова, видимо, по его рассказам уверяет: «Читать было некогда и достать желанные книги негде». Вот Достоевскому действительно достать было негде, и все годы каторги он не держал в руках ни одной книги, кроме Библии. Приходится сделать досадный для мадам вывод: Наталья Алексеевна знала биографию своего мужа лучше, чем знает она, пытаясь «приукрасить» ее, биографию то, путем приписки не имевших место трудностей и ограничений. К слову сказать, сам то Солженицын после того, как его уличили в «приписках» и умолчаниях, давно оставил это нехорошее, особенно в его возрасте, занятие, а вот жена, подишь ты, такой разгон взяла, что никак остановиться не может.
Но литературой духовная пища завтрашнего пророка в заключении не ограничивалась, сколь ни была она обильна. А музыка! «Пользуясь возможностью слушать радио, — пишет Решетовская, — Саня начинает усиленно пополнять свое знакомство с музыкой». После отбоя надевал наушники и слушал многие вещи (они перечисляются) Бетховена, Шумана, Чайковского, Скрябина, Рахманинова, Хачатуряна… (стр. 81). Слушал и передачи «Театр у микрофона», например, мхатовский спектакль «Царь Федор Иоаннович». Ведь тогдашнее радио не имело ничего общего с нынешним швыдковским убожеством и похабщиной. Так что можно сказать, что в заключении Солженицыну удалось закончить ИФЛИ (Институт философии, литературы и истории), в котором он проучился лишь два года. Но мало того, пророка всегда тянуло на сцену. Пытался даже поступить в театр Юрия Завадского, когда он гастролировал в Ростове. Но, слава богу, Юрию Александровичу удалось отбить натиск и тем самым уберечь советский театр. Зато в лагере Солженицын развернулся! Был непременным участником всех концертов художественной самодеятельности. Особенно любил читать монолог Чацкого:
Бегу — не оглянусь. Иду искать по свету,
Где оскорбленному есть чувству уголок…
Карету мне! Карету!..
В карете он увез бы собрание своих сочинений, но, увы, карету никто не подавал…
Приняв во внимание все сказанное, только и можно оценить, чего стоят слова Солженицына, произнесенные в 70 м году в стокгольмской ратуше: «На эту кафедру, с которой прочитывается Нобелевская лекция, я поднялся не по трем четырем примощенным ступенькам, но по сотням или даже тысячам их — обрывистым, обмерзлым из тьмы и холода, где было мне суждено уцелеть…» А не ближе ли к правде была бы картина такая: вот идет он, сексот Ветров, поднявшись от лагерного канцелярского стола, а в одной руке у него — четыре тома Даля, в другой — два тома «Физической химии» Бродского да чемоданчик со своими рассказами, повестями, пьесами, стихами, за спиной приторочен радиоприемник, а за щекой — шоколадка…
После всего этого нельзя не изумиться: перед нами, можно сказать, с молодых лет неистовый книгочей, страстный меломан, эрудит, и вдруг — «вышибала», «душитель литературы», «дышло тебе в глотку! окочурься, гад!». Уж не говорю о том, что он употребляет слова, смысла коих не понимает. Вот классики пошли: надо «ничком», а он пишет «навзничь»… Впрочем, читайте об этом в книге выше. Объясняется сей феномен старинной поговоркой: не в коня корм.
А к Н.Д. Светловой не будем так уж строги, ибо в биографии ее мужа трудно разобраться даже родной жене: ведь он в рассказах о всей своей жизни, начиная с детства, то пускает нам пыль в глаза, то мозги пудрит, то вешает лапшу на уши. И все с одной целью: покошмарней размалевать советское время.
Вот пишет: «В девять лет я шагал в школу, уже зная, что там всегда меня могут ждать допросы и притеснения. И в десять, при гоготе, пионеры срывали с моей шеи крестик. И в одиннадцать, и в двенадцать меня истязали на собраниях, почему я не вступаю в пионеры». Какая жуть!
Срывали ли с бедняги крестик, принуждали ли вступить в пионеры, об этом прямых сведений нет, но неужто уже в зеленом детстве Саня был таким крутым диссидентом, что противостоял всему классу, всей школе — не вступал в пионеры? С другой стороны, известно, что, когда в школе ввели «бригадный метод» обучения, несчастный мальчик стал бригадиром, а после — старостой класса, о чем пишут и Решетовская, и школьный друг Симонян, и Жорж Нива.. Это как то не вяжется и с его крестиком, и с его отвращением к пионерству.
В то же время, несмотря на зверский террор одноклассников, вопреки их беспощадным истязаниям Саня не только был все годы старостой класса, но и вообще рос отнюдь не забитым да набожным ребенком, наоборот — весьма и весьма резвым. Однажды дорезвился вот до чего: «исключили из школы меня, Кагана и Мотьку Гена за систематический (!) срыв уроков математики, с которых мы убегали играть в футбол». Тут не все понятно. С одной стороны, ведь Солженицын стал математиком, значит, видимо, любил математику. Чего ж убегал с ее уроков? С другой, в классе, надо полагать, было человек 35 — 40. Если трое сбежали — какой же это срыв урока? Но читаем дальше: «Я же — еще и классный журнал похитил, где был записан дюжину раз». А стоял сентябрь, самое начало учебного года, и уже — дюжину раз! Никак это не вяжется ни с обликом забитого мальчика, ни с положением старосты
класса.
Конечно, вышибон из школы — это притеснение, но через несколько дней мятежников амнистировали, и Саня оказался в том же классе, в той же должности старосты.
Разобраться во всем этом очень трудно. И потому не будем строги к Наталье Дмитриевне, ставшей жертвой буйного многоглаголания своего великого супруга. Не будем строги…
- Зайберт Юлия Андреевна
Зайберт Юлия Андреевна » Вт ноя 18, 2008 9:38 am
XVII . КУЧА АКАДЕМИКОВ И ОДИН ПРОФЕССОР
Удивительные вещи пишет в «Советской России» профессор Ю.Качановский из Хабаровска. Например, о Сергеее Залыгине: «Это был патриот России и человек свободомыслящий». Что ж, прекрасно. Только почему то во время Великой Отечественной войны, пребывая в замечательном солдатском возрасте, будущий Герой Социалистического Труда предпочел свой патриотизм проявить не на фронте с оружием в руках, а в должности гидролога в Сибири. Может, здоровьем был слаб? Так ведь почти до ста лет дожил.
Дальше: «Будучи главным редактором „Нового мира“, он не боялся идти „против ветра“. Он опубликовал „Архипелаг ГУЛаг“, „Раковый корпус“ и „Красное колесо“ Солженицына». Непостижимо! На страницах «Советской России» говорится о публикации сочинений антисоветчика № 1 как о доблести… Но что же это за «ветер», против которого будто бы бесстрашно шел Залыгин? Откуда он взялся? Ну, правда, случилась некоторая задержка с публикацией «Архипелага», но тут же шестнадцать энтузиастов патриотизма во главе с Валентином Распутиным и Натаном Эйдельманом кинулись к Генеральному секретарю Горбачеву, советником коего Распутин тогда был, с гневным протестом (Жорж Нива, «Солженицын», с. 28), и в августовском номере журнала за 1989 год печатание этой энциклопедии антисоветской лжи началось. Неужели профессор уже не помнит, что это было за время, куда дул тогда «ветер». Напоминаю: во всех журналах и газетах, на телевидении и на радио уже сидели ставленники Яковлева, и во многих журналах, включая «Наш современник», напропалую печатались бесчисленные сочинения графофила Солженицына. А Горбачев с трибуны Всесоюзного съезда народных депутатов объявил его великим писателем. Так что Залыгин не шел «против ветра», а на всех парах мчатся, подгоняемый в спину этим «ветром». Поэтому смешно читать: «Он никогда не был перевертышем». Уважаемый профессор не понимает, что говорит. Залыгин — типичный оборотень, один из самых выразительных образцов этой породы. И тем более мерзкий, что ведь был уже в возрасте не Собчака или Немцова, — ему подкатывало под восемьдесят. Отвратителен вид старца, задрав штаны бегущего за юными вшедемократами и даже обгоняющего их. Приведенные автором его похвалы советской власти относятся к 1986 году, но настал 1989 й, и мы узнали совсем другого Залыгина — неутомимого пропагандиста антисоветчины. Он занимался ею и в 1990, и в 1991 годах, а в 1992 м, надо полагать, что именно за это (за что же еще!) вдруг стал академиком сперва Российской, а тотчас и Нью Йоркской Академии наук.
В позапрошлом году стараниями научного издательства «Большая Российская энциклопедия» и какого то еще «Рандеву AM» выпущен биографический словарь «Русские писатели XX века» (главный редактор и составитель П.А. Николаев, тоже академик). Как вы думаете, читатель, кому посвящена там самая обстоятельная и пространная статья — Горькому? Блоку? Маяковскому? Алексею Толстому? Бунину? Шолохову?.. Нет, Солженицыну. Как вы думаете, кто ее написал — Коротич? Радзинский? Бакланов? Евтушенко? Наконец, какой то Немзер?.. Нет, ее написал Герой Социалистического Труда американский академик Залыгин. Как вы думаете, есть ли в его статье критические соображения, хотя бы отдельные критические замечания? Нет ни единого. Сплошные восторги! Словарь был подписан к печати 27 марта 2000 года, а 19 апреля, то есть через три недели Герой Сергей Павлович, видимо, надорвавшись на этой статье, преставился.
Статья прежде всего производит комическое впечатление дотошным набором точных дат, не имеющих никакого литературного значения. Например: «27 апреля 1940 года С. женился на студентке Н. Решетовской…» «В 1951 году Решетовская развелась с С. и вышла замуж за другого…» «2 февраля 1957 года С. и Решетовская вновь заключили брак…» «15 марта 1973 года С. развелся с Решетовской…» «20 апреля 1973 года С. оформил брак с Н. Светловой…» «Сыновья писателя Ермолай, Игнат и Степан завершают образование на Западе…» Да какое мне до всего этого дело! По крохоборской дотошности видно, что в составлении статьи принимал активное участие сам писатель, о чем, кстати, прямо и сказано в предисловии, но вполне возможно, что он сам написал всю статью. С него станется… Но коли под статьей стоит имя Залыгина, все претензии — к нему.
Но главное, конечно, не в этом. Главное — вся статья оголтело хвалебна и лжива. Начиная с утверждения, что «отчество Исаевич — результат милицейской ошибки при выдаче паспорта в 1936 году». Во первых, непонятно, почему С. выдали паспорт лишь в 18 лет, если все получают его в 16? Во вторых, уж не скажете, что в восемнадцать шустрый юнец не понимал разницу между отцовским именем Исаакием и придуманным Исаем. Уж если затронут этот вопрос, то надо бы еще сказать, что да, отец был Исаакий, дед Семен (не Соломон?), а прадед Ефим.
Но вместо этого читаем: отец Исаакий — «выходец из старинной (!) крестьянской семьи». Понятно, что такое старинный дворянский род, как, например, у Пушкина, — трехсотлетний. А вот в роду Ленина дворянство пошло только от его отца в связи с награждением действительного статского советника Ульянова орденом св. Владимира. А крестьянские роды все старинные: ведь крестьянами русские люди были от рождения, а не в результате царской милости.
Дальше: «Мать не могла устроиться на хорошо оплачиваемую работу из за „соцпроисхождения“. Чушь. Мой отец, будучи царским офицером, мог „устроиться“ главным врачом больницы. А всего лишь жена царского офицера не могла? Она была стенографисткой и хорошо зарабатывала, и никакой другой работы не искала, ибо другой специальности не имела.
Дальше: «Несмотря на постоянные материальные трудности, С. в 1936 году окончил школу и поступил в Ростовский университет». Какие трудности? Вранье. С. прекрасно жил за спиной трудолюбивой матери, о чем свидетельствует хотя бы тот факт, что едва ли не каждые каникулы он проводил в туристических походах и путешествиях: то на собственной лодке по Волге, то по Украине, по Кавказу на велосипеде (что почти как «Мерседес» нынче)… И это в то время, когда его сверстники, как правило, в летние каникулы работали, чтобы продолжить учебу. Впрочем, и позже, вернувшись из лагеря, на зарплату вторично обретенной жены доцента объездил страну от Байкала до Ленинграда и Таллина.
Залыгин: «18 окт. 1941 С. призван в действующую (!) армию рядовым (ездовой)». Двукратное вранье. Во первых, попал он не в действующую армию, а в Приволжский военный округ, который был тогда глубоким тылом. Во вторых, служил он не ездовым (для этого надо уметь с лошадью управляться, что ему и во сне не снилось), а конюхом, то есть рабочим на конюшне: задавал корм лошадям, убирал навоз и т.д.
Герой Соцтруда: «В нояб. 1942 С. окончил артучилище в Костроме и направлен на фронт». Вранье: на фронт направили только в феврале 43 го, а попал туда лишь в мае.
Американский академик: «Во время выполнения боевых заданий С. неоднократно проявлял личный героизм». Уточним: командуя батареей звуковой разведки, С. имел дело только с приборами да расчетами — о каком «личном героизме» можно тут говорить? О характере его героизма убедительно свидетельствует тот факт, что к нему из Ростова, как уже говорилось, прикатила на батарею жена, дабы помогать в выполнении боевых заданий, и до тех пор бесстрашно помогала, пока командир дивизиона не выставил ее из части. А то бы она до Берлина дошла…
Дальше: «С. награжден орденами Отечественной войны 2 й степени и Красной Звезды». Как ни странно, это правда, да еще он уверяет, что ему недодали орден Красного Знамени. Но, во первых, на фронте такими, как у него, орденами награждали и начальников банно прачечных отрядов, и командиров похоронных команд. А почему нет? Делали необходимое дело. И нередко с риском для жизни. Во вторых, клевета С. на Красную Армию и его восхищение генералом Власовым, как и фашистскими оккупантами, автоматически лишили его этих наград, и в надлежащий час матрос Железняк их у него отберет.
Дальше: «9 февраля 1945 года арестован за непочтительные отзывы об И.В. Сталине в переписке со школьным другом Н.Д. Виткевичем». Многократное вранье посредством эвфемизмов и умолчания. Во первых, это были не «непочтительные» отзывы, а гнусные оскорбления. Во вторых, Сталин был не школьным другом, а Верховным Главнокомандующим. В третьих, дело было не когда нибудь и не где нибудь, а на войне в действующей армии, и С. был не американским наблюдателем, а офицером этой армии. В четвертых, свои письма с оскорблениями Сталина С. рассылал по многим адресам, а не только Виткевичу. В пятых, ему было прекрасно известно, что письма с фронта просматриваются военной цензурой, и потому есть основания считать, что это была сознательная провокация с целью избежать дальнейшего пребывания на фронте, поскольку он считал, что «заканчивается война Отечественная и начинается война революционная», т.е. война между Советским Союзом и США, Англией, Францией. В шестых, С. получил 8 лет лагерей и большую часть срока отбыл в санаторных условиях с выходными, праздниками, с мертвым часом после обеда, волейболом, чтением книг, слушанием музыки, сочинительством и т.п., а Виткевич, которого он втянул в эту переписку, огреб все 10, которые он отбыл в весьма суровых условиях Магадана. Наконец, в седьмых, сам С. давным давно, еще пребывая во Франции, признал, что арестовали его и срок он получил совершенно справедливо. Угодливый старец обо всем этом умолчал.
Дальше: «В лагере С. работал чернорабочим, каменщиком, литейщиком». Это любимое солженицынское вранье. Какой из этого интеллягушки каменщик или литейщик? Он работал ими считанные дни, недели, самое большое — месяц. А все остальное время — сменным мастером, т.е. надсмотрщиком, нормировщиком, бригадиром, библиотекарем, даже переводчиком с немецкого, который он не знает, мечтал еще и объявить себя фельдшером… А как он работал? Достоевский писал о своей каторге: «Отдельно стоять, когда все работают, как то совестно». С. же без малейшего оттенка этого чувства признается, что нагло филонил («Архипелаг», т.2, с. 176). И ждал, когда оборотень Залыгин объявит его пролетарием, а профессор Качановский похвалит за это Залыгина. Единственная профессия, которую С. прекрасно освоил в лагере, имела название «сексот Ветров».
Дальше: «раковая опухоль в желудке»… Как в желудке? А вот Жорж Нива, который упоминается в статье Залыгина как большой французский знаток жизни Солженицына, пишет про опухоль в паху (с. 14). А это очень похоже на грыжу. Такой и диагноз есть: паховая грыжа. К тому же этот Жоржик заметил: «Ткань, иссеченную при биопсии, отправляют на анализ, результаты теряются» (там же). Странно. Чего бы им теряться?
А ведь Жоржика невозможно заподозрить в недоброжелательстве к С. Полюбуйтесь только, что он наворачивает: «Солженицын, как великий русский эмигрант XIX века Герцен…» «Он подлинный ученик Достоевского…» «Можно сравнить Солженицына с великим Толстым…» «Как и Толстой…» «Как и у Толстого…» «Это приближает его к великим мастерам „на все времена“, таким, как Гёте и Толстой…» «Как у Бальзака…» «Роман „Красное колесо“ по размаху равен „Человеческой комедии“ Бальзака…» «Данте нашего времени…» «Новый Данте…» «Это полифония Данте…» «Когда нибудь будут говорить о веке Солженицына, как говорят о веке Вольтера…» «Бетховенская мощь его искусства…» «Пьеса „Олень и шалашовка“ выстроена по шекспировской схеме…» «В нем есть что то сократовское…» «Он — Марк Аврелий ГУЛага…» «У Солженицына, как у святого Павла…» «Он как Антей…» «Апостол…» «Десница Бога…» «Аятолла Хомейни…» и т.д. Согласитесь, невозможно допустить, чтобы человек такой эрудиции и прозорливости путал желудок и пах и не отличал рак от грыжи.
Дальше: «Н. Решетовская, сотрудничавшая с властями, выпустила книгу, направленную на дискредитацию С». Во первых, что значит «сотрудничавшая»? Все граждане так или иначе постоянно сотрудничают с властями. Все дело в том, кто как сотрудничает. С. сотрудничал тайно под кличкой Ветров. И ничего дискредитирующего в книге Решетовской нет. Она лишь правдиво показала, что за фрукт ее бывший муж. Да потом еще и переделала книгу из «В споре со временем» на «Опережая время». А дискредитировать этого человека больше, чем сам он обгадил всю свою жизнь ложью, клеветой, шкурничеством, злобностью, просто невозможно.
Дальше: «12 февраля 1974 года писатель был арестован, выслан и лишен советского гражданства». Тут Залыгину следовало добавить: «к моей великой радости». Ибо еще 31 августа 1973 года в «Правде» было напечатано письмо группы писателей, в котором, в частности, говорилось: «Поведение таких людей, как Сахаров и Солженицын, клевещущих на наш государственный строй, пытающихся породить недоверие к миролюбивой политике Советского государства и призывающих Запад продолжать политику „холодной войны“, не может вызвать никаких других чувств, кроме глубокого осуждения и презрения». Это письмо беспартийный Залыгин подписал вместе с членами партии Айтматовым, Бондаревым, Марковым, Рекемчуком, Симоновым, Шолоховым, Чаковским и другими. Что власти оставалось делать, когда с такими письмами во многих газетах выступали сами писатели? Она пошла навстречу Залыгину и другим Героям и лауреатам: выслала Солженицына, освободив таким образом авторов этих писем от тяжкого чувства презрения. И потом, так ли уж дорожил Солженицын российским гражданством? Ведь А. Зиновьев, например, и другие сразу вернулись в Россию, как только стало возможно, а его целых пять лет уламывали вернуться самые высокопоставленные лица: сначала глава правительства Силаев, потом президент Ельцин, за ним — Новодворская умоляла…
В 1989 году корреспондент «Московских новостей», полагая, как профессор Качановский, что беседует с человеком, всю жизнь идущим «против ветра», сказал Залыгину, который, став главным редактором «Нового мира», тотчас решил печатать там «Архипелаг»: «Наверно, неуютно сейчас чувствуют себя люди, которые с таким рвением, так злобно травили Солженицына…» И что же Залыгин? Не моргнув глазом, американский академик ответил: «Я бы не стал их вспоминать. Такой был у них тогда кругозор, такая идеология…» У них — это у Шолохова, Симонова, Айтматова… Действительно, если вспомнить Шолохова, например, то его в облике Солженицына поражало «болезненное бесстыдство». А он, Залыгин, подписывая гневные письма, никакого отношения к этой идеологии никогда не имел: «Меня всегда (!) поражала эта грандиозная личность» («МН», № 29, 1989, с. 13). И слаще репы он ничего не едал…
Дальше: «В 1976 — 1994 С. жил в небольшом имении недалеко от г. Кавендиш (штат Вермонт, США)». Что значит небольшое имение? Шесть соток? На самом деле — 20 гектаров. И до сих пор остается собственностью Солженицына по ту сторону окена, и в этом его уникальность, неподражаемость его творческого облика. Второго подобного писателя у нас не было за всю тысячу лет нашей литературы.
Дальше: «Все эти годы С. напряженно работал над 10 томной эпопеей „Красное колесо“. Следовало добавить: „…которую ни в Америке, ни в России, ни в Западном полушарии, ни в Восточном никто прочитать не смог по причине ее полной несъедобщины“.
Дальше: «27 мая 1994 С. вернулся в Россию. В настоящее время живет в Москве». Следовало добавить: «Получил от Ельцина небольшое имение — бывшую дачу Кагановича с участком в пять гектаров».
Дальше: «29 мая 1997 С. избран действительным членом Академии наук» (по отделению литературы и языка)». Следовало добавить: «…вместе с А.Н. Яковлевым» (по отделению невежества и клеветы).
Дальше: «11 декабря 1998 в связи с 80 летием награжден орденом Андрея Первозванного, однако писатель отказался от высокой награды». Следовало добавить: «Отказался, видимо, в расчете на то, что со временем будет учрежден орден другого Андрея — Власова, которого С. заслуживает несомненно».
Дальше: «Для творческого метода С. характерно особое доверие к жизни». Какое доверие, если он сам признается: «Я жизнь вижу, как луну, всегда с одной стороны». Но ухитряется при этом видеть ее с той, с неосвещенной стороны.
Дальше: «Писатель стремится изобразить все так, как было на самом деле». Никто в нашей литературе столько не врал, никто так злобно не искажал то, что было на самом деле.
Дальше: «С. пишет и стихи». Следовало добавить: «Они такого качества, что Твардовский, прочитав их, больше никому из сотрудников „Нового мира“, даже Владимиру Лакшину, не дал читать, опасаясь за их вкус и даже психическое здоровье».
Дальше: «Солженицынский „Пир победителей“ — это гимн русскому офицерству». Тут мы добавим от себя: еще в мае 1967 го в письме IV съезду писателей СССР С. громогласно и гневно заявил, что написал эту пьесу в лагере, в тяжелейших будто бы условиях, будучи всеми забыт и «обречен на смерть измором», — словом, это был плод упадка духа, заблуждения, ошибки, в которой он раскаивается, и что пьеса «давно покинута», а теперь «приписывается» ему недобросовестными людьми «как самоновейшая работа». Заметим, однако, что, во первых, тяжелых условий в лагере С. не отведал. Во вторых, пять лет, т.е. большую часть срока имел регулярные свидания с женой, а весь срок получал посылки от нее и других родственников. Так что отнюдь не был он и забыт. В третьих, смерть никогда не грозила Солженицыну — ни измором, ни расстрелом, а разве только от заворота кишок. Однако здесь важно отметить другое: в 1995 году, когда власть переменилась, переменилось и отношение автора к своей пьесе. В 1994 году он разыскал ее на чердаке, отряхнул от пыли и отнес «давно покинутую» в Малый театр. И знаменитый театр, словно соревнуясь с Академией наук в позоре, 25 января 1995 года поставил ее. А Владимир Бондаренко, разумеется, написал восторженную статью о спектакле. Между тем Михаил Шолохов именно в связи с этой пьесой, считая ее клеветой на Красную Армию, сказал о «болезненном бесстыдстве» Солженицына.
Дальше: «Очень важна во всех пьесах С. тема мужской дружбы… Эта же тема оказалась и в центре ром. „В круге первом“. „Шарашка“, в которой вынуждены работать Глеб Нержин (прототип — сам автор), Лев Рубин (прототип — Л.З. Копелев) и Дмитрий Сологдин ( прототип — Д.М. Панин), оказалась местом, где „дух мужской дружбы парил под сводом потолка“. Допустим, тема то есть. Но в жизни С. все обстояло иначе. Был у него школьный друг Кирилл Симонян, в будущем главный хирург Красной Армии. Когда С. арестовали, то на допросе он в духе мужской дружбы, не знающей границ, оклеветал Симоняна как будто бы своего единомышленника антисоветчика. А в 1952 году уже перед выходом из лагеря, видимо, от злобы, что Кирилл все эти годы пребывал на свободе, еще и написал на него донос на 52 страницах. Был у С. друг и в университете — Николай Виткевич. В духе той же своей мужской дружбы С. оклеветал и его. Разумеется, оба оклеветанных друга в свое время дали отповедь доносчику и клеветнику. Ходил в друзьях и упомянутый Лев Копелев, который назван и в статье Залыгина: „В 1961 друг С. по „шарашке“ известный германист Л.З. Копелев передал рассказ „Один день Ивана Денисовича“ в редакцию «Нового мира“. Как видим, этот германист сыграл важную роль в жизни Солженицына, однако и тут дух мужской дружбы со временем превратился в дух вражды и взаимной ненависти.
Дальше: «16 мая 1967 С. обратился к 4 му съезду писателей СССР с открытым письмом». Правильно. Но надо было добавить: «…в котором было много несусветного вздора, невежества и клеветы». (См. первую главу этой книги.)
Дальше: «В 1968 писатель тайно передал на Запад микрофильм рукописи 3 го тома „Архипелага ГУЛаг“. Два первых были тайно переданы раньше. Спрашивается, если он проделывал такие штучки, то чего же до сих пор стонет, что КГБ дохнуть ему не давал: и следил, и подслушивал, и фотографировал, и любимую жену завербовал и убить хотел ядовитым уколом в задницу?
Дальше: «Володин, герой романа „В круге первом“, пытается предупредить военного атташе о том, что сов. агенты украли у США атомную бомбу — он не хочет, чтобы ею завладел Сталин и укрепил т.о. коммунистический режим. Герой жертвует своей жизнью ради России, ради порабощенного тоталитаризмом отечества». Прекрасно, но надо было добавить: «Во первых, Володин ничего не добился: бомбу Сталин получил. Во вторых, этот герой не одинок. Также пожертвовали жизнью ради России генералы Корнилов, Краснов, Власов, атаман Шкуро, Троцкий и кое кто еще».
Дальше: «Для писателя характерен новаторский подход к языку, тончайшее чувство слова». Какое новаторство, коли он употребляет слова, смысла коих не понимает. Например, прославился тем, что вместо «навзничь» пишет «ничком» и наоборот. И «тончайшее чувство» тут ему не мешает. Дуроломство это, а не новаторство. (См. гл. IV этой книги.)
Дальше: «Глубокая религиозность С.» И говорить то об этом стыдно. Прохиндей с крестом. (См. гл. III этой книги.)
Дальше: «С. подчеркивал, что Толстой никогда не был для него моральным авторитетом». Еще бы! Толстой воевал в артиллерии и плакат при виде французского флага над Севастополем, Солженицын же воевал конюхом, потом звукометристом, а заплакал, когда жена выгнала его со своей дачи; Толстой помогал голодающим, участвовал в переписи населения, а кому помог Солженицын, в чем он участвовал, кроме литературных склок; Толстого называли вторым царем России, а Солженицына — вторым Власовым; прошло почти сто лет, как Толстой умер, а его книги все читают, по ним ставят спектакли и фильмы, Солженицына же и при жизни уже никто в руки не берет, кроме Бондаренко, он сам вынужден рассылать по библиотекам свои 5 — 10 томные «Телемахиды»; Толстой в 82 года, стыдясь своей сытой жизни рядом с нищенской жизнью народа, все бросил и пошел в народ, да смерть помешала, а Солженицын и в 86 все гребет и гребет под себя, хоть бы лесные пожары поехал в Сибирь тушить, что ли. Естественно, какой же Толстой для него авторитет? (См. гл. V книги.)
Дальше: «С. подчеркивал, что Достоевский нравственные проблемы ставит острее, глубже». За что ж он так глумится над ним и его товарищами по кандальной каторге, изображая их бездельниками в белых штанах? (См. гл. II в этой книге.)
Дальше: «Киносценарии Солженицына демонстрируют его мастерство». Он сам всю жизнь только тем и занят, что демонстирирует что нибудь. Однако где же фильмы по его замечательным сценариям?
Дальше: «Книга „Бодался теленок с дубом“ — это история противостояния правды и официозной лжи». Что значит «официозная ложь»? Официоз — это орган печати, который, не будучи правительственным, выражает позицию правительства, т.е. официоз — это как бы полуофициальный орган. Подобно тому как ариозо — это как бы полуария. Так о чем тут речь — о полуофициальной лжи? А как быть с вполне официальной? Почему наш храбрец противостоял не ей, а только полуофициальной? Непонятно! Не умеете вы, академики да профессора, вполне грамотно выражать свои мысли.
Дальше: «Особое место в этой книге занимает образ Твардовского». Действительно особое. Ведь ни о ком из писателей, а только о нем Солженицын писал: «Он меня душил! Он меня багром заталкивал под лед!»
Дальше: «Публицистические книги писателя — образцы служения правде, Богу и России». Лепота! Но тут невольно вспоминается Тютчев:
Не Богу ты служил и не России —
Служил лишь суете своей…
Если в конце заменить одно слово, то можно закончить так:
И все дела твои, и добрые и злые, —
Все было ложь в тебе, все призраки пустые:
Ты не поэт, а лицедей.
Дальше: «Архипелаг ГУЛаг» с документальной точностью напоминает «Записки из Мертвого дома» Достоевского и «Остров Сахалин» Чехова». Да если бы эти писатели были живы, они, во первых, подали бы на Залыгина в суд за уподобление их трагических книг с дешевой и лживой поделкой, во вторых, выдрали бы бороду самому Солженицыну.
Дальше: «Во времена Солженицына в местах заключения находилось огромное количество ни в чем не повинных людей». Выше упоминалось, что сам он признает: ему лично влепили справедливо, законно. А вот все остальные — ни в чем… Тогда спросил бы у своего дружка Яковлева, который с 1986 года ведает реабилитацией: «Почему из 106 млн. объявленных мной репрессированных в советское время ты, аспид, почти за двадцать лет реабилитировал только 1 млн. 300 тысяч? Где остальные 104 млн. 700 тысяч?»
Дальше: «Писатель собрал и обобщил огромный ист. материал, развенчивающий миф о „гуманности“ ленинизма». Во первых, если миф, то грамотный человек не станет брать слово в кавычки. Во вторых, тут следовало добавить: «А В.Бушин собрал и обобщил огромный лит. материал, развенчивающий миф о грамотности и талантливости, о правдивости и религиозности прохиндея Солженицына».
Дальше: «Глубоко аргументированная критика сов. системы произвела во всем мире эффект разорвавшейся бомбы». Во первых, разорвавшаяся бомба — замусоленный литштамп, стыдный для 80 летнего академика. Во вторых, сам же Солженицын называет нынешнее время «безграмотной эпохой». Да, только в такую эпоху и можно наворотить вороха малограмотного вздора о своем народе, грязной клеветы на свою родину, подлой лжи на свою историю, и эта смесь взрывается над родной страной, как «Малыш» над Хиросимой. Солженицын и сделал это в своем «Архипелаге», и ему, несомненно, принадлежит первая, главная, самая важная роль в разрушении Советского Союза.
И последнее. В конце статьи — список критиков и их работ о Солженицыне: Н. Левитанская, А. Немзер, Г. Фридлендер, А. Ранчин, П. Спиваковский, Р. Темпест, Г. Шурман, Д. Штурман и т.д. Позвольте, а где же В. Бушин? Ведь у меня было десятка два публикаций об этом светоче, причем как в центре (в Москве, Ленинграде), так и в провинции (в Воронеже, Омске), как еще в 1963 году, так и в 2004 м, как в журналах (например, в «Молодой гвардии», «Spy»), так и в газетах (например, в «Советской России», «Завтра» и «Патриоте»). И вот — ни слова! Ни звука! И это академическое издание! И так работают академики России и США! Ах, бесстыдники… И еще лепечут о служении правде. Да один этот факт умолчания изобличает всех вас, начиная от академика Солженицына и кончая главным редактором «Словаря» академиком Николаевым, как беспросветных лжецов, бесстыдных фальсификаторов и тупых трусов перед словом правды.
Удивительные вещи пишет в «Советской России» профессор Ю.Качановский из Хабаровска. Например, о Сергеее Залыгине: «Это был патриот России и человек свободомыслящий». Что ж, прекрасно. Только почему то во время Великой Отечественной войны, пребывая в замечательном солдатском возрасте, будущий Герой Социалистического Труда предпочел свой патриотизм проявить не на фронте с оружием в руках, а в должности гидролога в Сибири. Может, здоровьем был слаб? Так ведь почти до ста лет дожил.
Дальше: «Будучи главным редактором „Нового мира“, он не боялся идти „против ветра“. Он опубликовал „Архипелаг ГУЛаг“, „Раковый корпус“ и „Красное колесо“ Солженицына». Непостижимо! На страницах «Советской России» говорится о публикации сочинений антисоветчика № 1 как о доблести… Но что же это за «ветер», против которого будто бы бесстрашно шел Залыгин? Откуда он взялся? Ну, правда, случилась некоторая задержка с публикацией «Архипелага», но тут же шестнадцать энтузиастов патриотизма во главе с Валентином Распутиным и Натаном Эйдельманом кинулись к Генеральному секретарю Горбачеву, советником коего Распутин тогда был, с гневным протестом (Жорж Нива, «Солженицын», с. 28), и в августовском номере журнала за 1989 год печатание этой энциклопедии антисоветской лжи началось. Неужели профессор уже не помнит, что это было за время, куда дул тогда «ветер». Напоминаю: во всех журналах и газетах, на телевидении и на радио уже сидели ставленники Яковлева, и во многих журналах, включая «Наш современник», напропалую печатались бесчисленные сочинения графофила Солженицына. А Горбачев с трибуны Всесоюзного съезда народных депутатов объявил его великим писателем. Так что Залыгин не шел «против ветра», а на всех парах мчатся, подгоняемый в спину этим «ветром». Поэтому смешно читать: «Он никогда не был перевертышем». Уважаемый профессор не понимает, что говорит. Залыгин — типичный оборотень, один из самых выразительных образцов этой породы. И тем более мерзкий, что ведь был уже в возрасте не Собчака или Немцова, — ему подкатывало под восемьдесят. Отвратителен вид старца, задрав штаны бегущего за юными вшедемократами и даже обгоняющего их. Приведенные автором его похвалы советской власти относятся к 1986 году, но настал 1989 й, и мы узнали совсем другого Залыгина — неутомимого пропагандиста антисоветчины. Он занимался ею и в 1990, и в 1991 годах, а в 1992 м, надо полагать, что именно за это (за что же еще!) вдруг стал академиком сперва Российской, а тотчас и Нью Йоркской Академии наук.
В позапрошлом году стараниями научного издательства «Большая Российская энциклопедия» и какого то еще «Рандеву AM» выпущен биографический словарь «Русские писатели XX века» (главный редактор и составитель П.А. Николаев, тоже академик). Как вы думаете, читатель, кому посвящена там самая обстоятельная и пространная статья — Горькому? Блоку? Маяковскому? Алексею Толстому? Бунину? Шолохову?.. Нет, Солженицыну. Как вы думаете, кто ее написал — Коротич? Радзинский? Бакланов? Евтушенко? Наконец, какой то Немзер?.. Нет, ее написал Герой Социалистического Труда американский академик Залыгин. Как вы думаете, есть ли в его статье критические соображения, хотя бы отдельные критические замечания? Нет ни единого. Сплошные восторги! Словарь был подписан к печати 27 марта 2000 года, а 19 апреля, то есть через три недели Герой Сергей Павлович, видимо, надорвавшись на этой статье, преставился.
Статья прежде всего производит комическое впечатление дотошным набором точных дат, не имеющих никакого литературного значения. Например: «27 апреля 1940 года С. женился на студентке Н. Решетовской…» «В 1951 году Решетовская развелась с С. и вышла замуж за другого…» «2 февраля 1957 года С. и Решетовская вновь заключили брак…» «15 марта 1973 года С. развелся с Решетовской…» «20 апреля 1973 года С. оформил брак с Н. Светловой…» «Сыновья писателя Ермолай, Игнат и Степан завершают образование на Западе…» Да какое мне до всего этого дело! По крохоборской дотошности видно, что в составлении статьи принимал активное участие сам писатель, о чем, кстати, прямо и сказано в предисловии, но вполне возможно, что он сам написал всю статью. С него станется… Но коли под статьей стоит имя Залыгина, все претензии — к нему.
Но главное, конечно, не в этом. Главное — вся статья оголтело хвалебна и лжива. Начиная с утверждения, что «отчество Исаевич — результат милицейской ошибки при выдаче паспорта в 1936 году». Во первых, непонятно, почему С. выдали паспорт лишь в 18 лет, если все получают его в 16? Во вторых, уж не скажете, что в восемнадцать шустрый юнец не понимал разницу между отцовским именем Исаакием и придуманным Исаем. Уж если затронут этот вопрос, то надо бы еще сказать, что да, отец был Исаакий, дед Семен (не Соломон?), а прадед Ефим.
Но вместо этого читаем: отец Исаакий — «выходец из старинной (!) крестьянской семьи». Понятно, что такое старинный дворянский род, как, например, у Пушкина, — трехсотлетний. А вот в роду Ленина дворянство пошло только от его отца в связи с награждением действительного статского советника Ульянова орденом св. Владимира. А крестьянские роды все старинные: ведь крестьянами русские люди были от рождения, а не в результате царской милости.
Дальше: «Мать не могла устроиться на хорошо оплачиваемую работу из за „соцпроисхождения“. Чушь. Мой отец, будучи царским офицером, мог „устроиться“ главным врачом больницы. А всего лишь жена царского офицера не могла? Она была стенографисткой и хорошо зарабатывала, и никакой другой работы не искала, ибо другой специальности не имела.
Дальше: «Несмотря на постоянные материальные трудности, С. в 1936 году окончил школу и поступил в Ростовский университет». Какие трудности? Вранье. С. прекрасно жил за спиной трудолюбивой матери, о чем свидетельствует хотя бы тот факт, что едва ли не каждые каникулы он проводил в туристических походах и путешествиях: то на собственной лодке по Волге, то по Украине, по Кавказу на велосипеде (что почти как «Мерседес» нынче)… И это в то время, когда его сверстники, как правило, в летние каникулы работали, чтобы продолжить учебу. Впрочем, и позже, вернувшись из лагеря, на зарплату вторично обретенной жены доцента объездил страну от Байкала до Ленинграда и Таллина.
Залыгин: «18 окт. 1941 С. призван в действующую (!) армию рядовым (ездовой)». Двукратное вранье. Во первых, попал он не в действующую армию, а в Приволжский военный округ, который был тогда глубоким тылом. Во вторых, служил он не ездовым (для этого надо уметь с лошадью управляться, что ему и во сне не снилось), а конюхом, то есть рабочим на конюшне: задавал корм лошадям, убирал навоз и т.д.
Герой Соцтруда: «В нояб. 1942 С. окончил артучилище в Костроме и направлен на фронт». Вранье: на фронт направили только в феврале 43 го, а попал туда лишь в мае.
Американский академик: «Во время выполнения боевых заданий С. неоднократно проявлял личный героизм». Уточним: командуя батареей звуковой разведки, С. имел дело только с приборами да расчетами — о каком «личном героизме» можно тут говорить? О характере его героизма убедительно свидетельствует тот факт, что к нему из Ростова, как уже говорилось, прикатила на батарею жена, дабы помогать в выполнении боевых заданий, и до тех пор бесстрашно помогала, пока командир дивизиона не выставил ее из части. А то бы она до Берлина дошла…
Дальше: «С. награжден орденами Отечественной войны 2 й степени и Красной Звезды». Как ни странно, это правда, да еще он уверяет, что ему недодали орден Красного Знамени. Но, во первых, на фронте такими, как у него, орденами награждали и начальников банно прачечных отрядов, и командиров похоронных команд. А почему нет? Делали необходимое дело. И нередко с риском для жизни. Во вторых, клевета С. на Красную Армию и его восхищение генералом Власовым, как и фашистскими оккупантами, автоматически лишили его этих наград, и в надлежащий час матрос Железняк их у него отберет.
Дальше: «9 февраля 1945 года арестован за непочтительные отзывы об И.В. Сталине в переписке со школьным другом Н.Д. Виткевичем». Многократное вранье посредством эвфемизмов и умолчания. Во первых, это были не «непочтительные» отзывы, а гнусные оскорбления. Во вторых, Сталин был не школьным другом, а Верховным Главнокомандующим. В третьих, дело было не когда нибудь и не где нибудь, а на войне в действующей армии, и С. был не американским наблюдателем, а офицером этой армии. В четвертых, свои письма с оскорблениями Сталина С. рассылал по многим адресам, а не только Виткевичу. В пятых, ему было прекрасно известно, что письма с фронта просматриваются военной цензурой, и потому есть основания считать, что это была сознательная провокация с целью избежать дальнейшего пребывания на фронте, поскольку он считал, что «заканчивается война Отечественная и начинается война революционная», т.е. война между Советским Союзом и США, Англией, Францией. В шестых, С. получил 8 лет лагерей и большую часть срока отбыл в санаторных условиях с выходными, праздниками, с мертвым часом после обеда, волейболом, чтением книг, слушанием музыки, сочинительством и т.п., а Виткевич, которого он втянул в эту переписку, огреб все 10, которые он отбыл в весьма суровых условиях Магадана. Наконец, в седьмых, сам С. давным давно, еще пребывая во Франции, признал, что арестовали его и срок он получил совершенно справедливо. Угодливый старец обо всем этом умолчал.
Дальше: «В лагере С. работал чернорабочим, каменщиком, литейщиком». Это любимое солженицынское вранье. Какой из этого интеллягушки каменщик или литейщик? Он работал ими считанные дни, недели, самое большое — месяц. А все остальное время — сменным мастером, т.е. надсмотрщиком, нормировщиком, бригадиром, библиотекарем, даже переводчиком с немецкого, который он не знает, мечтал еще и объявить себя фельдшером… А как он работал? Достоевский писал о своей каторге: «Отдельно стоять, когда все работают, как то совестно». С. же без малейшего оттенка этого чувства признается, что нагло филонил («Архипелаг», т.2, с. 176). И ждал, когда оборотень Залыгин объявит его пролетарием, а профессор Качановский похвалит за это Залыгина. Единственная профессия, которую С. прекрасно освоил в лагере, имела название «сексот Ветров».
Дальше: «раковая опухоль в желудке»… Как в желудке? А вот Жорж Нива, который упоминается в статье Залыгина как большой французский знаток жизни Солженицына, пишет про опухоль в паху (с. 14). А это очень похоже на грыжу. Такой и диагноз есть: паховая грыжа. К тому же этот Жоржик заметил: «Ткань, иссеченную при биопсии, отправляют на анализ, результаты теряются» (там же). Странно. Чего бы им теряться?
А ведь Жоржика невозможно заподозрить в недоброжелательстве к С. Полюбуйтесь только, что он наворачивает: «Солженицын, как великий русский эмигрант XIX века Герцен…» «Он подлинный ученик Достоевского…» «Можно сравнить Солженицына с великим Толстым…» «Как и Толстой…» «Как и у Толстого…» «Это приближает его к великим мастерам „на все времена“, таким, как Гёте и Толстой…» «Как у Бальзака…» «Роман „Красное колесо“ по размаху равен „Человеческой комедии“ Бальзака…» «Данте нашего времени…» «Новый Данте…» «Это полифония Данте…» «Когда нибудь будут говорить о веке Солженицына, как говорят о веке Вольтера…» «Бетховенская мощь его искусства…» «Пьеса „Олень и шалашовка“ выстроена по шекспировской схеме…» «В нем есть что то сократовское…» «Он — Марк Аврелий ГУЛага…» «У Солженицына, как у святого Павла…» «Он как Антей…» «Апостол…» «Десница Бога…» «Аятолла Хомейни…» и т.д. Согласитесь, невозможно допустить, чтобы человек такой эрудиции и прозорливости путал желудок и пах и не отличал рак от грыжи.
Дальше: «Н. Решетовская, сотрудничавшая с властями, выпустила книгу, направленную на дискредитацию С». Во первых, что значит «сотрудничавшая»? Все граждане так или иначе постоянно сотрудничают с властями. Все дело в том, кто как сотрудничает. С. сотрудничал тайно под кличкой Ветров. И ничего дискредитирующего в книге Решетовской нет. Она лишь правдиво показала, что за фрукт ее бывший муж. Да потом еще и переделала книгу из «В споре со временем» на «Опережая время». А дискредитировать этого человека больше, чем сам он обгадил всю свою жизнь ложью, клеветой, шкурничеством, злобностью, просто невозможно.
Дальше: «12 февраля 1974 года писатель был арестован, выслан и лишен советского гражданства». Тут Залыгину следовало добавить: «к моей великой радости». Ибо еще 31 августа 1973 года в «Правде» было напечатано письмо группы писателей, в котором, в частности, говорилось: «Поведение таких людей, как Сахаров и Солженицын, клевещущих на наш государственный строй, пытающихся породить недоверие к миролюбивой политике Советского государства и призывающих Запад продолжать политику „холодной войны“, не может вызвать никаких других чувств, кроме глубокого осуждения и презрения». Это письмо беспартийный Залыгин подписал вместе с членами партии Айтматовым, Бондаревым, Марковым, Рекемчуком, Симоновым, Шолоховым, Чаковским и другими. Что власти оставалось делать, когда с такими письмами во многих газетах выступали сами писатели? Она пошла навстречу Залыгину и другим Героям и лауреатам: выслала Солженицына, освободив таким образом авторов этих писем от тяжкого чувства презрения. И потом, так ли уж дорожил Солженицын российским гражданством? Ведь А. Зиновьев, например, и другие сразу вернулись в Россию, как только стало возможно, а его целых пять лет уламывали вернуться самые высокопоставленные лица: сначала глава правительства Силаев, потом президент Ельцин, за ним — Новодворская умоляла…
В 1989 году корреспондент «Московских новостей», полагая, как профессор Качановский, что беседует с человеком, всю жизнь идущим «против ветра», сказал Залыгину, который, став главным редактором «Нового мира», тотчас решил печатать там «Архипелаг»: «Наверно, неуютно сейчас чувствуют себя люди, которые с таким рвением, так злобно травили Солженицына…» И что же Залыгин? Не моргнув глазом, американский академик ответил: «Я бы не стал их вспоминать. Такой был у них тогда кругозор, такая идеология…» У них — это у Шолохова, Симонова, Айтматова… Действительно, если вспомнить Шолохова, например, то его в облике Солженицына поражало «болезненное бесстыдство». А он, Залыгин, подписывая гневные письма, никакого отношения к этой идеологии никогда не имел: «Меня всегда (!) поражала эта грандиозная личность» («МН», № 29, 1989, с. 13). И слаще репы он ничего не едал…
Дальше: «В 1976 — 1994 С. жил в небольшом имении недалеко от г. Кавендиш (штат Вермонт, США)». Что значит небольшое имение? Шесть соток? На самом деле — 20 гектаров. И до сих пор остается собственностью Солженицына по ту сторону окена, и в этом его уникальность, неподражаемость его творческого облика. Второго подобного писателя у нас не было за всю тысячу лет нашей литературы.
Дальше: «Все эти годы С. напряженно работал над 10 томной эпопеей „Красное колесо“. Следовало добавить: „…которую ни в Америке, ни в России, ни в Западном полушарии, ни в Восточном никто прочитать не смог по причине ее полной несъедобщины“.
Дальше: «27 мая 1994 С. вернулся в Россию. В настоящее время живет в Москве». Следовало добавить: «Получил от Ельцина небольшое имение — бывшую дачу Кагановича с участком в пять гектаров».
Дальше: «29 мая 1997 С. избран действительным членом Академии наук» (по отделению литературы и языка)». Следовало добавить: «…вместе с А.Н. Яковлевым» (по отделению невежества и клеветы).
Дальше: «11 декабря 1998 в связи с 80 летием награжден орденом Андрея Первозванного, однако писатель отказался от высокой награды». Следовало добавить: «Отказался, видимо, в расчете на то, что со временем будет учрежден орден другого Андрея — Власова, которого С. заслуживает несомненно».
Дальше: «Для творческого метода С. характерно особое доверие к жизни». Какое доверие, если он сам признается: «Я жизнь вижу, как луну, всегда с одной стороны». Но ухитряется при этом видеть ее с той, с неосвещенной стороны.
Дальше: «Писатель стремится изобразить все так, как было на самом деле». Никто в нашей литературе столько не врал, никто так злобно не искажал то, что было на самом деле.
Дальше: «С. пишет и стихи». Следовало добавить: «Они такого качества, что Твардовский, прочитав их, больше никому из сотрудников „Нового мира“, даже Владимиру Лакшину, не дал читать, опасаясь за их вкус и даже психическое здоровье».
Дальше: «Солженицынский „Пир победителей“ — это гимн русскому офицерству». Тут мы добавим от себя: еще в мае 1967 го в письме IV съезду писателей СССР С. громогласно и гневно заявил, что написал эту пьесу в лагере, в тяжелейших будто бы условиях, будучи всеми забыт и «обречен на смерть измором», — словом, это был плод упадка духа, заблуждения, ошибки, в которой он раскаивается, и что пьеса «давно покинута», а теперь «приписывается» ему недобросовестными людьми «как самоновейшая работа». Заметим, однако, что, во первых, тяжелых условий в лагере С. не отведал. Во вторых, пять лет, т.е. большую часть срока имел регулярные свидания с женой, а весь срок получал посылки от нее и других родственников. Так что отнюдь не был он и забыт. В третьих, смерть никогда не грозила Солженицыну — ни измором, ни расстрелом, а разве только от заворота кишок. Однако здесь важно отметить другое: в 1995 году, когда власть переменилась, переменилось и отношение автора к своей пьесе. В 1994 году он разыскал ее на чердаке, отряхнул от пыли и отнес «давно покинутую» в Малый театр. И знаменитый театр, словно соревнуясь с Академией наук в позоре, 25 января 1995 года поставил ее. А Владимир Бондаренко, разумеется, написал восторженную статью о спектакле. Между тем Михаил Шолохов именно в связи с этой пьесой, считая ее клеветой на Красную Армию, сказал о «болезненном бесстыдстве» Солженицына.
Дальше: «Очень важна во всех пьесах С. тема мужской дружбы… Эта же тема оказалась и в центре ром. „В круге первом“. „Шарашка“, в которой вынуждены работать Глеб Нержин (прототип — сам автор), Лев Рубин (прототип — Л.З. Копелев) и Дмитрий Сологдин ( прототип — Д.М. Панин), оказалась местом, где „дух мужской дружбы парил под сводом потолка“. Допустим, тема то есть. Но в жизни С. все обстояло иначе. Был у него школьный друг Кирилл Симонян, в будущем главный хирург Красной Армии. Когда С. арестовали, то на допросе он в духе мужской дружбы, не знающей границ, оклеветал Симоняна как будто бы своего единомышленника антисоветчика. А в 1952 году уже перед выходом из лагеря, видимо, от злобы, что Кирилл все эти годы пребывал на свободе, еще и написал на него донос на 52 страницах. Был у С. друг и в университете — Николай Виткевич. В духе той же своей мужской дружбы С. оклеветал и его. Разумеется, оба оклеветанных друга в свое время дали отповедь доносчику и клеветнику. Ходил в друзьях и упомянутый Лев Копелев, который назван и в статье Залыгина: „В 1961 друг С. по „шарашке“ известный германист Л.З. Копелев передал рассказ „Один день Ивана Денисовича“ в редакцию «Нового мира“. Как видим, этот германист сыграл важную роль в жизни Солженицына, однако и тут дух мужской дружбы со временем превратился в дух вражды и взаимной ненависти.
Дальше: «16 мая 1967 С. обратился к 4 му съезду писателей СССР с открытым письмом». Правильно. Но надо было добавить: «…в котором было много несусветного вздора, невежества и клеветы». (См. первую главу этой книги.)
Дальше: «В 1968 писатель тайно передал на Запад микрофильм рукописи 3 го тома „Архипелага ГУЛаг“. Два первых были тайно переданы раньше. Спрашивается, если он проделывал такие штучки, то чего же до сих пор стонет, что КГБ дохнуть ему не давал: и следил, и подслушивал, и фотографировал, и любимую жену завербовал и убить хотел ядовитым уколом в задницу?
Дальше: «Володин, герой романа „В круге первом“, пытается предупредить военного атташе о том, что сов. агенты украли у США атомную бомбу — он не хочет, чтобы ею завладел Сталин и укрепил т.о. коммунистический режим. Герой жертвует своей жизнью ради России, ради порабощенного тоталитаризмом отечества». Прекрасно, но надо было добавить: «Во первых, Володин ничего не добился: бомбу Сталин получил. Во вторых, этот герой не одинок. Также пожертвовали жизнью ради России генералы Корнилов, Краснов, Власов, атаман Шкуро, Троцкий и кое кто еще».
Дальше: «Для писателя характерен новаторский подход к языку, тончайшее чувство слова». Какое новаторство, коли он употребляет слова, смысла коих не понимает. Например, прославился тем, что вместо «навзничь» пишет «ничком» и наоборот. И «тончайшее чувство» тут ему не мешает. Дуроломство это, а не новаторство. (См. гл. IV этой книги.)
Дальше: «Глубокая религиозность С.» И говорить то об этом стыдно. Прохиндей с крестом. (См. гл. III этой книги.)
Дальше: «С. подчеркивал, что Толстой никогда не был для него моральным авторитетом». Еще бы! Толстой воевал в артиллерии и плакат при виде французского флага над Севастополем, Солженицын же воевал конюхом, потом звукометристом, а заплакал, когда жена выгнала его со своей дачи; Толстой помогал голодающим, участвовал в переписи населения, а кому помог Солженицын, в чем он участвовал, кроме литературных склок; Толстого называли вторым царем России, а Солженицына — вторым Власовым; прошло почти сто лет, как Толстой умер, а его книги все читают, по ним ставят спектакли и фильмы, Солженицына же и при жизни уже никто в руки не берет, кроме Бондаренко, он сам вынужден рассылать по библиотекам свои 5 — 10 томные «Телемахиды»; Толстой в 82 года, стыдясь своей сытой жизни рядом с нищенской жизнью народа, все бросил и пошел в народ, да смерть помешала, а Солженицын и в 86 все гребет и гребет под себя, хоть бы лесные пожары поехал в Сибирь тушить, что ли. Естественно, какой же Толстой для него авторитет? (См. гл. V книги.)
Дальше: «С. подчеркивал, что Достоевский нравственные проблемы ставит острее, глубже». За что ж он так глумится над ним и его товарищами по кандальной каторге, изображая их бездельниками в белых штанах? (См. гл. II в этой книге.)
Дальше: «Киносценарии Солженицына демонстрируют его мастерство». Он сам всю жизнь только тем и занят, что демонстирирует что нибудь. Однако где же фильмы по его замечательным сценариям?
Дальше: «Книга „Бодался теленок с дубом“ — это история противостояния правды и официозной лжи». Что значит «официозная ложь»? Официоз — это орган печати, который, не будучи правительственным, выражает позицию правительства, т.е. официоз — это как бы полуофициальный орган. Подобно тому как ариозо — это как бы полуария. Так о чем тут речь — о полуофициальной лжи? А как быть с вполне официальной? Почему наш храбрец противостоял не ей, а только полуофициальной? Непонятно! Не умеете вы, академики да профессора, вполне грамотно выражать свои мысли.
Дальше: «Особое место в этой книге занимает образ Твардовского». Действительно особое. Ведь ни о ком из писателей, а только о нем Солженицын писал: «Он меня душил! Он меня багром заталкивал под лед!»
Дальше: «Публицистические книги писателя — образцы служения правде, Богу и России». Лепота! Но тут невольно вспоминается Тютчев:
Не Богу ты служил и не России —
Служил лишь суете своей…
Если в конце заменить одно слово, то можно закончить так:
И все дела твои, и добрые и злые, —
Все было ложь в тебе, все призраки пустые:
Ты не поэт, а лицедей.
Дальше: «Архипелаг ГУЛаг» с документальной точностью напоминает «Записки из Мертвого дома» Достоевского и «Остров Сахалин» Чехова». Да если бы эти писатели были живы, они, во первых, подали бы на Залыгина в суд за уподобление их трагических книг с дешевой и лживой поделкой, во вторых, выдрали бы бороду самому Солженицыну.
Дальше: «Во времена Солженицына в местах заключения находилось огромное количество ни в чем не повинных людей». Выше упоминалось, что сам он признает: ему лично влепили справедливо, законно. А вот все остальные — ни в чем… Тогда спросил бы у своего дружка Яковлева, который с 1986 года ведает реабилитацией: «Почему из 106 млн. объявленных мной репрессированных в советское время ты, аспид, почти за двадцать лет реабилитировал только 1 млн. 300 тысяч? Где остальные 104 млн. 700 тысяч?»
Дальше: «Писатель собрал и обобщил огромный ист. материал, развенчивающий миф о „гуманности“ ленинизма». Во первых, если миф, то грамотный человек не станет брать слово в кавычки. Во вторых, тут следовало добавить: «А В.Бушин собрал и обобщил огромный лит. материал, развенчивающий миф о грамотности и талантливости, о правдивости и религиозности прохиндея Солженицына».
Дальше: «Глубоко аргументированная критика сов. системы произвела во всем мире эффект разорвавшейся бомбы». Во первых, разорвавшаяся бомба — замусоленный литштамп, стыдный для 80 летнего академика. Во вторых, сам же Солженицын называет нынешнее время «безграмотной эпохой». Да, только в такую эпоху и можно наворотить вороха малограмотного вздора о своем народе, грязной клеветы на свою родину, подлой лжи на свою историю, и эта смесь взрывается над родной страной, как «Малыш» над Хиросимой. Солженицын и сделал это в своем «Архипелаге», и ему, несомненно, принадлежит первая, главная, самая важная роль в разрушении Советского Союза.
И последнее. В конце статьи — список критиков и их работ о Солженицыне: Н. Левитанская, А. Немзер, Г. Фридлендер, А. Ранчин, П. Спиваковский, Р. Темпест, Г. Шурман, Д. Штурман и т.д. Позвольте, а где же В. Бушин? Ведь у меня было десятка два публикаций об этом светоче, причем как в центре (в Москве, Ленинграде), так и в провинции (в Воронеже, Омске), как еще в 1963 году, так и в 2004 м, как в журналах (например, в «Молодой гвардии», «Spy»), так и в газетах (например, в «Советской России», «Завтра» и «Патриоте»). И вот — ни слова! Ни звука! И это академическое издание! И так работают академики России и США! Ах, бесстыдники… И еще лепечут о служении правде. Да один этот факт умолчания изобличает всех вас, начиная от академика Солженицына и кончая главным редактором «Словаря» академиком Николаевым, как беспросветных лжецов, бесстыдных фальсификаторов и тупых трусов перед словом правды.
- Зайберт Юлия Андреевна
Зайберт Юлия Андреевна » Вт ноя 18, 2008 9:39 am
XVIII . СОЛЖЕНИЦЫН И ДЕЙЧ, ИСАКОВСКИЙ И БЛАНТЕР
1
Марк Дейч… Вы спрашиваете, кто это? Какая непросвещенность! Дейч — ведущий и впередсмотрящий журналист «МК», любимой газеты московских проституток, и сам — любимец нашего телевидения. Последний раз вы могли видеть его 13 мая в передаче НТВ «К барьеру!». Это была жестокая схватка с Александром Ципко, с философом, который на двадцатом году разграбления его родины начал, наконец, кое что соображать. Дейч защищал «либеральные ценности» с кровавым привкусом и оправдывал все, что его единомышленники сотворили со страной.
Так вот, сей адвокат грабежа и предательства, естественно, когда то пламенно любил Александра Солженицына и во всем свято верил ему и его «Архипелагу ГУЛаг». Он этого не скрывает: «Еще в советское время я и многие мои друзья, знакомые неоднократно читали „Архипелаг“, восхищались автором… Мы безоговорочно верили… Эта книга вошла в историю и вместе с ней — ее автор. Ничего, кроме глубокого уважения, они — автор и „Архипелаг“ — не вызывают».
Прекрасно, как эпитафия. Но почему безоговорочно верили? А потому, говорит, зачитывались «Архипелагом» и верили автору, что «иных фактов и цифр не знали». Но, милый, это же тупоумная вера. Если мне скажут, что Дейч пишет для проституток объявления в МК, пробивает их на полосу и за каждый текст в пять десять слов берет по сто долларов, то я, не зная иных фактов о нем и иных цифр, могу, имею право верить услышанному о Дейче?
Но у него есть дополнительный резон: «А факты и цифры советской пропаганды вызывали оскомину». Это еще глупей, ибо оскомину может вызывать и правда, если она неприятна или назойлива.
Нет, и слепая вера, и жаркая любовь Дейча, как и его друзей, на самом деле объясняются совсем другим.
Дело в том, что М.Д. — мелкий, но исключительно злобный и неряшливо образованный антисоветчик. Доказательства этого он дал и в помянутой передаче 13 мая, и дает в данной публикации. Достаточно хотя бы такого заявления: «Власть большевиков стала трагедией для России. В очередной раз народ был обманут в своих надеждах на социальную справедливость…» Но он не может ответить, как с этой трагедией за плечами страна стала второй державой мира, а по многим показателям жизни народа и первой. Ах, как и тут жестоко большевики обманули всех, включая бедного Дейча и его несчастную матушку. А вот с середины 80 х годов, т.е. со времени прихода к власти Горбачева и его демократического кагала, до начала 90 х годов уровень смертности в стране поднялся в 1, 5 раза. В 1992 году смертность превысила рождаемость, которая упала в два раза, из за чего страна потеряла 14 миллионов неродившихся граждан. И катастрофа нарастала: сейчас по сравнению в 1998 годом смертность увеличилась на 122%, убийства — на 132%, самоубийства — на 106%. По уровню жизни страна скатилась из первой десятки на 63 е место, а по здравоохранению с первых мест в мире на 130 е. Но Дейча это ничуть не волнует. Почему? А потому, во первых, что теперь у всех дейчей есть возможность брехать что вздумается. И не потому ли, во вторых, что из всенародной катастрофы многие его соплеменники извлекли невиданную выгоду? Достаточно сказать, что в «Золотой сотне» богатейших людей России, опубликованной в майском номере журнала «Форбс» за этот год, соплеменники Дейча при общем их количестве в стране не более 260 тысяч там составляют не менее трети, причем их имена стоят во главе списка: Ходорковский, Абрамович, Вексельберг… Александр Смоленский (№ 92, как ни странно) назвал эту публикацию «расстрельным списком». Чует кошка, чью мясу съела… Такое ограбление народа грозит ему не только всеобщей нищетой, но и — «полной гибелью, всерьез», как сказал, между прочим, тоже еврей, но талантливый.
А Солженицын пишет в своем двухтомнике «Двести лет вместе» о власти большевиков так: «Она действовала отчетливо антирусски на разрушение русского государства». В сущности, это то же самое, что лепечет Дейч: большевики разрушили государство. Но СССР каким то непостижимым образом превратился в соперника Америки…
И вот мелкие антисоветчики встретились с антисоветчиком крупногабаритным и поняли, сколь «несомненна роль его в крушении коммунизма». Как же им не верить ему! Как им такого не любить! Как не скулить вслед за ним то же самое, что и он!
Так бы всю жизнь свою М.Д. и прожил в блаженной вере и любви, если бы объект его обожания вдруг не выпустил помянутый двухтомник «Двести». Он его смастачил из отходов от 10 томного «Красного колеса». Книга эта о роли евреев в русской истории. Вот любопытно: после того как в 2001 году вышел первый том, Игорь Шафаревич тоже из отходов своей «Русофобии» слепил в 2002 году книгу «Трехтысячелетняя загадка» — это уже о роли евреев в мировой истории. У обоих авторов академиков, конечно, есть в этих сочинениях что почитать.
Сразу надо заметить, что для обоих еврейский вопрос лишь повод для очередного антисоветского трепа. Дейча это, естественно, абсолютно не интересует, вернее, ему это очень даже «ндравится», но в фундаментальном двухтомнике (больше тысячи страниц!) он усмотрел прежде всего мысль о многолетнем еврейском засилье в России, и это пронзило насквозь его сердце. Поэтому, стремясь с порога высмеять ее, он озаглавил свою статью о книге Солженицына чрезвычайно решительно: «Бесстыжий классик». Да еще каждую затем свою публикацию о книге (их оказалось три — 25, 26 сентября и 24 ноября прошлого года) снабдил язвительным подзаголовком, пламенно негодующей врезкой и уж вовсе убийственной карикатурой редкостного карикатуриста Меринова с заборной надписью «Как нам обс…ть Россию?». Такую карикатурку можно назвать и мериновской и жеребцовской… И это не все! Присобачил еще два эпиграфа: один заграничный — из Фейхтвангера, второй отечественный — из Ильфа и Петрова. Уже по этой изначальной непроворотной гущине видно, что и автор и редакция соображают туго и не о них сказано: «В ограничении познается мастер».
Приведу в сокращенном виде только второй эпиграф, как бы высмеивающий вопрос о еврейском засилье: «Десяти лет жизни нет, — сказал экс камергер Митрич, — все Айсберги, Вайсберги, Айзенберги, Рабиновичи…» Это относится к 1927 году.
М.Д. делает вид, что сам он и не знает, что это такое — еврейское засилье. Откуда, мол, ему взяться? Каким ветром могло занести? Вот пишет: «Согласно Солженицыну, власть большевиков была «по составу изрядно и русской», но участие в ней евреев — «непомерное». М.Д. недоумевает: «Изрядно» — это сколько? И что считать «непомерным»?
Вопросы деликатные. В каждом конкретном случае на них надо давать конкретные ответы. Если, допустим, в скором времени при «МК» под руководством Дейча и Минкина будет создан Ансамбль еврейской песни и пляски в составе 100 человек и окажется, что 95 из них — это знаменитые соплеменники руководителей, допустим, — Ходорковский, Березовский, Жириновский, Гусинский, Явлинский, Радзинский, Рязанов, Хазанов, Арканов и т.д., а остальные 5 человек — это, допустим, будут русский Путин, немец Греф, татарин Шаймиев, чуваш Федоров и грек Гавриил Попов, — если так, то просто замечательно, и никто не скажет, что в ансамбле непомерно много евреев. Наоборот, все будут радоваться и ликовать.
Но вот другой факт. 13 февраля идет телепередача «Свобода слова». Одним из первых в ней выступил известный адвокат Резник, гордо назвавший себя «русским интеллигентом еврейского разлива» (риер). Прекрасно! А вслед за ним выступают другие интеллигенты того же разлива — Познер, Толстая, Кобзон, телеведущий Архангельский, очень похожий на молодого Троцкого, да тут же и сам товарищ Дейч. А ведет передачу, как известно, риер Шустер. Некоторых из участников, например, народного артиста СССР Иосифа Кобзона, я глубоко уважаю, но зачем было тащить в передачу, скажем, Познера и Толстую? — у них же есть свои большие программы, где они просвещают публику. Или уж такие умники, что без них дохнуть невозможно? Или свежих риеров не хватает?.. А интеллигентов русского разлива только двое — свихнувшийся на монархизме Илья Глазунов и неокоммунист Доренко (если он русский). В итоге соотношение 7:2 в пользу риеров. Вот уж в этом случае экс камергер Митрич имел бы полное право сказать и «непомерно» и «изрядно». Ведь так просто, но М.Д. не понимает! А вот американский президент Никсон понимал это еще тридцать лет тому назад. Как обнаружилось в недавно опубликованных ранее секретных документах, он жаловался на еврейское засилье в правительстве США. Думаю, что наш президент сурово осудит его за это.
Между тем, заявив, что реальные обобщенные цифры «развенчивают миф о еврейском засилье», настаивая, в частности, на том, что «с 1927 года „лиц еврейской национальности“ в правящих партийных кругах практически не осталось», что с этого года «еврейского участия во власти практически не было», после всего этого М.Д. вдруг бабахнул: «В середине 30 х годов в центральном аппарате НКВД некоторое время наблюдался некоторый переизбыток евреев». Тогда возглавлял НКВД риер Ягода. И вот оказывается, что в его ближайшем окружении главы ведомства работали 43 еврея (39% руководящих кадров) и 33 русских (30%)». Ничего себе «некоторый переизбыток»! Пожалуй, как сейчас на телевидении. Или как в помянутом «Золотом списке»… Но 39+30=69. А кто были остальные 31%? Ответа нет… Но из приведенных процентов получается, что всего в центральном аппарате наркомата было 130 руководящих работников. Да неужели? Сколько же всего работников — тысячи?
Дальше автор сообщает, что «в конце 1936 года Ягоду сменил Ежов». Возможно, именно потому, что НКВД мог при Ягоде превратиться в чисто еврейский орган власти. И что же затем? «С приходом Ежова число евреев среди руководящих работников (центрального аппарата) НКВД сократилось с 43 до 6». Что ж, это вполне разумно. «Доля же русских руководителей увеличилась с 33 до 102». Может быть. Но Ежов оставил при себе на прежних должностях трех заместителей Ягоды, истинных евреев: М.П. Фриновского, Я.С. Агранова и М.Д. Бермана. Возможно, сделал он это по просьбе своей жены Евгении Соломоновны Хаютиной Гладун.
Из приведенных им несколько сомнительных цифр М.Д. делает такой утешительный вывод: «А в 37 м году начался „большой террор“… Осуществили его отнюдь не евреи».Так что спите спокойно, братья евреи на том и на этом свете…
Но вот ведь какое дело: первый судебный процесс по делу «Антисоветского троцкистского центра» (Пятаков, Радек, Сокольников и др.) состоялся уже в январе 37 го года. А ведь требуется немало времени для организации процесса: надо установить круг подозреваемых, произвести аресты, найти свидетелей, допросить тех и других, составить обвинительное заключение и т.д. Так что будет совсем не праздным предположить, что все это было проделано при активнейшем участии не только теперешних 6, но и прежних 43.
А тут М.Д. выдает гораздо более масштабное сообщение по вопросу еврейского засилья: «В 20 х и в первой половине 30 х годов евреи большевики входили в руководство и партийных и хозяйственных органов власти». Еще как входили то! Каганович, Литвинов, Ягода, Мехлис, Гусев (Драбкин), Гамарник, Яковлев (Эпштейн)… И тем из них, кто, как хотя бы первые двое, честно трудились на благо родины, низкий поклон. Да в то время еще фигурировали в верхах и Троцкий, и Каменев, и Зиновьев… Выходит, нет у Дейча ясности в этом вопросе, если он сам себе противоречит, а жаждет обличать других.
Весьма примечательно, что в своих обличениях М.Д. доходит до подозрения Солженицына в большевизме, как самом тяжком грехе. И представьте себе, тут он прав! В самом деле, А.С. проклинает Временное правительство «за потерю чувства национального самосохранения», что выразилось в стремлении «к военной победе во что бы то ни стало! к верности союзникам!». Дейч резонно спрашивает: «А кто предлагал спасительное (именно спасительное! — В.Б.) для России решение?.. В русской политический элите 1917 года был лишь один человек, заявивший: «Немедленно вывести Россию из войны во что бы то ни стало!» Илишь одна партия, призывавшая к этому. Это были Ленин и большевики». Браво, Дейч! Молодец! Простым сачком для ловли бабочек поймал носорога, да еще и пощекотал ему брюхо: «Уж не большевик ли г н Солженицын?»
Но, увлекшись охотой, стремясь любой ценой уличить носорога антикоммунизма, М.Д. сам угодил в хитрые большевистские сети. Вот как это случилось. Солженицын и в «ГУЛаге» и сейчас, спустя 35 лет, все долдонит, а за ним и Яковлев, что во время коллективизации и раскулачивания «15 миллионов крестьян были разорены, согнаны, как скот, с их дворов и сосланы на уничтожение в тайгу и в тундру». За столько лет так и не поумнел и труда себе не дал навести справку да исправить вздор… М.Д. по этому поводу опять же справедливо замечает: «Классику надо бы поаккуратней». Да и Яковлеву: ведь тоже в академики пролез! И приводит данные из книги «История России. XX век»: «Всего оказалось выселенными почти три с половиной миллиона крестьян». Значит, Солженицын 35 лет врет с преувеличением в четыре с лишним раза. В другой публикации М.Д. цитирует прямо к Солженицыну обращенные строки из книги историка В.Н. Земскова «Спецпереселенцы в СССР. 1930 — 1960», изданной совсем недавно, в прошлом году Институтом русской истории Академии наук: «Мы вынуждены опровергнуть один из основных статистических постулатов А. Солженицына, согласно которому при раскулачивании в 1929 — 1930 гг. было направлено „в тундру и тайгу миллионов пятнадцать мужиков (а как то и не поболе)“. Здесь допущено преувеличение более чем в семь раз» (стр. 16). Оказывается, не в четыре раза врал, а в семь и даже более.
Абсолютные цифры тут почему то не приведены. Может быть, цитата просто слишком рано оборвана. Эти цифры мы находим в книге И. Пыхалова «Время Сталина» (Ленинград, 2001). Автор приводит дословно цитату из «Архипелага»: «…был поток 29 — 30 го годов с добрую Обь, протолкнувший а тундру и тайгу миллионов пятнадцать мужиков (а как то и не поболе)» (т. 1, с. 34). А затем приводит документы, статистические сведения даже по районам — откуда куда и сколько выслали. И вот итог: «Было отправлено на спецпоселение 381 026 семей общей численностью 1 803 392 человека» (стр. 31). Так что здесь М.Д. уличает Солженицына даже и не в семи , а чуть ли не в девятикратном вранье. И невольно хочется спросить: «Уж не большевик ли г н Дейч?»
Но нельзя не выразить удивления по поводу тут же высказанного замечания Земскова: «Столь грубое искажение действительности трудно ставить А.И. Солженицыну в вину, поскольку его труд „Архипелаг ГУЛаг“ носит мемуарно публицистический характер, где автор имеет право (!) строить „самостоятельную“ статистику на основе собственных представлений. Однако мы, профессиональные историки, не имеем на это права и обязаны пользоваться документально подтвержденной информацией». Какое трусливое угодничество! Есть, мол, профессии и жанры, которые дают право врать что угодно. И какие могли быть «собственные представления» о событиях тех лет у школьника младших классов Солженицына, который в деревне и не бывал?
Несмотря на отмеченные нами некоторые противоречия, путаницу, сомнительные цифры, М.Д., конечно же, решительно отвергает «миф о еврейском засилье» где бы то ни было — и в политике, и в культуре, и даже на телевидении. И зачем употреблять это замшелое слово «засилье»! Не лучше ли говорить «авангардная» или «ведущая» роль? Например, авангардная роль Чубайса, Ходорковского и Березовского в разграблении России… Ведущая роль Познера, Радзинского и Сванидзе в одурачивании народа и т.д.
2
Но, как ни странно, есть одна область, где М.Д. хотя прямо и открыто не признает еврейское засилье, но приводит такие цифры, что читатель сам вынужден прийти к такому выводу. Это — еврейское засилье среди генералов Великой Отечественной войны. Цитирует Солженицына: «Среди генералов Красной Армии было 26 евреев — генералов медицинской службы и 9 генералов ветеринарной службы, 33 генерала служили в инженерных войсках». Всего, выходит, 68 генералов. М.Д. негодует: «Вот, дескать, как они «воевали»: в медицинских и даже в ветеринарных войсках». И дает свои цифры: «Евреями были: 92 общевойсковых генерала, 26 генералов авиации, 33 генерала артиллерии, 24 генерала танковых войск; кроме того (кроме! — В.Б.), 9 командующих армиями и флотилиями, 12 командиров корпусов, 34 командира дивизии, 23 командира танковых бригад, 31 командир танковых полков. Всего в годы войны в Вооруженных Силах страны служили 305 евреев в звании генерала». Замечательные цифры! Но тут много неясностей.
Во первых, странно, что командиров дивизий (стрелковых?) лишь на три человека меньше, чем командиров полков, пусть и танковых. К тому же я не знаю ни одного случая из истории войны, чтобы полком командовал генерал. Например, И.Д. Черняховский в марте 1941 года был назначен командиром 28 й тд, будучи полковником. И невозможно представить, чтобы хоть одним из полков дивизии командовал человек, который выше комдива по званию. (Маршал Кулик на посту командарма — факт за всю войну исключительный.) Неужели только евреев держали в полках даже при генеральском звании? В таком случае привел бы Дейч хотя бы парочку примеров.
Во вторых, если отдельно указаны генералы авиации, артиллерии, танковых войск, то что такое «общевойсковые генералы» — пехоты, что ли? И было их в пехоте 92?
В третьих, командующие армиями всегда, а командиры дивизий почти всегда — генералы, командиры корпусов и бригад, как правило, — тоже. Так уж не вошли ли они (9 +12 + 34 +23 = 78) в число 92 «общевойсковых генералов»? Непонятно.
В четвертых, что за цифра «24 генерала танковых войск», если тут же отдельно названы «23 командира танковых бригад» и «31 командир танковых полков»? Ведь явная чепуха, недопустимая даже для человека, не служившего в армии и не понимающего значения слов «войска», «дивизия», «полк»! Если две последние цифры достоверны, то надо их суммировать под общим обозначением «генералы танковых войск», а первую цифру убрать.
В пятых, названо 9 командующих армиями и флотилиями. Флотилий во время войны было 8. Имена всех командующих известны: дважды Герой Советского Союза С.Г. Горшков (впоследствии Адмирал флота и Главнокомандующий ВМФ), Герой Советского Союза Г.Н. Холостяков, убитый в 1983 году бандитами, позарившимися на его награды, П.А. Смирнов и дальше идут русские, иногда украинские фамилии. Из 25 фамилий только П.А. Трайнин, командующий Ладожской флотилией, наводит на размышление: были два известных юриста академика Трайнины — Илья Павлович (1886 — 1949) и Арон Наумович (1883 — 1957). Но был и Петр Афанасьевич Трайнин (1910 — 1978), Герой Советского Союза и Герой Социалистического Труда, танкист, после войны — колхозный механизатор, человек русский.
Если Ладожского Трайнина все таки посчитать за еврея, то выходит, что 8 евреев были командующими армиями, но я разыскал только одного — генерала Якова Григорьевича Крейзера, командовавшего 2 й гвардейской и 51 й армиями. Это был замечательный человек и бесстрашный воин. Достаточно сказать, что он стал Героем Советского Союза в боях еще 41 го года.
Если суммировать все приведенные Дейчем цифры, то получается 284, а не 305. Где же остальные генералы адмиралы? С другой стороны, Солженицын назвал в сумме 68 генералов. Если ими не брезговать, а приплюсовать к 284, то получится 352 генерала еврея… Не слишком ли? Любовь к своей национальности вполне естественна, это прекрасное и похвальное чувство, но нельзя же быть слепым в этой любви и ставить свою нацию в неловкое, даже комическое положение. Оторвитесь на минутку, Дейч, от любимых соплеменников и оглянитесь вокруг. Ведь евреи не одни воевали против немцев, не в одиночестве разбили их, не своими лишь силами одержали победу, не сами водрузили ненавистное вам Красное знамя родины над Рейхстагом. Им по мере сил помогали, например, русские. И если было 352 генерала еврейского происхождения, то сколько же русских генералов? Да, пожалуй, раз в сто больше. А ведь евреям помогали бить немцев еще и украинцы, белорусы, грузины, армяне — все народы пятнадцати советских республик, и сыны многих народов стали генералами. Выходит, генералов было несколько дивизий…
Кстати, об армянах. Ведь на ваши 352 генерала вам могут ответить, что вот, мол, армян до войны было в стране, пожалуй, поменьше, чем евреев, и они не шумят, что сотни тысяч их воевали, однако же четыре генерала из армян стали маршалами — Маршал Советского Союза и дважды Герой И.Х. Баграмян (1897 — 1982), Главный маршал бронетанковых войск и Герой Советского Союза А.Х. Бабаджанян (1906 — 1977), маршал авиации С.А. Худяков (Ханферянц. 1902 — 1950) и маршал инженерных войск. А вот из 352 дейчевских генералов — ни одного маршала. И даже за время войны никто из них не стал полным генералом. Вот загадка!..
Из всего этого видно, что Дейчу не удалось уличить Солженицына в злонамеренном отношении к евреям и опровергнуть его мысль о засилье. Может быть, это лишь по причине необразованности критика в военной истории, неумения работать с цифровыми данными и даже плохой осведомленности в самом еврейском вопросе? Похоже на то…
3
Выше было сказано, что для Солженицына, как и для Шафаревича, еврейский вопрос не имеет самостоятельного значения, а лишь повод для очередной антисоветской декламации.
Об истинном отношении некоторых товарищей к евреям свидетельствуют их постоянные, неутомимые поиски евреев там, где ими и не пахнет. Так, один не очень молодой писатель недавно убеждал меня, будто евреем был Маршал и дважды Герой Советского Союза, министр обороны (1957 — 1967) Р.Я. Малиновский. С чего взял? Да как же! Он родился в Одессе!
Особенно рьяно тут усердствуют Виктор Корчагин, самодельный академик, и такой же трижды академик Юрий Бегунов. Вот, например, кто представлен в книге Бегуна «Тайные силы в истории России» (М., 2000) как евреи: Керенский, Ленин, Сталин, Чичерин, Луначарский, Крупская, Хрущев, Суслов, Пельше, Байбаков, Шелепин, Громыко, Щербицкий, Брежнев, Полянский, Гришин, Соломенцев, Мазуров, Горбачев, ак. Сахаров, едва ли не все маршалы: Вершинин, Гречко, Чуйков, Кутахов (которого он именует Кутаковым), Ротмистров, Устинов, Якубовский, Батицкий, Огарков, Соколов, Адмирал флота Горшков, генерал армии Епишев и т.д. и т.д. до посинения. А область науки, культуры уж лучше не будем трогать.
Разумеется, книга трижды академика кишмя кишит и антисоветским вздором и клеветой. Тут и 110 замусоленных солженицынских миллионов жизней «из 175 миллионов жертв, погибших насильственной смертью» (с. 4, 476); тут и вся история советской власти не что иное, как осуществление «масонской программы» уничтожения России (с. 56); тут и закон о том, что за хранение «Протоколов сионских мудрецов» полагался расстрел (с. 84); тут и чушь из книги А.А. Овсеенко, изданной в 1980 году в Америке, о 80 тысячах вагонов, приготовленных для депортации из Москвы евреев (с. 346)… Тут, конечно, и басни о процветающей и благоуханной России при Николае Втором (с. 19), за время царствования которого почему то случались лишь отдельные неприятные пустячки в виде 12 голодных годов, двух крупнейших военных поражений да еще двух революций…
И Солженицын, сын Исаака, внук Семена (не Соломона?), правнук Ефима и муж Светловой, представлен в этой достославной книге, изданной уже четыре раза, как «полуеврей, имя которого не относится к светлым именам». Более того, говорится, что он «первый среди интеллигентов за год до путча Ельцина в 1993 году предложил разрушить Россию и этим вырыл пропасть между собой и страной, подал масонам надежду, что он их друг и союзник против России… Солженицын вместе с Ростроповичем, Искандером и Граниным примыкает к „Интернационалу культуры“ бездуховных „граждан мира“, червей ложной демократии» (с. 411, 521).
И несмотря на такую характеристику, академик Солженицын в поте лица своего трудится на подхвате у вышеназванных академиков многих академий: столь же истово из русских людей фабрикует евреев. Например («Двести лет вместе», т. 2, с. 320), обратил в иудейство знаменитого русского музыканта Льва Николевича Оборина (1907 — 1974), который еще в 1927 году как победитель Международного конкурса пианистов в Варшаве первым принес славу советской музыкальной культуре. Потом он стал и профессором Московской консерватории, и народным артистом СССР, и лауреатом Сталинской премии. Так же беспощадно обошелся сын Исаака и с народным артистом, Героем Социалистического Труда, лауреатом Ленинской и Сталинской (дважды) премий Василием Павловичем Соловьевым Седым (1907 — 1979), который был еще и председателем Союза композиторов РСФСР. А ведь он — автор таких замечательных, ставших поистине народными песен времен войны и мира, как «Вечер на рейде», «Соловьи», «На солнечной поляночке», «Подмосковные вечера», «Если бы парни всей земли»… Послушаешь этих академиков, этих радетелей русской культуры, этих червей демократии, так талантливых да и просто примечательных людей среди русских и не было, и нет.
Слушайте дальше: «Москва говорила голосом народного артиста Юрия Левитана: „голос СССР“, неподкупный вещатель нашей Правды, главный диктор радиостанции Коминтерна и сталинский любимец. Целые поколения выросли, слушая его: читал он и речи Сталина, и сводки „от Информбюро“, и что началась война, и что она кончена». Господи, как безотказно работает у этого старца и в 85 лет желчный пузырь! Холецистит твою мать! Сколько его пузырь вырабатывает продукции. Но ведь сколько же здесь и невежественного вздора!
Во первых, Коминтерн не имел своей радиостанции, но была радиостанция имени Коминтерна. Во вторых, Ю.Б. Левитан был не «главным диктором», а рядовым. В третьих, работал он не на радиостанции им. Коминтерна, а на Всесоюзном радио. В четвертых, о том, что «началась война», объявил не он, а первый заместитель председателя Совнаркома СССР, народный комиссар иностранных дел В.М. Молотов. В пятых, народным артистом в отличие, допустим, от нынешнего ельцинско путинского хохмача Якубовича («Поле чудес») Левитан стал в 66 лет после почти пятидесяти лет работы на радио, за два года до смерти. В шестых, Солженицын ведь с потолка взял, что Левитан был «любимцем Сталина», но, надо полагать, Сталин действительно ценил, уважал, вероятно, даже и любил мастерство диктора, как ценил, уважал и любил весь советский народ. А немецкие фашисты и отечественные выблядки вроде власовцев, разумеется, ненавидели Левитана и его голос. Особенно с ноября 1942 года, когда он стал так часто объявлять о наших победах и салютах в их честь. Именно за это, хотя прошло уже двадцать лет, как он умер, люто ненавидит Левитана и этот злобный маньяк. Ведь с какой ненавистью он писал в «Архипелаге»: «Москва лупила салюты…» И объявил в связи с всенародным ликованием 9 мая 1945 года: «Не для нас эта победа!» («Архипелаг», т. 1, с. 240). Конечно, и не для Власова, и не для Горбачева с Ельциным.
4
А фонтан жидоедства опять заработал: «Прослеживая дальше культурную работу, как пропустить в 30 е годы и всеохватные достижения композиторов песенников. Тут Исаак Дунаевский, как утверждала официальная критика, писал «легкие для усвоения песни, прославлявшие советский образ жизни („Марш веселых ребят“, „Песня о Каховке“, „Песня о Родине“, „Песня о Сталине“)».
Да, песни Дунаевского, не то что нынешние, прославляли наш образ жизни, были легкими для усвоения, мелодичными, а главное — они правдивы и говорят о любви к Родине. Их пел весь народ. Взять хотя бы первую из них на слова В. Лебедева Кумача:
Шагай вперед, комсомольское племя,
Шути и пой, чтоб улыбки цвели…
Это 1934 год. Солженицыну было тогда шестнадцать лет, состоял в комсомоле. Так что, уже в ту пору вас, полупочтеннейший, тошнило от шуток, песен и улыбок сверстников? Они мешали мечтать о Нобелевской премии? Или только теперь стало муторно от несварения желудка?
Мы покоряем пространство и время,
Мы молодые хозяева земли…
Так и было. А кто ныне хозяева земли, ее недр, заводов и фабрик? Почитай майский номер журнала «Форбс». Там эти хозяева названы по именам. Сто красивейших имен…
Когда страна быть прикажет героем,
Из нас героем становится любой…
Ну, не любой, конечно, это естественно, не следует понимать буквально, тут поэтическое преувеличение, кое кто стал не героем, а злобным клеветником войны, но отрицать массовый героизм советских людей во время Великой Отечественной на фронте и в тылу не посмел еще никто, кроме автора «Архипелага».
Мы можем петь и смеяться, как дети,
Среди упорной борьбы и труда, —
Ведь мы такими родились на свете,
Что не сдаемся нигде и никогда.
Что тут не так? Почти вся Европа чуть чуть потрепыхалась и покорно легла под Гитлера, а мы нигде и никогда не думали сдаваться — даже в дни, когда враг стоял в 27 верстах от Москвы, даже когда он вышел к Волге, даже когда он водрузил свой флаг на Эльбрусе.
А «Песня о Родине» Дунаевского на слова того же Лебедева Кумача! Да это был наш второй гимн, ее мелодию ловили во всем мире — она была позывным Советского радио.
Профессор М. Белов писал недавно в «Патриоте» № 19: «С удивлением и возмущением услышал я недавно на „Радио России“ интервью патриарха Алексия, который утверждал, что слово „родина“ до нападения фашистской Германии было у нас чуть ли не под запретом, что, только когда пришла нацистская беда, прозвучали слова „братья и сестры“, вспомнили имена Александра Невского, Димитрия Донского, Минина и Пожарского». Профессор объясняет это нелепое заявлением тем, что, мол, Алеша Ридигер был до войны малолетком и не помнит то время. Думаю, что дело не в этом. Когда началась война, ему все таки шел тринадцатый год, но, сын настоятеля церкви, жил он, за исключением последнего советского года перед войной, в буржуазной Эстонии. Возможно, там и был запрет на слово «родина», не знаю… Восходя по церковной иерархии от дьякона до епископа, будущий патриарх прожил в Эстонии до тридцати с лишним лет, оставляя ее лишь года на два три для учебы в Ленинградской духовной школе, а затем — в академии. Конечно, мимо внимания сына церкви, так долго жившего вне России, многое из внецерковной русской жизни могло пройти мимо. А вот если в 1947 году, как полагается в восемнадцать лет, он пошел бы служить в армию, а не оказался странным образом в духовной школе, то принял бы довоенную присягу. А в ней были и такие слова: «Я всегда готов… выступить на защиту моей Родины…» Если бы принял в юности присягу, то в старости не стал бы морочить мирянам голову о запрете до войны слова «родина».
К слову сказать, каким образом восемнадцатилетний парень оказался в духовной школе, а не в армии? Я где то слышал, что в эти школы принимают только отслуживших в армии. Значит, или мои сведения неверны и советская власть освобождала от армии тех, кто шел в духовные школы, и Его Святейшеству следует молиться за это на советскую власть за такую поблажку, или тут что то не так… Во всяком случае, Его Святейшеству надо бы иметь в виду, что слова о патриотизме в устах не служившего в армии пастыря звучат не очень убедительно…
Но нет, думаю, что в истории со словом «родина» все таки и служба в армии не помогла бы, и длительное проживание вне России ни при чем. Вот же Надежда Мандельштам всю жизнь прожила здесь, но уверяет в своих воспоминаниях, что слова «честь» и «совесть» в сталинское время «совершенно выпали у нас из обихода — не употреблялись ни в газетах, ни в книгах, ни в школе». А между тем она не могла не помнить хотя бы о том, что тогда в газетах, и школах, и на всех идеологических перекрестках красовались слова Ленина, сказанные еще до Октябрьской революции: «В партии мы видим ум, честь и совесть нашей эпохи». На тех же перекрестках сияли слова Сталина из доклада на XVIсъезде партии: «В нашей стране труд стал делом чести, делом славы, делом доблести и геройства».
Но что Мандельштам! Вот эстрадная певица Изабелла Юрьева. Тоже всю жизнь прожила в России, в СССР и ухитрилась дотянуть до ста лет, восемьдесят из них мурлыкая песенки о радостях и печалях любви. И вот, выступая в день своего столетия по телевидению, заявила, что при Сталине порядки царили такие ужасные, что невозможно было произнести с эстрады слова «любовь», «люблю», «любимый» — тотчас хватали и волокли на Лубянку.
Что тут сказать? Вранье Мандельштам объясняется, конечно, антисоветской злобностью. А в случае с Юрьевой мы были свидетелями или достопечального факта старческого слабоумия, или с какого то ловкого телетрюка, когда старушка разевала рот, а слова произносил какой то чревовещатель антисоветчик. Вот в какую удивительную компанию угодили вы, Ваше Святейшество, с вашей байкой о запрете слова «родина». Одна лишь песня, о которой идет речь, разбивает эту байку вдрызг.
Но в не менее странной компании оказались вы, Ваше Святейшество, с выдумкой об Александре Невском и других героях русского народа, о которых де коммунисты вспомнили только в час военной беды.
Вот что не так давно возвестил со страниц «Советской России» один известный политический деятель: «Сталин вспомнил об истории наших великих предков и наших славных полководцев только тогда, когда Гитлер подошел к стенам Кремля». Почти буквально то же самое, что и вы говорите, Ваше Святейшество, только слава богу, вы обошлись без выдумки о «стенах Кремля».
Дальше: «Когда фашист в декабре 41 го припер народ к московской стенке (все ему стены меращатся! — В.Б.), даже (?) Сталин вызвал (!) всех (!) священнослужителей и сказал: что будем делать?» И что же стали делать? Оказывается, именно тогда, в 41 м, «в какие то немыслимо короткие сроки были поставлены прекрасные спектакли и фильмы об Александре Невском, Димитрии Донском, о Куликовской битве. Тем самым удалось оживить в народе историческую память». А до этого наша память была четверть века мертвой. Опять лишь повторение того, что сказали вы, Ваше Святейшество.
Наконец: «Сталин обратился к народу, как исстари водилось на Руси: „Братья и сестры!“ И ему поверили, за ним пошли». А до этого кому верили — Троцкому, что ли? За кем шли — за Бухариным, что ли?
Так кто же сказал всю эту вышеприведенную чушь? С кем у Его Святейшества такое совпадение взглядов, такой душевный консенсус, что даже непонятно, кто у кого списывал или учился. Представьте себе, я процитировал статью товарища Зюганова, лидера коммунистов. Конечно, вполне возможно, что ее писал для него вездесущий Владимир Бондаренко, но до этого никому нет дела. Тогда надо иметь грамотных спичрайтеров.
Опровергать приведенные выдумки мне просто лень, да и нет нужды: я уже обстоятельно сделал это в книге «За Родину! За Сталина!». Напомню лишь, что фильм С. Эйзенштейна «Александр Невский» — это плод не суматошной спешки в страшном 41 м, а работа в «тихом» 1938 м. Тогда же появились поэмы К. Симонова «Ледовое побоище», «Суворов», и только роман С. Бородина «Дмитрий Донской» напечатан действительно в 41 м.
Я легко допускаю, что Его Святейшество за неусыпными молитвами о благе народа и не слышал обо всем этом, но патриарх в рассуждениях о родине не имеет права становиться в один ряд с выжившей из ума эстрадной певичкой и легковесными спичрайтерами.
Однако продолжим великую песню:
Широка страна моя родная,
Много в ней лесов, полей и рек…
Да, и это святая правда. Но стараниями солженицынского дружка Ельцина и его сатрапов от страны отсекли около 4 млн. кв. километров. Но сам то козел вонючий вообще предлагал русскому народу оставить все свои земли и уйти куда то на северо восток, в Якутию, что ли. Туда и Гитлер мечтал загнать после войны остатки нашего народа, которые почему то не удалось бы истребить.
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек!..
Никто не виноват, что персонально Солженицын по своей воле угодил в лагерь, где иногда, возможно, и не мог дышать так уж вольно.
Человек проходит как хозяин
Необъятной Родины своей…
И это было. Но прославленная козлиным блеянием «Преображенская революция» и оправданный козлом расстрел его приятелем Верховного Совета лишили народ положения хозяина. Правда, один из нынешних хозяев недавно угодил за решетку, а два других удрали за границу. Это радует. Но такой же судьбы заслуживают и певцы «Преображенской революции». Дайте срок…
Молодым — везде у нас дорога.
Старикам — везде у нас почет…
Великую правду первой строки Солженицын может подтвердить своей собственной молодостью. Хотя его отец Исаак был царским офицером и, по словам Исааковича, расстрелян красными, это никак не отразилось на судьбе белогвардейского отпрыска в молодости: беспрепятственно окончил школу, стал комсомольцем, поступил в Ростовский университет, потом еще и в элитный московский вуз, во время войны был принят в офицерское училище, от младшего лейтенанта продвинули его за полтора года до капитана, дали ему два ордена, отсидев по собственной затее срок, стал писателем, принят в Союз писателей, был выдвинут на Ленинскую премию… Впрочем, после лагеря это уже не молодость, но и не старость же…
А надо ли говорить о советских стариках, упомянутых в песне? Да, им был почет. А посмотри ка, дядя, что твои воспитанники и духовные братья делают с нынешними стариками. Невеликие льготы, заработанные кровью и потом, и те хотят трансформировать так, что они вовсе исчезнут.
За столом никто у нас не лишний,
По заслугам каждый награжден…
Да, не было при советской власти лишних ртов. А теперь ваши воспитанники, Солженицын, устроили такую жизнь, что, по признанию самого президента, 30 миллионов (целая Польша!) живет за чертой бедности. Я пишу эти строки 28 мая. Сегодня пошел двенадцатый день, как на шахте «Енисейская», что около Черногорска в Хакасии, объявили голодовку 157 шахтеров, среди них треть — женщины. Какой то Тен Ен Так, а потом А. Махмудов, ставшие директорами шахты под лозунгом путинского интернационализма, не платили шахтерам за их работу с октября прошлого года. Сперва голодающих было 176, но один, 54 летний Анатолий Сипкин, умер, еще нескольким врачи запретили продолжать голодовку. За названными кровососами 6 миллионов рублей. Если бы наш президент больше думал не о том, как и чем еще услужить Америке, а что сделать доброго для своего народа, если не сучил бы ножками, услышав, что кто то говорит «Россия — для русских!», и не грозил бы им прокуратурой, если бы, наконец, не млел, высиживая весь концерт заезжего Макартни на Красной площади, а прослушал бы от начала до конца там же русские советские песни нашего великого артиста Хворостовского, — если бы все было так, то он выложил бы эти 6 миллионов из своего кармана. А потом взыскал бы их, допустим, с Гайдара, с одного из главных организаторов нищенской жизни народа. Ведь этот экономист авантюрист, по данным Центральной избирательной комиссии на февраль 2003 года, только в 2002 году обрел из воздуха 4 млн. 741 тыс. рублей. А с чего бы ему умерить свой аппетит в 2003 м? Есть все основания думать, что огреб как раз 6 миллионов. Это. хочу подчеркнуть, только годовой барыш, а сколько у паразита на счету всего в рублях и долларах, в России и Швейцарии, никто не знает. Вполне подошел бы для раскулачивания и фашистский недобиток Альфред Кох: 7 млн. 295 тыс. Но если жалко пузатого Егора и полоумного Коха, то можно потрясти их дружка Чубайса. У того соответственно за тот же год — 29 млн. 785 тыс. И опять — только здесь, только в рублях и только на свое имя. А ведь у всех есть еще жены, дети, братья и сестры, наконец, тещи. Что может помешать часть состояния зачислить на их имена? Нет такого закона в демократической России! За что боролись!.. Да почему бы, черт возьми, не тряхнуть и Хакамаду, живущую в квартире великой Марии Бабановой? Ведь она так много говорила о своей любви к народу в передаче НТВ 27 мая. И так нежно! Так пламенно! Ее личное состояние, по данным все той же ЦИК, в 2002 году составляло 19 млн. 503 тыс. А за четвертое место в президентской кампании мадам выложила 84 млн. рублей, отмусоленных ей дружками единомышленниками. Досадно, конечно, что за такую цену всего лишь четвертое бесполезное место, но все таки обогнала крупногабаритного интеллектуала Сергея Миронова, набравшего 0, 8% голосов. Наконец, и сам президент с апреля этого года получает 147 тысяч в месяц. При такой зарплате наверняка есть в кубышке или на сберкнижке искомые 6 млн., а с другой стороны, можно будет уж не так и торопить с отдачей долга Гайдару или Чубайсу, Коху или мадам Хакамаде. Если, конечно, они к тому времени еще будут дышать свежим воздухом.
Но если все эти миллионщики стали жидиться, как сказал бы Эдуард Тополь, то уж последняя дорога — к Александру Исаевичу. Ведь второго подобного радетеля и защитника русского народа у нас нет. Уж он то раскошелится, уж он то прикажет: «Наталья Дмитриевна, где там у нас кубышка?..» Да еще в укор скупердяям напишет новые слова к старой песне, допустим, в таком роде:
За столом никто у нас не лишний.
Никому отказа нет в еде.
Но преобрази тот стол, Всевышний,
В ту скамью, что есть в любом суде.
Что ж, на 12 й день голодовки шахтеры «Енисейской» выбили свою зарплату, президенту, который любит повторять, что он отвечает за все, не пришлось раскошеливаться. Но уже объявили сухую голодовку на шахте «Интинская» в Республике Коми. Там хозяева бандиты задолжали горнякам не 6, а 124 миллиона рублей. И уже наряду с шоссейными, железными дорогами ограбленные труженики добрались до самых великих рек России. В районе Киренска более тридцати судов перегородили Лену с тем же требованием: «Деньги на бочку и катитесь ко всем чертям!» То же и на Иртыше… Не страшно, товарищ президент?..
Но вернемся к Дунаевскому:
Наше слово гордое «товарищ»
Нам дороже всех красивых слов…
А теперь нам навязывают красивые слова «господин», «частная собственность», «прибыль», «взятка», «банкротство» и т.п. И ваша шарага все это подхватила.
С этим словом мы повсюду дома,
Нет у нас ни черных, ни цветных…
А попробуй ка сейчас сунуться с этим словом хотя бы к Лужкову, мужу миллиардерши Батуриной, или Грызлову, герою «Норд Оста», или к Слизке, влюбленной в Буша и в Аяцкова, или к помянутым Тен Ен Таку и Махмудову. Они тебе объяснят, белый ты или черный.
Но сурово брови мы насупим,
Если враг захочет нас сломать, —
Как невесту, Родину мы любим,
Бережем, как ласковую мать.
А тут что не так? Это вы, Солженицын, как только враг вознамерился сломать нас, тотчас оказались в тыловом городке Морозовске, и там, насупив брови, преподавали школьникам астрономию, а на фронте объявились лишь в мае 43 го. Но тысячи и тысячи ваших ровесников к тому времени уже полегли, защищая Родину мать.
1
Марк Дейч… Вы спрашиваете, кто это? Какая непросвещенность! Дейч — ведущий и впередсмотрящий журналист «МК», любимой газеты московских проституток, и сам — любимец нашего телевидения. Последний раз вы могли видеть его 13 мая в передаче НТВ «К барьеру!». Это была жестокая схватка с Александром Ципко, с философом, который на двадцатом году разграбления его родины начал, наконец, кое что соображать. Дейч защищал «либеральные ценности» с кровавым привкусом и оправдывал все, что его единомышленники сотворили со страной.
Так вот, сей адвокат грабежа и предательства, естественно, когда то пламенно любил Александра Солженицына и во всем свято верил ему и его «Архипелагу ГУЛаг». Он этого не скрывает: «Еще в советское время я и многие мои друзья, знакомые неоднократно читали „Архипелаг“, восхищались автором… Мы безоговорочно верили… Эта книга вошла в историю и вместе с ней — ее автор. Ничего, кроме глубокого уважения, они — автор и „Архипелаг“ — не вызывают».
Прекрасно, как эпитафия. Но почему безоговорочно верили? А потому, говорит, зачитывались «Архипелагом» и верили автору, что «иных фактов и цифр не знали». Но, милый, это же тупоумная вера. Если мне скажут, что Дейч пишет для проституток объявления в МК, пробивает их на полосу и за каждый текст в пять десять слов берет по сто долларов, то я, не зная иных фактов о нем и иных цифр, могу, имею право верить услышанному о Дейче?
Но у него есть дополнительный резон: «А факты и цифры советской пропаганды вызывали оскомину». Это еще глупей, ибо оскомину может вызывать и правда, если она неприятна или назойлива.
Нет, и слепая вера, и жаркая любовь Дейча, как и его друзей, на самом деле объясняются совсем другим.
Дело в том, что М.Д. — мелкий, но исключительно злобный и неряшливо образованный антисоветчик. Доказательства этого он дал и в помянутой передаче 13 мая, и дает в данной публикации. Достаточно хотя бы такого заявления: «Власть большевиков стала трагедией для России. В очередной раз народ был обманут в своих надеждах на социальную справедливость…» Но он не может ответить, как с этой трагедией за плечами страна стала второй державой мира, а по многим показателям жизни народа и первой. Ах, как и тут жестоко большевики обманули всех, включая бедного Дейча и его несчастную матушку. А вот с середины 80 х годов, т.е. со времени прихода к власти Горбачева и его демократического кагала, до начала 90 х годов уровень смертности в стране поднялся в 1, 5 раза. В 1992 году смертность превысила рождаемость, которая упала в два раза, из за чего страна потеряла 14 миллионов неродившихся граждан. И катастрофа нарастала: сейчас по сравнению в 1998 годом смертность увеличилась на 122%, убийства — на 132%, самоубийства — на 106%. По уровню жизни страна скатилась из первой десятки на 63 е место, а по здравоохранению с первых мест в мире на 130 е. Но Дейча это ничуть не волнует. Почему? А потому, во первых, что теперь у всех дейчей есть возможность брехать что вздумается. И не потому ли, во вторых, что из всенародной катастрофы многие его соплеменники извлекли невиданную выгоду? Достаточно сказать, что в «Золотой сотне» богатейших людей России, опубликованной в майском номере журнала «Форбс» за этот год, соплеменники Дейча при общем их количестве в стране не более 260 тысяч там составляют не менее трети, причем их имена стоят во главе списка: Ходорковский, Абрамович, Вексельберг… Александр Смоленский (№ 92, как ни странно) назвал эту публикацию «расстрельным списком». Чует кошка, чью мясу съела… Такое ограбление народа грозит ему не только всеобщей нищетой, но и — «полной гибелью, всерьез», как сказал, между прочим, тоже еврей, но талантливый.
А Солженицын пишет в своем двухтомнике «Двести лет вместе» о власти большевиков так: «Она действовала отчетливо антирусски на разрушение русского государства». В сущности, это то же самое, что лепечет Дейч: большевики разрушили государство. Но СССР каким то непостижимым образом превратился в соперника Америки…
И вот мелкие антисоветчики встретились с антисоветчиком крупногабаритным и поняли, сколь «несомненна роль его в крушении коммунизма». Как же им не верить ему! Как им такого не любить! Как не скулить вслед за ним то же самое, что и он!
Так бы всю жизнь свою М.Д. и прожил в блаженной вере и любви, если бы объект его обожания вдруг не выпустил помянутый двухтомник «Двести». Он его смастачил из отходов от 10 томного «Красного колеса». Книга эта о роли евреев в русской истории. Вот любопытно: после того как в 2001 году вышел первый том, Игорь Шафаревич тоже из отходов своей «Русофобии» слепил в 2002 году книгу «Трехтысячелетняя загадка» — это уже о роли евреев в мировой истории. У обоих авторов академиков, конечно, есть в этих сочинениях что почитать.
Сразу надо заметить, что для обоих еврейский вопрос лишь повод для очередного антисоветского трепа. Дейча это, естественно, абсолютно не интересует, вернее, ему это очень даже «ндравится», но в фундаментальном двухтомнике (больше тысячи страниц!) он усмотрел прежде всего мысль о многолетнем еврейском засилье в России, и это пронзило насквозь его сердце. Поэтому, стремясь с порога высмеять ее, он озаглавил свою статью о книге Солженицына чрезвычайно решительно: «Бесстыжий классик». Да еще каждую затем свою публикацию о книге (их оказалось три — 25, 26 сентября и 24 ноября прошлого года) снабдил язвительным подзаголовком, пламенно негодующей врезкой и уж вовсе убийственной карикатурой редкостного карикатуриста Меринова с заборной надписью «Как нам обс…ть Россию?». Такую карикатурку можно назвать и мериновской и жеребцовской… И это не все! Присобачил еще два эпиграфа: один заграничный — из Фейхтвангера, второй отечественный — из Ильфа и Петрова. Уже по этой изначальной непроворотной гущине видно, что и автор и редакция соображают туго и не о них сказано: «В ограничении познается мастер».
Приведу в сокращенном виде только второй эпиграф, как бы высмеивающий вопрос о еврейском засилье: «Десяти лет жизни нет, — сказал экс камергер Митрич, — все Айсберги, Вайсберги, Айзенберги, Рабиновичи…» Это относится к 1927 году.
М.Д. делает вид, что сам он и не знает, что это такое — еврейское засилье. Откуда, мол, ему взяться? Каким ветром могло занести? Вот пишет: «Согласно Солженицыну, власть большевиков была «по составу изрядно и русской», но участие в ней евреев — «непомерное». М.Д. недоумевает: «Изрядно» — это сколько? И что считать «непомерным»?
Вопросы деликатные. В каждом конкретном случае на них надо давать конкретные ответы. Если, допустим, в скором времени при «МК» под руководством Дейча и Минкина будет создан Ансамбль еврейской песни и пляски в составе 100 человек и окажется, что 95 из них — это знаменитые соплеменники руководителей, допустим, — Ходорковский, Березовский, Жириновский, Гусинский, Явлинский, Радзинский, Рязанов, Хазанов, Арканов и т.д., а остальные 5 человек — это, допустим, будут русский Путин, немец Греф, татарин Шаймиев, чуваш Федоров и грек Гавриил Попов, — если так, то просто замечательно, и никто не скажет, что в ансамбле непомерно много евреев. Наоборот, все будут радоваться и ликовать.
Но вот другой факт. 13 февраля идет телепередача «Свобода слова». Одним из первых в ней выступил известный адвокат Резник, гордо назвавший себя «русским интеллигентом еврейского разлива» (риер). Прекрасно! А вслед за ним выступают другие интеллигенты того же разлива — Познер, Толстая, Кобзон, телеведущий Архангельский, очень похожий на молодого Троцкого, да тут же и сам товарищ Дейч. А ведет передачу, как известно, риер Шустер. Некоторых из участников, например, народного артиста СССР Иосифа Кобзона, я глубоко уважаю, но зачем было тащить в передачу, скажем, Познера и Толстую? — у них же есть свои большие программы, где они просвещают публику. Или уж такие умники, что без них дохнуть невозможно? Или свежих риеров не хватает?.. А интеллигентов русского разлива только двое — свихнувшийся на монархизме Илья Глазунов и неокоммунист Доренко (если он русский). В итоге соотношение 7:2 в пользу риеров. Вот уж в этом случае экс камергер Митрич имел бы полное право сказать и «непомерно» и «изрядно». Ведь так просто, но М.Д. не понимает! А вот американский президент Никсон понимал это еще тридцать лет тому назад. Как обнаружилось в недавно опубликованных ранее секретных документах, он жаловался на еврейское засилье в правительстве США. Думаю, что наш президент сурово осудит его за это.
Между тем, заявив, что реальные обобщенные цифры «развенчивают миф о еврейском засилье», настаивая, в частности, на том, что «с 1927 года „лиц еврейской национальности“ в правящих партийных кругах практически не осталось», что с этого года «еврейского участия во власти практически не было», после всего этого М.Д. вдруг бабахнул: «В середине 30 х годов в центральном аппарате НКВД некоторое время наблюдался некоторый переизбыток евреев». Тогда возглавлял НКВД риер Ягода. И вот оказывается, что в его ближайшем окружении главы ведомства работали 43 еврея (39% руководящих кадров) и 33 русских (30%)». Ничего себе «некоторый переизбыток»! Пожалуй, как сейчас на телевидении. Или как в помянутом «Золотом списке»… Но 39+30=69. А кто были остальные 31%? Ответа нет… Но из приведенных процентов получается, что всего в центральном аппарате наркомата было 130 руководящих работников. Да неужели? Сколько же всего работников — тысячи?
Дальше автор сообщает, что «в конце 1936 года Ягоду сменил Ежов». Возможно, именно потому, что НКВД мог при Ягоде превратиться в чисто еврейский орган власти. И что же затем? «С приходом Ежова число евреев среди руководящих работников (центрального аппарата) НКВД сократилось с 43 до 6». Что ж, это вполне разумно. «Доля же русских руководителей увеличилась с 33 до 102». Может быть. Но Ежов оставил при себе на прежних должностях трех заместителей Ягоды, истинных евреев: М.П. Фриновского, Я.С. Агранова и М.Д. Бермана. Возможно, сделал он это по просьбе своей жены Евгении Соломоновны Хаютиной Гладун.
Из приведенных им несколько сомнительных цифр М.Д. делает такой утешительный вывод: «А в 37 м году начался „большой террор“… Осуществили его отнюдь не евреи».Так что спите спокойно, братья евреи на том и на этом свете…
Но вот ведь какое дело: первый судебный процесс по делу «Антисоветского троцкистского центра» (Пятаков, Радек, Сокольников и др.) состоялся уже в январе 37 го года. А ведь требуется немало времени для организации процесса: надо установить круг подозреваемых, произвести аресты, найти свидетелей, допросить тех и других, составить обвинительное заключение и т.д. Так что будет совсем не праздным предположить, что все это было проделано при активнейшем участии не только теперешних 6, но и прежних 43.
А тут М.Д. выдает гораздо более масштабное сообщение по вопросу еврейского засилья: «В 20 х и в первой половине 30 х годов евреи большевики входили в руководство и партийных и хозяйственных органов власти». Еще как входили то! Каганович, Литвинов, Ягода, Мехлис, Гусев (Драбкин), Гамарник, Яковлев (Эпштейн)… И тем из них, кто, как хотя бы первые двое, честно трудились на благо родины, низкий поклон. Да в то время еще фигурировали в верхах и Троцкий, и Каменев, и Зиновьев… Выходит, нет у Дейча ясности в этом вопросе, если он сам себе противоречит, а жаждет обличать других.
Весьма примечательно, что в своих обличениях М.Д. доходит до подозрения Солженицына в большевизме, как самом тяжком грехе. И представьте себе, тут он прав! В самом деле, А.С. проклинает Временное правительство «за потерю чувства национального самосохранения», что выразилось в стремлении «к военной победе во что бы то ни стало! к верности союзникам!». Дейч резонно спрашивает: «А кто предлагал спасительное (именно спасительное! — В.Б.) для России решение?.. В русской политический элите 1917 года был лишь один человек, заявивший: «Немедленно вывести Россию из войны во что бы то ни стало!» Илишь одна партия, призывавшая к этому. Это были Ленин и большевики». Браво, Дейч! Молодец! Простым сачком для ловли бабочек поймал носорога, да еще и пощекотал ему брюхо: «Уж не большевик ли г н Солженицын?»
Но, увлекшись охотой, стремясь любой ценой уличить носорога антикоммунизма, М.Д. сам угодил в хитрые большевистские сети. Вот как это случилось. Солженицын и в «ГУЛаге» и сейчас, спустя 35 лет, все долдонит, а за ним и Яковлев, что во время коллективизации и раскулачивания «15 миллионов крестьян были разорены, согнаны, как скот, с их дворов и сосланы на уничтожение в тайгу и в тундру». За столько лет так и не поумнел и труда себе не дал навести справку да исправить вздор… М.Д. по этому поводу опять же справедливо замечает: «Классику надо бы поаккуратней». Да и Яковлеву: ведь тоже в академики пролез! И приводит данные из книги «История России. XX век»: «Всего оказалось выселенными почти три с половиной миллиона крестьян». Значит, Солженицын 35 лет врет с преувеличением в четыре с лишним раза. В другой публикации М.Д. цитирует прямо к Солженицыну обращенные строки из книги историка В.Н. Земскова «Спецпереселенцы в СССР. 1930 — 1960», изданной совсем недавно, в прошлом году Институтом русской истории Академии наук: «Мы вынуждены опровергнуть один из основных статистических постулатов А. Солженицына, согласно которому при раскулачивании в 1929 — 1930 гг. было направлено „в тундру и тайгу миллионов пятнадцать мужиков (а как то и не поболе)“. Здесь допущено преувеличение более чем в семь раз» (стр. 16). Оказывается, не в четыре раза врал, а в семь и даже более.
Абсолютные цифры тут почему то не приведены. Может быть, цитата просто слишком рано оборвана. Эти цифры мы находим в книге И. Пыхалова «Время Сталина» (Ленинград, 2001). Автор приводит дословно цитату из «Архипелага»: «…был поток 29 — 30 го годов с добрую Обь, протолкнувший а тундру и тайгу миллионов пятнадцать мужиков (а как то и не поболе)» (т. 1, с. 34). А затем приводит документы, статистические сведения даже по районам — откуда куда и сколько выслали. И вот итог: «Было отправлено на спецпоселение 381 026 семей общей численностью 1 803 392 человека» (стр. 31). Так что здесь М.Д. уличает Солженицына даже и не в семи , а чуть ли не в девятикратном вранье. И невольно хочется спросить: «Уж не большевик ли г н Дейч?»
Но нельзя не выразить удивления по поводу тут же высказанного замечания Земскова: «Столь грубое искажение действительности трудно ставить А.И. Солженицыну в вину, поскольку его труд „Архипелаг ГУЛаг“ носит мемуарно публицистический характер, где автор имеет право (!) строить „самостоятельную“ статистику на основе собственных представлений. Однако мы, профессиональные историки, не имеем на это права и обязаны пользоваться документально подтвержденной информацией». Какое трусливое угодничество! Есть, мол, профессии и жанры, которые дают право врать что угодно. И какие могли быть «собственные представления» о событиях тех лет у школьника младших классов Солженицына, который в деревне и не бывал?
Несмотря на отмеченные нами некоторые противоречия, путаницу, сомнительные цифры, М.Д., конечно же, решительно отвергает «миф о еврейском засилье» где бы то ни было — и в политике, и в культуре, и даже на телевидении. И зачем употреблять это замшелое слово «засилье»! Не лучше ли говорить «авангардная» или «ведущая» роль? Например, авангардная роль Чубайса, Ходорковского и Березовского в разграблении России… Ведущая роль Познера, Радзинского и Сванидзе в одурачивании народа и т.д.
2
Но, как ни странно, есть одна область, где М.Д. хотя прямо и открыто не признает еврейское засилье, но приводит такие цифры, что читатель сам вынужден прийти к такому выводу. Это — еврейское засилье среди генералов Великой Отечественной войны. Цитирует Солженицына: «Среди генералов Красной Армии было 26 евреев — генералов медицинской службы и 9 генералов ветеринарной службы, 33 генерала служили в инженерных войсках». Всего, выходит, 68 генералов. М.Д. негодует: «Вот, дескать, как они «воевали»: в медицинских и даже в ветеринарных войсках». И дает свои цифры: «Евреями были: 92 общевойсковых генерала, 26 генералов авиации, 33 генерала артиллерии, 24 генерала танковых войск; кроме того (кроме! — В.Б.), 9 командующих армиями и флотилиями, 12 командиров корпусов, 34 командира дивизии, 23 командира танковых бригад, 31 командир танковых полков. Всего в годы войны в Вооруженных Силах страны служили 305 евреев в звании генерала». Замечательные цифры! Но тут много неясностей.
Во первых, странно, что командиров дивизий (стрелковых?) лишь на три человека меньше, чем командиров полков, пусть и танковых. К тому же я не знаю ни одного случая из истории войны, чтобы полком командовал генерал. Например, И.Д. Черняховский в марте 1941 года был назначен командиром 28 й тд, будучи полковником. И невозможно представить, чтобы хоть одним из полков дивизии командовал человек, который выше комдива по званию. (Маршал Кулик на посту командарма — факт за всю войну исключительный.) Неужели только евреев держали в полках даже при генеральском звании? В таком случае привел бы Дейч хотя бы парочку примеров.
Во вторых, если отдельно указаны генералы авиации, артиллерии, танковых войск, то что такое «общевойсковые генералы» — пехоты, что ли? И было их в пехоте 92?
В третьих, командующие армиями всегда, а командиры дивизий почти всегда — генералы, командиры корпусов и бригад, как правило, — тоже. Так уж не вошли ли они (9 +12 + 34 +23 = 78) в число 92 «общевойсковых генералов»? Непонятно.
В четвертых, что за цифра «24 генерала танковых войск», если тут же отдельно названы «23 командира танковых бригад» и «31 командир танковых полков»? Ведь явная чепуха, недопустимая даже для человека, не служившего в армии и не понимающего значения слов «войска», «дивизия», «полк»! Если две последние цифры достоверны, то надо их суммировать под общим обозначением «генералы танковых войск», а первую цифру убрать.
В пятых, названо 9 командующих армиями и флотилиями. Флотилий во время войны было 8. Имена всех командующих известны: дважды Герой Советского Союза С.Г. Горшков (впоследствии Адмирал флота и Главнокомандующий ВМФ), Герой Советского Союза Г.Н. Холостяков, убитый в 1983 году бандитами, позарившимися на его награды, П.А. Смирнов и дальше идут русские, иногда украинские фамилии. Из 25 фамилий только П.А. Трайнин, командующий Ладожской флотилией, наводит на размышление: были два известных юриста академика Трайнины — Илья Павлович (1886 — 1949) и Арон Наумович (1883 — 1957). Но был и Петр Афанасьевич Трайнин (1910 — 1978), Герой Советского Союза и Герой Социалистического Труда, танкист, после войны — колхозный механизатор, человек русский.
Если Ладожского Трайнина все таки посчитать за еврея, то выходит, что 8 евреев были командующими армиями, но я разыскал только одного — генерала Якова Григорьевича Крейзера, командовавшего 2 й гвардейской и 51 й армиями. Это был замечательный человек и бесстрашный воин. Достаточно сказать, что он стал Героем Советского Союза в боях еще 41 го года.
Если суммировать все приведенные Дейчем цифры, то получается 284, а не 305. Где же остальные генералы адмиралы? С другой стороны, Солженицын назвал в сумме 68 генералов. Если ими не брезговать, а приплюсовать к 284, то получится 352 генерала еврея… Не слишком ли? Любовь к своей национальности вполне естественна, это прекрасное и похвальное чувство, но нельзя же быть слепым в этой любви и ставить свою нацию в неловкое, даже комическое положение. Оторвитесь на минутку, Дейч, от любимых соплеменников и оглянитесь вокруг. Ведь евреи не одни воевали против немцев, не в одиночестве разбили их, не своими лишь силами одержали победу, не сами водрузили ненавистное вам Красное знамя родины над Рейхстагом. Им по мере сил помогали, например, русские. И если было 352 генерала еврейского происхождения, то сколько же русских генералов? Да, пожалуй, раз в сто больше. А ведь евреям помогали бить немцев еще и украинцы, белорусы, грузины, армяне — все народы пятнадцати советских республик, и сыны многих народов стали генералами. Выходит, генералов было несколько дивизий…
Кстати, об армянах. Ведь на ваши 352 генерала вам могут ответить, что вот, мол, армян до войны было в стране, пожалуй, поменьше, чем евреев, и они не шумят, что сотни тысяч их воевали, однако же четыре генерала из армян стали маршалами — Маршал Советского Союза и дважды Герой И.Х. Баграмян (1897 — 1982), Главный маршал бронетанковых войск и Герой Советского Союза А.Х. Бабаджанян (1906 — 1977), маршал авиации С.А. Худяков (Ханферянц. 1902 — 1950) и маршал инженерных войск. А вот из 352 дейчевских генералов — ни одного маршала. И даже за время войны никто из них не стал полным генералом. Вот загадка!..
Из всего этого видно, что Дейчу не удалось уличить Солженицына в злонамеренном отношении к евреям и опровергнуть его мысль о засилье. Может быть, это лишь по причине необразованности критика в военной истории, неумения работать с цифровыми данными и даже плохой осведомленности в самом еврейском вопросе? Похоже на то…
3
Выше было сказано, что для Солженицына, как и для Шафаревича, еврейский вопрос не имеет самостоятельного значения, а лишь повод для очередной антисоветской декламации.
Об истинном отношении некоторых товарищей к евреям свидетельствуют их постоянные, неутомимые поиски евреев там, где ими и не пахнет. Так, один не очень молодой писатель недавно убеждал меня, будто евреем был Маршал и дважды Герой Советского Союза, министр обороны (1957 — 1967) Р.Я. Малиновский. С чего взял? Да как же! Он родился в Одессе!
Особенно рьяно тут усердствуют Виктор Корчагин, самодельный академик, и такой же трижды академик Юрий Бегунов. Вот, например, кто представлен в книге Бегуна «Тайные силы в истории России» (М., 2000) как евреи: Керенский, Ленин, Сталин, Чичерин, Луначарский, Крупская, Хрущев, Суслов, Пельше, Байбаков, Шелепин, Громыко, Щербицкий, Брежнев, Полянский, Гришин, Соломенцев, Мазуров, Горбачев, ак. Сахаров, едва ли не все маршалы: Вершинин, Гречко, Чуйков, Кутахов (которого он именует Кутаковым), Ротмистров, Устинов, Якубовский, Батицкий, Огарков, Соколов, Адмирал флота Горшков, генерал армии Епишев и т.д. и т.д. до посинения. А область науки, культуры уж лучше не будем трогать.
Разумеется, книга трижды академика кишмя кишит и антисоветским вздором и клеветой. Тут и 110 замусоленных солженицынских миллионов жизней «из 175 миллионов жертв, погибших насильственной смертью» (с. 4, 476); тут и вся история советской власти не что иное, как осуществление «масонской программы» уничтожения России (с. 56); тут и закон о том, что за хранение «Протоколов сионских мудрецов» полагался расстрел (с. 84); тут и чушь из книги А.А. Овсеенко, изданной в 1980 году в Америке, о 80 тысячах вагонов, приготовленных для депортации из Москвы евреев (с. 346)… Тут, конечно, и басни о процветающей и благоуханной России при Николае Втором (с. 19), за время царствования которого почему то случались лишь отдельные неприятные пустячки в виде 12 голодных годов, двух крупнейших военных поражений да еще двух революций…
И Солженицын, сын Исаака, внук Семена (не Соломона?), правнук Ефима и муж Светловой, представлен в этой достославной книге, изданной уже четыре раза, как «полуеврей, имя которого не относится к светлым именам». Более того, говорится, что он «первый среди интеллигентов за год до путча Ельцина в 1993 году предложил разрушить Россию и этим вырыл пропасть между собой и страной, подал масонам надежду, что он их друг и союзник против России… Солженицын вместе с Ростроповичем, Искандером и Граниным примыкает к „Интернационалу культуры“ бездуховных „граждан мира“, червей ложной демократии» (с. 411, 521).
И несмотря на такую характеристику, академик Солженицын в поте лица своего трудится на подхвате у вышеназванных академиков многих академий: столь же истово из русских людей фабрикует евреев. Например («Двести лет вместе», т. 2, с. 320), обратил в иудейство знаменитого русского музыканта Льва Николевича Оборина (1907 — 1974), который еще в 1927 году как победитель Международного конкурса пианистов в Варшаве первым принес славу советской музыкальной культуре. Потом он стал и профессором Московской консерватории, и народным артистом СССР, и лауреатом Сталинской премии. Так же беспощадно обошелся сын Исаака и с народным артистом, Героем Социалистического Труда, лауреатом Ленинской и Сталинской (дважды) премий Василием Павловичем Соловьевым Седым (1907 — 1979), который был еще и председателем Союза композиторов РСФСР. А ведь он — автор таких замечательных, ставших поистине народными песен времен войны и мира, как «Вечер на рейде», «Соловьи», «На солнечной поляночке», «Подмосковные вечера», «Если бы парни всей земли»… Послушаешь этих академиков, этих радетелей русской культуры, этих червей демократии, так талантливых да и просто примечательных людей среди русских и не было, и нет.
Слушайте дальше: «Москва говорила голосом народного артиста Юрия Левитана: „голос СССР“, неподкупный вещатель нашей Правды, главный диктор радиостанции Коминтерна и сталинский любимец. Целые поколения выросли, слушая его: читал он и речи Сталина, и сводки „от Информбюро“, и что началась война, и что она кончена». Господи, как безотказно работает у этого старца и в 85 лет желчный пузырь! Холецистит твою мать! Сколько его пузырь вырабатывает продукции. Но ведь сколько же здесь и невежественного вздора!
Во первых, Коминтерн не имел своей радиостанции, но была радиостанция имени Коминтерна. Во вторых, Ю.Б. Левитан был не «главным диктором», а рядовым. В третьих, работал он не на радиостанции им. Коминтерна, а на Всесоюзном радио. В четвертых, о том, что «началась война», объявил не он, а первый заместитель председателя Совнаркома СССР, народный комиссар иностранных дел В.М. Молотов. В пятых, народным артистом в отличие, допустим, от нынешнего ельцинско путинского хохмача Якубовича («Поле чудес») Левитан стал в 66 лет после почти пятидесяти лет работы на радио, за два года до смерти. В шестых, Солженицын ведь с потолка взял, что Левитан был «любимцем Сталина», но, надо полагать, Сталин действительно ценил, уважал, вероятно, даже и любил мастерство диктора, как ценил, уважал и любил весь советский народ. А немецкие фашисты и отечественные выблядки вроде власовцев, разумеется, ненавидели Левитана и его голос. Особенно с ноября 1942 года, когда он стал так часто объявлять о наших победах и салютах в их честь. Именно за это, хотя прошло уже двадцать лет, как он умер, люто ненавидит Левитана и этот злобный маньяк. Ведь с какой ненавистью он писал в «Архипелаге»: «Москва лупила салюты…» И объявил в связи с всенародным ликованием 9 мая 1945 года: «Не для нас эта победа!» («Архипелаг», т. 1, с. 240). Конечно, и не для Власова, и не для Горбачева с Ельциным.
4
А фонтан жидоедства опять заработал: «Прослеживая дальше культурную работу, как пропустить в 30 е годы и всеохватные достижения композиторов песенников. Тут Исаак Дунаевский, как утверждала официальная критика, писал «легкие для усвоения песни, прославлявшие советский образ жизни („Марш веселых ребят“, „Песня о Каховке“, „Песня о Родине“, „Песня о Сталине“)».
Да, песни Дунаевского, не то что нынешние, прославляли наш образ жизни, были легкими для усвоения, мелодичными, а главное — они правдивы и говорят о любви к Родине. Их пел весь народ. Взять хотя бы первую из них на слова В. Лебедева Кумача:
Шагай вперед, комсомольское племя,
Шути и пой, чтоб улыбки цвели…
Это 1934 год. Солженицыну было тогда шестнадцать лет, состоял в комсомоле. Так что, уже в ту пору вас, полупочтеннейший, тошнило от шуток, песен и улыбок сверстников? Они мешали мечтать о Нобелевской премии? Или только теперь стало муторно от несварения желудка?
Мы покоряем пространство и время,
Мы молодые хозяева земли…
Так и было. А кто ныне хозяева земли, ее недр, заводов и фабрик? Почитай майский номер журнала «Форбс». Там эти хозяева названы по именам. Сто красивейших имен…
Когда страна быть прикажет героем,
Из нас героем становится любой…
Ну, не любой, конечно, это естественно, не следует понимать буквально, тут поэтическое преувеличение, кое кто стал не героем, а злобным клеветником войны, но отрицать массовый героизм советских людей во время Великой Отечественной на фронте и в тылу не посмел еще никто, кроме автора «Архипелага».
Мы можем петь и смеяться, как дети,
Среди упорной борьбы и труда, —
Ведь мы такими родились на свете,
Что не сдаемся нигде и никогда.
Что тут не так? Почти вся Европа чуть чуть потрепыхалась и покорно легла под Гитлера, а мы нигде и никогда не думали сдаваться — даже в дни, когда враг стоял в 27 верстах от Москвы, даже когда он вышел к Волге, даже когда он водрузил свой флаг на Эльбрусе.
А «Песня о Родине» Дунаевского на слова того же Лебедева Кумача! Да это был наш второй гимн, ее мелодию ловили во всем мире — она была позывным Советского радио.
Профессор М. Белов писал недавно в «Патриоте» № 19: «С удивлением и возмущением услышал я недавно на „Радио России“ интервью патриарха Алексия, который утверждал, что слово „родина“ до нападения фашистской Германии было у нас чуть ли не под запретом, что, только когда пришла нацистская беда, прозвучали слова „братья и сестры“, вспомнили имена Александра Невского, Димитрия Донского, Минина и Пожарского». Профессор объясняет это нелепое заявлением тем, что, мол, Алеша Ридигер был до войны малолетком и не помнит то время. Думаю, что дело не в этом. Когда началась война, ему все таки шел тринадцатый год, но, сын настоятеля церкви, жил он, за исключением последнего советского года перед войной, в буржуазной Эстонии. Возможно, там и был запрет на слово «родина», не знаю… Восходя по церковной иерархии от дьякона до епископа, будущий патриарх прожил в Эстонии до тридцати с лишним лет, оставляя ее лишь года на два три для учебы в Ленинградской духовной школе, а затем — в академии. Конечно, мимо внимания сына церкви, так долго жившего вне России, многое из внецерковной русской жизни могло пройти мимо. А вот если в 1947 году, как полагается в восемнадцать лет, он пошел бы служить в армию, а не оказался странным образом в духовной школе, то принял бы довоенную присягу. А в ней были и такие слова: «Я всегда готов… выступить на защиту моей Родины…» Если бы принял в юности присягу, то в старости не стал бы морочить мирянам голову о запрете до войны слова «родина».
К слову сказать, каким образом восемнадцатилетний парень оказался в духовной школе, а не в армии? Я где то слышал, что в эти школы принимают только отслуживших в армии. Значит, или мои сведения неверны и советская власть освобождала от армии тех, кто шел в духовные школы, и Его Святейшеству следует молиться за это на советскую власть за такую поблажку, или тут что то не так… Во всяком случае, Его Святейшеству надо бы иметь в виду, что слова о патриотизме в устах не служившего в армии пастыря звучат не очень убедительно…
Но нет, думаю, что в истории со словом «родина» все таки и служба в армии не помогла бы, и длительное проживание вне России ни при чем. Вот же Надежда Мандельштам всю жизнь прожила здесь, но уверяет в своих воспоминаниях, что слова «честь» и «совесть» в сталинское время «совершенно выпали у нас из обихода — не употреблялись ни в газетах, ни в книгах, ни в школе». А между тем она не могла не помнить хотя бы о том, что тогда в газетах, и школах, и на всех идеологических перекрестках красовались слова Ленина, сказанные еще до Октябрьской революции: «В партии мы видим ум, честь и совесть нашей эпохи». На тех же перекрестках сияли слова Сталина из доклада на XVIсъезде партии: «В нашей стране труд стал делом чести, делом славы, делом доблести и геройства».
Но что Мандельштам! Вот эстрадная певица Изабелла Юрьева. Тоже всю жизнь прожила в России, в СССР и ухитрилась дотянуть до ста лет, восемьдесят из них мурлыкая песенки о радостях и печалях любви. И вот, выступая в день своего столетия по телевидению, заявила, что при Сталине порядки царили такие ужасные, что невозможно было произнести с эстрады слова «любовь», «люблю», «любимый» — тотчас хватали и волокли на Лубянку.
Что тут сказать? Вранье Мандельштам объясняется, конечно, антисоветской злобностью. А в случае с Юрьевой мы были свидетелями или достопечального факта старческого слабоумия, или с какого то ловкого телетрюка, когда старушка разевала рот, а слова произносил какой то чревовещатель антисоветчик. Вот в какую удивительную компанию угодили вы, Ваше Святейшество, с вашей байкой о запрете слова «родина». Одна лишь песня, о которой идет речь, разбивает эту байку вдрызг.
Но в не менее странной компании оказались вы, Ваше Святейшество, с выдумкой об Александре Невском и других героях русского народа, о которых де коммунисты вспомнили только в час военной беды.
Вот что не так давно возвестил со страниц «Советской России» один известный политический деятель: «Сталин вспомнил об истории наших великих предков и наших славных полководцев только тогда, когда Гитлер подошел к стенам Кремля». Почти буквально то же самое, что и вы говорите, Ваше Святейшество, только слава богу, вы обошлись без выдумки о «стенах Кремля».
Дальше: «Когда фашист в декабре 41 го припер народ к московской стенке (все ему стены меращатся! — В.Б.), даже (?) Сталин вызвал (!) всех (!) священнослужителей и сказал: что будем делать?» И что же стали делать? Оказывается, именно тогда, в 41 м, «в какие то немыслимо короткие сроки были поставлены прекрасные спектакли и фильмы об Александре Невском, Димитрии Донском, о Куликовской битве. Тем самым удалось оживить в народе историческую память». А до этого наша память была четверть века мертвой. Опять лишь повторение того, что сказали вы, Ваше Святейшество.
Наконец: «Сталин обратился к народу, как исстари водилось на Руси: „Братья и сестры!“ И ему поверили, за ним пошли». А до этого кому верили — Троцкому, что ли? За кем шли — за Бухариным, что ли?
Так кто же сказал всю эту вышеприведенную чушь? С кем у Его Святейшества такое совпадение взглядов, такой душевный консенсус, что даже непонятно, кто у кого списывал или учился. Представьте себе, я процитировал статью товарища Зюганова, лидера коммунистов. Конечно, вполне возможно, что ее писал для него вездесущий Владимир Бондаренко, но до этого никому нет дела. Тогда надо иметь грамотных спичрайтеров.
Опровергать приведенные выдумки мне просто лень, да и нет нужды: я уже обстоятельно сделал это в книге «За Родину! За Сталина!». Напомню лишь, что фильм С. Эйзенштейна «Александр Невский» — это плод не суматошной спешки в страшном 41 м, а работа в «тихом» 1938 м. Тогда же появились поэмы К. Симонова «Ледовое побоище», «Суворов», и только роман С. Бородина «Дмитрий Донской» напечатан действительно в 41 м.
Я легко допускаю, что Его Святейшество за неусыпными молитвами о благе народа и не слышал обо всем этом, но патриарх в рассуждениях о родине не имеет права становиться в один ряд с выжившей из ума эстрадной певичкой и легковесными спичрайтерами.
Однако продолжим великую песню:
Широка страна моя родная,
Много в ней лесов, полей и рек…
Да, и это святая правда. Но стараниями солженицынского дружка Ельцина и его сатрапов от страны отсекли около 4 млн. кв. километров. Но сам то козел вонючий вообще предлагал русскому народу оставить все свои земли и уйти куда то на северо восток, в Якутию, что ли. Туда и Гитлер мечтал загнать после войны остатки нашего народа, которые почему то не удалось бы истребить.
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек!..
Никто не виноват, что персонально Солженицын по своей воле угодил в лагерь, где иногда, возможно, и не мог дышать так уж вольно.
Человек проходит как хозяин
Необъятной Родины своей…
И это было. Но прославленная козлиным блеянием «Преображенская революция» и оправданный козлом расстрел его приятелем Верховного Совета лишили народ положения хозяина. Правда, один из нынешних хозяев недавно угодил за решетку, а два других удрали за границу. Это радует. Но такой же судьбы заслуживают и певцы «Преображенской революции». Дайте срок…
Молодым — везде у нас дорога.
Старикам — везде у нас почет…
Великую правду первой строки Солженицын может подтвердить своей собственной молодостью. Хотя его отец Исаак был царским офицером и, по словам Исааковича, расстрелян красными, это никак не отразилось на судьбе белогвардейского отпрыска в молодости: беспрепятственно окончил школу, стал комсомольцем, поступил в Ростовский университет, потом еще и в элитный московский вуз, во время войны был принят в офицерское училище, от младшего лейтенанта продвинули его за полтора года до капитана, дали ему два ордена, отсидев по собственной затее срок, стал писателем, принят в Союз писателей, был выдвинут на Ленинскую премию… Впрочем, после лагеря это уже не молодость, но и не старость же…
А надо ли говорить о советских стариках, упомянутых в песне? Да, им был почет. А посмотри ка, дядя, что твои воспитанники и духовные братья делают с нынешними стариками. Невеликие льготы, заработанные кровью и потом, и те хотят трансформировать так, что они вовсе исчезнут.
За столом никто у нас не лишний,
По заслугам каждый награжден…
Да, не было при советской власти лишних ртов. А теперь ваши воспитанники, Солженицын, устроили такую жизнь, что, по признанию самого президента, 30 миллионов (целая Польша!) живет за чертой бедности. Я пишу эти строки 28 мая. Сегодня пошел двенадцатый день, как на шахте «Енисейская», что около Черногорска в Хакасии, объявили голодовку 157 шахтеров, среди них треть — женщины. Какой то Тен Ен Так, а потом А. Махмудов, ставшие директорами шахты под лозунгом путинского интернационализма, не платили шахтерам за их работу с октября прошлого года. Сперва голодающих было 176, но один, 54 летний Анатолий Сипкин, умер, еще нескольким врачи запретили продолжать голодовку. За названными кровососами 6 миллионов рублей. Если бы наш президент больше думал не о том, как и чем еще услужить Америке, а что сделать доброго для своего народа, если не сучил бы ножками, услышав, что кто то говорит «Россия — для русских!», и не грозил бы им прокуратурой, если бы, наконец, не млел, высиживая весь концерт заезжего Макартни на Красной площади, а прослушал бы от начала до конца там же русские советские песни нашего великого артиста Хворостовского, — если бы все было так, то он выложил бы эти 6 миллионов из своего кармана. А потом взыскал бы их, допустим, с Гайдара, с одного из главных организаторов нищенской жизни народа. Ведь этот экономист авантюрист, по данным Центральной избирательной комиссии на февраль 2003 года, только в 2002 году обрел из воздуха 4 млн. 741 тыс. рублей. А с чего бы ему умерить свой аппетит в 2003 м? Есть все основания думать, что огреб как раз 6 миллионов. Это. хочу подчеркнуть, только годовой барыш, а сколько у паразита на счету всего в рублях и долларах, в России и Швейцарии, никто не знает. Вполне подошел бы для раскулачивания и фашистский недобиток Альфред Кох: 7 млн. 295 тыс. Но если жалко пузатого Егора и полоумного Коха, то можно потрясти их дружка Чубайса. У того соответственно за тот же год — 29 млн. 785 тыс. И опять — только здесь, только в рублях и только на свое имя. А ведь у всех есть еще жены, дети, братья и сестры, наконец, тещи. Что может помешать часть состояния зачислить на их имена? Нет такого закона в демократической России! За что боролись!.. Да почему бы, черт возьми, не тряхнуть и Хакамаду, живущую в квартире великой Марии Бабановой? Ведь она так много говорила о своей любви к народу в передаче НТВ 27 мая. И так нежно! Так пламенно! Ее личное состояние, по данным все той же ЦИК, в 2002 году составляло 19 млн. 503 тыс. А за четвертое место в президентской кампании мадам выложила 84 млн. рублей, отмусоленных ей дружками единомышленниками. Досадно, конечно, что за такую цену всего лишь четвертое бесполезное место, но все таки обогнала крупногабаритного интеллектуала Сергея Миронова, набравшего 0, 8% голосов. Наконец, и сам президент с апреля этого года получает 147 тысяч в месяц. При такой зарплате наверняка есть в кубышке или на сберкнижке искомые 6 млн., а с другой стороны, можно будет уж не так и торопить с отдачей долга Гайдару или Чубайсу, Коху или мадам Хакамаде. Если, конечно, они к тому времени еще будут дышать свежим воздухом.
Но если все эти миллионщики стали жидиться, как сказал бы Эдуард Тополь, то уж последняя дорога — к Александру Исаевичу. Ведь второго подобного радетеля и защитника русского народа у нас нет. Уж он то раскошелится, уж он то прикажет: «Наталья Дмитриевна, где там у нас кубышка?..» Да еще в укор скупердяям напишет новые слова к старой песне, допустим, в таком роде:
За столом никто у нас не лишний.
Никому отказа нет в еде.
Но преобрази тот стол, Всевышний,
В ту скамью, что есть в любом суде.
Что ж, на 12 й день голодовки шахтеры «Енисейской» выбили свою зарплату, президенту, который любит повторять, что он отвечает за все, не пришлось раскошеливаться. Но уже объявили сухую голодовку на шахте «Интинская» в Республике Коми. Там хозяева бандиты задолжали горнякам не 6, а 124 миллиона рублей. И уже наряду с шоссейными, железными дорогами ограбленные труженики добрались до самых великих рек России. В районе Киренска более тридцати судов перегородили Лену с тем же требованием: «Деньги на бочку и катитесь ко всем чертям!» То же и на Иртыше… Не страшно, товарищ президент?..
Но вернемся к Дунаевскому:
Наше слово гордое «товарищ»
Нам дороже всех красивых слов…
А теперь нам навязывают красивые слова «господин», «частная собственность», «прибыль», «взятка», «банкротство» и т.п. И ваша шарага все это подхватила.
С этим словом мы повсюду дома,
Нет у нас ни черных, ни цветных…
А попробуй ка сейчас сунуться с этим словом хотя бы к Лужкову, мужу миллиардерши Батуриной, или Грызлову, герою «Норд Оста», или к Слизке, влюбленной в Буша и в Аяцкова, или к помянутым Тен Ен Таку и Махмудову. Они тебе объяснят, белый ты или черный.
Но сурово брови мы насупим,
Если враг захочет нас сломать, —
Как невесту, Родину мы любим,
Бережем, как ласковую мать.
А тут что не так? Это вы, Солженицын, как только враг вознамерился сломать нас, тотчас оказались в тыловом городке Морозовске, и там, насупив брови, преподавали школьникам астрономию, а на фронте объявились лишь в мае 43 го. Но тысячи и тысячи ваших ровесников к тому времени уже полегли, защищая Родину мать.
- Зайберт Юлия Андреевна
Зайберт Юлия Андреевна » Вт ноя 18, 2008 9:40 am
5
«Список Исааковича» продолжается так: «Тут — и Матвей Блантер, и братья Покрасс: „Если завтра война“, а еще раньше знаменитый „Марш Буденного“ (там же). Начнем с конца. Чем вам, эстет сермяжный, не нравится „Марш“, если он знаменитый, и не просто, а всенародно и восторженно знаменитый в 20 е годы? Может, из за этих строк:
Буденный — наш братишка.
С нами весь народ.
Приказ голов не вешать
И глядеть вперед!
Ведь с нами Ворошилов,
Первый красный офицер.
Сумеем кровь пролить За СССР.
Да, можно предположить, что именно здесь все особенно ненавистно Солженицыну. Во первых, Ворошилов тут назван — в 20 е годы! — офицером, и это оплеуха эстету, ибо он божился, что слово «офицер» было под запретом, что за него чуть ли не срок давали. Во вторых, своей крови за СССР Исаакович, разумеется, не пролил ни капли, а чужую — случалось. Так, однажды, чтобы только угодить начальству, опасаясь, как бы оно вдруг не попрекнуло, приказал солдату Андреяшкину восстановить под обстрелом порванную связь, т.е. послал на верную смерть, и тот из за холуйства своего командира перед начальством «сумел пролить кровь за СССР», погиб.
О песне «Если завтра война» (1937) пишет: «благодушно успокоительная, как мы моментально разобьем врага». Ну хоть бы раз правду сказал, козел!.. Какая благодушность, какая успокоительность, если в ней говорилось, что война может разразиться в любой час — если не сегодня, то завтра — и что к этому надо быть заранее готовым:
Если завтра война,
Если завтра в поход —
Будь сегодня к походу готов!
Больше того, в песне звучал призыв даже не дожидаться, когда враг завтра нападет, а уже сегодня:
Поднимайся, народ, собирайся в поход,
Барабаны, сильней барабаньте!
Музыканты вперед! Запевалы вперед!
Нашу песню победную гряньте!
И нет в ней ни слова о «моментальности разгрома» врага, но есть твердая уверенность в конечной победе: «Мы врага разгромим». Это и произошло.
Из песен М. Блантера дремучий ревизор не посмел назвать ни одну песню, а лишь поставил его в один ряд с коллегами: «Сколько же они все (!) настукали оглушительных советских агиток в оморачивание и оглупление массового сознания — начиняя головы ложью и коверкая чувства и вкус» (там же, с. 321). Господи, и этот фабрикатор несъедобщины, настукавший ее в десятках томов, еще лепечет о вкусе!..
Блантер около двадцати песен написал на слова гениального Михаила Исаковского, только по недоразумению не зачисленного Солженицыным в евреи. Так что, их «Катюша», облетевшая весь мир, ставшая в годы войны гимном итальянских партизан, это советская агитка? А их же «Летят перелетные птицы» — «начинка голов ложью»?
Пускай утопал я в болотах.
Пускай замерзал я во льду,
Но если прикажешь ты снова,
Я все это снова пройду…
К Солженицыну это никакого касательства не имеет. Не утопал он и не замерзал, порой в землянке жена была под боком, грела. И прошел он далеко не «все это», что выпало народу. А уж о готовности «снова пройти» и говорить смешно.
Вспомним, наконец, и это:
Враги сожгли родную хату,
Сгубили всю его семью.
Куда ж теперь идти солдату,
Кому снести печаль свою?
Пошел солдат в глубоком горе
На перекресток двух дорог,
Нашел солдат в широком поле,
Травой заросший бугорок.
Стоит солдат — и словно комья
Застряли в горле у него.
Сказал солдат: «Встречай, Прасковья,
Героя — мужа своего…
Готовь для гостя угощенье,
Накрой в избе широкий стол, —
Свой день, свой праздник возвращенья
К тебе я праздновать пришел…»
Никто солдату не ответил,
Никто его не повстречал,
И только теплый летний ветер
Траву могильную качал.
Вздохнул солдат, ремень поправил,
Раскрыл мешок походный свой,
Бутылку горькую поставил
На серый камень гробовой.
«Не осуждай меня, Прасковья,
Что я пришел к тебе такой:
Хотел я выпить за здоровье,
А должен пить за упокой.
Сойдутся вновь друзья, подружки,
Но не сойтись вовеки нам…»
И пил солдат из медной кружки
Вино с печалью пополам.
Он пил, солдат — слуга народа,
И с болью в сердце говорил:
«Я шел к тебе четыре года,
Я три державы покорил…»
Хмелел солдат, слеза катилась,
Слеза несбывшихся надежд,
И на груди его светилась
Медаль за город Будапешт.
И это — ложь, агитка, оглупление, коверкание чувств и вкуса? Примерно так же сочла Вера Инбер при публикации стихотворения в «Знамени» и разнесла его: «Это что за слеза несбывшихся надежд? Откуда она у солдата победителя?» — строго вопрошала известная своим высоким родством дама. В результате несколько лет песню могли петь и пели только безногие инвалиды войны в поездах…
Можно себе представить, каким мучением для Солженицына был недавний концерт Дмитрия Хворостовского на Красной площади. Поди, и корчился, и ногами топал, и волосы из бороды рвал. Ведь из уст великого певца взметнулись и полетели с Красной площади по всей стране и пронеслись по всему миру и «Катюша» Исаковского — Блантера, и «Моя Москва» Лисянского — Дунаевского, и «Журавли» Гамзатова — Френкеля, и «Подмосковные вечера» Матусовского — Соловьева Седого, и «Случайный вальс» Долматовского — Фрадкина, и другие прекрасные советские песни, упоминавшиеся нами…
Вы думаете, что это у козла ревизора все? Как бы не так! Тут же еще и спазм зависти: «Миллионные тиражи, ордена, слава, гонорары, — ну кто назовет этих деятелей культуры угнетенными?» Да, никто не назовет. И были еще у них ордена, премии, дома творчества. А кто назовет угнетенным козла, у которого тираж в одном только «Новом мире» составил почти три миллиона? А какими тиражами его грязная и малограмотная антисоветчина издавалась во всем мире? А кто отхватил за эти русофобские писания Нобелевскую, а потом кое что еще в несколько раз больше? Кто приобрел в штате Вермонт персональный Дом творчества на двадцати гектарах угодий? Кому Ельцин отвалил чуть поменьше кусок земли с дворцом по последнему слову техники в Троице Лыкове под Москвой? Кто издал свою последнюю книгу «Двести лет» тиражом 100 тысяч, а она вот уже четыре года пылится на всех перекрестках? Последний раз я видел ее в подземном переходе у метро «Войковская» в мае этого года. Первый том — 150 рублей, второй — 190. Ну где найти дураков, чтобы выложили 340 за сборник цитат о евреях! Даже евреи не берут…
6
Как только зашла речь о премиях и наградах, тут, как черт из табакерки, возник и Владимир Бондаренко, вездесущий и непотопляемый обожатель козла: «В советской культуре все семьдесят лет царили (!) выходцы из еврейских местечек, а русская культура от Клюева до Тряпкина, от Рубцова до Распутина развивалась как бы параллельно…» Да, были из местечек, еще больше — из Одессы и Киева, Москвы и Ленинграда, Бердичева и Жмеринки. Да, были. Но — «царили», т.е. главенствовали, были первыми, ведущими? Невежественная чушь обожателя. «Царили» — русские имена: Горький и Блок, Маяковский и Есенин, Шолохов и Леонов, Симонов и Твардовский, Шукшин и Бондарев, Шостакович и Свиридов, Станиславский и Охлопков, Качалов и Москвин, братья Васильевы и Владимир Петров («Петр Первый», «Кутузов» и др.), Пырьев и Бондарчук, Уланова и Лепешинская, Нестеров и Корин, Лемешев и Козловский, наконец, Олег Попов и Юрий Никулин….
А такие фигуры, как Клюев или Рубцов, всегда лишь составляли «фон» русской культуры и никогда не «царили» в ней, хотя второму из них уже три памятника соорудили, а первого, как известно, обессмертил его же когда то любезный гениальный друг :
Вот Клюев, ладожский дьячок.
Его стихи — как телогрейка.
Но я их вслух вчера прочел —
И в клетке сдохла канарейка.
И полный вздор насчет «параллельности». Как уже говорилось, два десятка стихотворений русского поэта Исаковского стали песнями еврея Блантера, а стихотворение еврея Долматовского «Если бы парни всей Земли» стало песней русского композитора Соловьева Седого. Еще? Можно. И в немом черно белом «Тихом Доне» 1930 года, и в звуковом цветном 1958 го роль Аксиньи, может быть, самого дорогого для Шолохова образа во всем его творчестве, играли Эмма Цесарская и Элина Быстрицкая — обе еврейки! Что, Бондаренко, местечковым душком шибает? А ведь если бы Шолохов был антисемитом, как его изображают еврейские олухи дейчевской породы, ему при его славе и влиянии ничего не стоило бы предложить, даже потребовать других артисток на роль.
Или вот еще. Великолепна была Вера Пашенная в роли Вассы Железновой, но замечательна и Серафима Бирман. А каков был еврей Прудкин в роли Федора Карамазова в фильме Ивана Пырьева!..
Но Бондаренко жмет дальше, уверяет, что в советское время русская культура была «почти недопускаемая до кремлевских высот, где царили Дунаевские и Долматовские…».
Выражался бы яснее, писатель. Что значит «кремлевские высоты»? Никто из перечисленных выше евреев ни разу не сидел на такой кремлевской высоте, как советник президента, а изображенный здесь далеким от этих высот Распутин не только сидел, но и на шестом году правления Горбачева, когда уже давно было ясно, что это предатель и могильщик страны, нахваливал его печатно как необыкновенного мудреца.
Тут возникает еще один «завтринский» антисоветчик такого же уровня и пошиба — искусствовед Савва Ямщиков. Он объявляет покойного Бондарчука и покойного Пырьева, как и ныне здравствующих Хренникова да Бондарева «имевшими доступ к номенклатурным кладовым». Опять иносказания! Да, но все они талантливые художники, и за свои произведения получали премии, ордена, порой им поручали и важные должности. Так было и есть во всем мире. Что тут не по душе антисоветчику?
А он, дабы вконец осрамить вышеназванных, противопоставляет им когорту страдальцев: «Талантливые провинциальные самородки Распутин, Носов, Белов, Астафьев и близко не подпускались к кормушке». Кладовые, кормушки — таков его лексикон. Не сечет искусствовед, что такие речения оскорбительны не только для тех, кто ему не по душе, но и для его любимцев.
И вообще не соображает, что лепечет! Во первых, какие самородки? Так можно назвать, например, Горького и Шолохова, у которых за плечами было 3 — 4 года школьной учебы, а тут — кто в Литературном институте учился, кто там же Высшие курсы окончил, кто историко филологический факультет университета одолел. Ничего себе самородки! С дипломами за голенищем. Чего еще надо, если есть способность?
Во вторых, никто из перечисленных «провинциальных самородков» мимо «кормушки», если уж прибегнуть к этому искусствоведческому термину, не прошел. Ни один. Все имели от советской власти и премии, и ордена, и собрания сочинений, не говоря уж о квартирах. Взять хотя бы Распутина. Он вполне сопоставим по наградам и премиям с Л.И. Брежневым. Правда, в геройском звании Распутин несколько приотстал от конкурента: имеет лишь одну Золотую Звезду, а у того было, кажется, пять. Но зато обогнал по литературным премиям: у Леонида Ильича была только Ленинская за «Малую землю», а у Распутина — и Ленинская, и Государственная, и солженицынская, и вот недавно, улучив момент между премиями Жванецкому и Войновичу, Путин выдал Распутину еще и свою, президентскую. Как видим, премии он получал при всех режимах. Примечательны здесь премии за повесть «Живи и помни». В 1977 году автор получил за нее премию в рублях от советской власти, а в 2001 м — в долларах от Солженицына, антисоветчика № 1. Поэтому для меня остаются загадкой слова Ямщикова: «Валентин Григорьевич концы с концами еле сводит». Конечно, концы бывают разные… Когда люди, неспособные обойтись без громких слов, как Бондаренко, называют Распутина великим или выдающимся писателем, он скромно поправляет: «Нет, я не великий, но я честный писатель». Да, его честность можно измерить и в рублях, и в долларах. Не знаю, какова цифра в первом случае, а во втором она хорошо известна: 25 тысяч.
А Виктор Астафьев? Три премии и шеститомник от советской власти, Золотая Звезда от мерзавца Горбачева, 15 томное собрание сочинений лично от кровавого Ельцина. И это не считая разных «Букеров», «Триумфов» и какой то там еще неведомой мне премии Альфреда Тепфера.
В нынешнюю пору на Распутина награды посыпались после того, как он назвал Октябрьскую революцию подлой и принялся рьяно нахваливать и защищать Горбачева и Солженицына. А на Астафьева — после того, как он стал врать о Великой Отечественной войне и клеваетать на советское время. И что тут скажешь? Заслужили…
Но вернемся к Бондаренке, который уверяет, что на кремлевских высотах царили Дунаевские и Долматовские. Правда, тут же, как всегда путаясь в словах, рядом с «высотами» называет «вершины». Вот, мол, на этих «вершинах» — а чем они отличны от высот? — обитали, но не царили русские.
Так вот, о двух названных. Да, получил первый из них две Сталинские премии, были и ордена. Получил и второй одну Сталинскую. Ты это называешь «царением»? А в юности Долматовский работал проходчиком на строительстве Московского метро. Знаешь, Вова, что такое проходчик? Когда будешь проезжать «Охотный ряд», вспомни Евгения Ароновича, он именно там орудовал не перышком, как ты в его годы, а отбойным молотком. Потом, уже став писателем, Долматовский был на финской войне. Слышал о финской? А в начале Отечественной его часть попала в окружение, потом плен, из плена он бежал; не спрашивая, местечковый он или из столицы, его спрятала русская крестьянка; отлежавшись, окрепнув, перешел линию фронта. Ты, Бондаренко, ни в каком плену, кажется, не был, кроме плена своих антисоветских фантасмагорий, и не бежал из него, но как переходить линию фронта, это ты хорошо знаешь, переходил. Перейдя фронт, Долматовский продолжал службу в армии, был дважды ранен. Ты то ведь, кажется, не ранен, а только контужен, правда, контужен тяжело…
К этому остается добавить, если уж не выходить за пределы песенного творчества, что на слова Долматовского написаны такие прекрасные песни, как «Дальняя сторожка», «Украина золотая, Белоруссия родная», «Любимый город», «Моя любимая», «Песня о Днепре», «Случайный вальс», «Провожают гармониста», «Сормовская лирическая», «За фабричной заставой», «Мы жили по соседству», «Если бы парни всей Земли», «Венок Дуная»…
Так что, как бы Солженицын и его обожатели ни верещали, а надо признать: в советское время евреи внесли в русскую культуру (и не только!) достойный вклад.
Другое дело, что вытворяют в области культуры и информации ныне, в условиях ельцинко путинской свободы такие их соплеменники, как защитники германского фашизма Швыдкой и Сарнов, профессиональные лжецы Познер и Радзинский, гитлерюгенд Сванидзе или беглый рижанин Альфред Шапиро… Последний из названных, режиссер, поставил во МХАТе имени Чехова пьесу Чехова «Вишневый сад». Роль Раневской там играет артистка Рената Литвинова. 28 мая, в день премьеры, мадам прямо заявила по телевидению: «Чехова я ненавижу». Думаю, она могла сказать это от имени всех участников спектакля и главного режиссера театра Олега Табакова.
Но завершим наконец «список Исааковича»: «Еще же Оскар Фельцман, Ян Френкель, Владимир Шаинский…» Боясь утомить читателя обилием имен и цитат, скажу только о гениальных «Журавлях» Расула Гамзатова в гениальном переводе Наума Гребнева и гениально положенных на музыку Яном Френкелем. «Журавли» эти летят в вечность. Их будут петь, пока живет в людях потребность в песне. Там есть слова:
Летит, летит по небу клин усталый,
Летит в тумане на исходе дня.
И в том строю есть промежуток малый.
Быть может, он оставлен для меня…
Этот промежуток для полета в вечность оставлен для Расула Гамзатова, для Дунаевского, для шедевров советской поэзии и песни, для «Тихого Дона», для фильма «Чапаев», для Улановой… А для Солженицына, с «Телемахидой» его собрания сочинений в 20 томах, там места нет. Он будет предан забвению при жизни. Как сказал еще в январе 1974 года наш замечательный артист Михаил Жаров, «этому сукину сыну не место среди нас» («Кремлевский самосуд», М., 1994, с. 375).
«Список Исааковича» продолжается так: «Тут — и Матвей Блантер, и братья Покрасс: „Если завтра война“, а еще раньше знаменитый „Марш Буденного“ (там же). Начнем с конца. Чем вам, эстет сермяжный, не нравится „Марш“, если он знаменитый, и не просто, а всенародно и восторженно знаменитый в 20 е годы? Может, из за этих строк:
Буденный — наш братишка.
С нами весь народ.
Приказ голов не вешать
И глядеть вперед!
Ведь с нами Ворошилов,
Первый красный офицер.
Сумеем кровь пролить За СССР.
Да, можно предположить, что именно здесь все особенно ненавистно Солженицыну. Во первых, Ворошилов тут назван — в 20 е годы! — офицером, и это оплеуха эстету, ибо он божился, что слово «офицер» было под запретом, что за него чуть ли не срок давали. Во вторых, своей крови за СССР Исаакович, разумеется, не пролил ни капли, а чужую — случалось. Так, однажды, чтобы только угодить начальству, опасаясь, как бы оно вдруг не попрекнуло, приказал солдату Андреяшкину восстановить под обстрелом порванную связь, т.е. послал на верную смерть, и тот из за холуйства своего командира перед начальством «сумел пролить кровь за СССР», погиб.
О песне «Если завтра война» (1937) пишет: «благодушно успокоительная, как мы моментально разобьем врага». Ну хоть бы раз правду сказал, козел!.. Какая благодушность, какая успокоительность, если в ней говорилось, что война может разразиться в любой час — если не сегодня, то завтра — и что к этому надо быть заранее готовым:
Если завтра война,
Если завтра в поход —
Будь сегодня к походу готов!
Больше того, в песне звучал призыв даже не дожидаться, когда враг завтра нападет, а уже сегодня:
Поднимайся, народ, собирайся в поход,
Барабаны, сильней барабаньте!
Музыканты вперед! Запевалы вперед!
Нашу песню победную гряньте!
И нет в ней ни слова о «моментальности разгрома» врага, но есть твердая уверенность в конечной победе: «Мы врага разгромим». Это и произошло.
Из песен М. Блантера дремучий ревизор не посмел назвать ни одну песню, а лишь поставил его в один ряд с коллегами: «Сколько же они все (!) настукали оглушительных советских агиток в оморачивание и оглупление массового сознания — начиняя головы ложью и коверкая чувства и вкус» (там же, с. 321). Господи, и этот фабрикатор несъедобщины, настукавший ее в десятках томов, еще лепечет о вкусе!..
Блантер около двадцати песен написал на слова гениального Михаила Исаковского, только по недоразумению не зачисленного Солженицыным в евреи. Так что, их «Катюша», облетевшая весь мир, ставшая в годы войны гимном итальянских партизан, это советская агитка? А их же «Летят перелетные птицы» — «начинка голов ложью»?
Пускай утопал я в болотах.
Пускай замерзал я во льду,
Но если прикажешь ты снова,
Я все это снова пройду…
К Солженицыну это никакого касательства не имеет. Не утопал он и не замерзал, порой в землянке жена была под боком, грела. И прошел он далеко не «все это», что выпало народу. А уж о готовности «снова пройти» и говорить смешно.
Вспомним, наконец, и это:
Враги сожгли родную хату,
Сгубили всю его семью.
Куда ж теперь идти солдату,
Кому снести печаль свою?
Пошел солдат в глубоком горе
На перекресток двух дорог,
Нашел солдат в широком поле,
Травой заросший бугорок.
Стоит солдат — и словно комья
Застряли в горле у него.
Сказал солдат: «Встречай, Прасковья,
Героя — мужа своего…
Готовь для гостя угощенье,
Накрой в избе широкий стол, —
Свой день, свой праздник возвращенья
К тебе я праздновать пришел…»
Никто солдату не ответил,
Никто его не повстречал,
И только теплый летний ветер
Траву могильную качал.
Вздохнул солдат, ремень поправил,
Раскрыл мешок походный свой,
Бутылку горькую поставил
На серый камень гробовой.
«Не осуждай меня, Прасковья,
Что я пришел к тебе такой:
Хотел я выпить за здоровье,
А должен пить за упокой.
Сойдутся вновь друзья, подружки,
Но не сойтись вовеки нам…»
И пил солдат из медной кружки
Вино с печалью пополам.
Он пил, солдат — слуга народа,
И с болью в сердце говорил:
«Я шел к тебе четыре года,
Я три державы покорил…»
Хмелел солдат, слеза катилась,
Слеза несбывшихся надежд,
И на груди его светилась
Медаль за город Будапешт.
И это — ложь, агитка, оглупление, коверкание чувств и вкуса? Примерно так же сочла Вера Инбер при публикации стихотворения в «Знамени» и разнесла его: «Это что за слеза несбывшихся надежд? Откуда она у солдата победителя?» — строго вопрошала известная своим высоким родством дама. В результате несколько лет песню могли петь и пели только безногие инвалиды войны в поездах…
Можно себе представить, каким мучением для Солженицына был недавний концерт Дмитрия Хворостовского на Красной площади. Поди, и корчился, и ногами топал, и волосы из бороды рвал. Ведь из уст великого певца взметнулись и полетели с Красной площади по всей стране и пронеслись по всему миру и «Катюша» Исаковского — Блантера, и «Моя Москва» Лисянского — Дунаевского, и «Журавли» Гамзатова — Френкеля, и «Подмосковные вечера» Матусовского — Соловьева Седого, и «Случайный вальс» Долматовского — Фрадкина, и другие прекрасные советские песни, упоминавшиеся нами…
Вы думаете, что это у козла ревизора все? Как бы не так! Тут же еще и спазм зависти: «Миллионные тиражи, ордена, слава, гонорары, — ну кто назовет этих деятелей культуры угнетенными?» Да, никто не назовет. И были еще у них ордена, премии, дома творчества. А кто назовет угнетенным козла, у которого тираж в одном только «Новом мире» составил почти три миллиона? А какими тиражами его грязная и малограмотная антисоветчина издавалась во всем мире? А кто отхватил за эти русофобские писания Нобелевскую, а потом кое что еще в несколько раз больше? Кто приобрел в штате Вермонт персональный Дом творчества на двадцати гектарах угодий? Кому Ельцин отвалил чуть поменьше кусок земли с дворцом по последнему слову техники в Троице Лыкове под Москвой? Кто издал свою последнюю книгу «Двести лет» тиражом 100 тысяч, а она вот уже четыре года пылится на всех перекрестках? Последний раз я видел ее в подземном переходе у метро «Войковская» в мае этого года. Первый том — 150 рублей, второй — 190. Ну где найти дураков, чтобы выложили 340 за сборник цитат о евреях! Даже евреи не берут…
6
Как только зашла речь о премиях и наградах, тут, как черт из табакерки, возник и Владимир Бондаренко, вездесущий и непотопляемый обожатель козла: «В советской культуре все семьдесят лет царили (!) выходцы из еврейских местечек, а русская культура от Клюева до Тряпкина, от Рубцова до Распутина развивалась как бы параллельно…» Да, были из местечек, еще больше — из Одессы и Киева, Москвы и Ленинграда, Бердичева и Жмеринки. Да, были. Но — «царили», т.е. главенствовали, были первыми, ведущими? Невежественная чушь обожателя. «Царили» — русские имена: Горький и Блок, Маяковский и Есенин, Шолохов и Леонов, Симонов и Твардовский, Шукшин и Бондарев, Шостакович и Свиридов, Станиславский и Охлопков, Качалов и Москвин, братья Васильевы и Владимир Петров («Петр Первый», «Кутузов» и др.), Пырьев и Бондарчук, Уланова и Лепешинская, Нестеров и Корин, Лемешев и Козловский, наконец, Олег Попов и Юрий Никулин….
А такие фигуры, как Клюев или Рубцов, всегда лишь составляли «фон» русской культуры и никогда не «царили» в ней, хотя второму из них уже три памятника соорудили, а первого, как известно, обессмертил его же когда то любезный гениальный друг :
Вот Клюев, ладожский дьячок.
Его стихи — как телогрейка.
Но я их вслух вчера прочел —
И в клетке сдохла канарейка.
И полный вздор насчет «параллельности». Как уже говорилось, два десятка стихотворений русского поэта Исаковского стали песнями еврея Блантера, а стихотворение еврея Долматовского «Если бы парни всей Земли» стало песней русского композитора Соловьева Седого. Еще? Можно. И в немом черно белом «Тихом Доне» 1930 года, и в звуковом цветном 1958 го роль Аксиньи, может быть, самого дорогого для Шолохова образа во всем его творчестве, играли Эмма Цесарская и Элина Быстрицкая — обе еврейки! Что, Бондаренко, местечковым душком шибает? А ведь если бы Шолохов был антисемитом, как его изображают еврейские олухи дейчевской породы, ему при его славе и влиянии ничего не стоило бы предложить, даже потребовать других артисток на роль.
Или вот еще. Великолепна была Вера Пашенная в роли Вассы Железновой, но замечательна и Серафима Бирман. А каков был еврей Прудкин в роли Федора Карамазова в фильме Ивана Пырьева!..
Но Бондаренко жмет дальше, уверяет, что в советское время русская культура была «почти недопускаемая до кремлевских высот, где царили Дунаевские и Долматовские…».
Выражался бы яснее, писатель. Что значит «кремлевские высоты»? Никто из перечисленных выше евреев ни разу не сидел на такой кремлевской высоте, как советник президента, а изображенный здесь далеким от этих высот Распутин не только сидел, но и на шестом году правления Горбачева, когда уже давно было ясно, что это предатель и могильщик страны, нахваливал его печатно как необыкновенного мудреца.
Тут возникает еще один «завтринский» антисоветчик такого же уровня и пошиба — искусствовед Савва Ямщиков. Он объявляет покойного Бондарчука и покойного Пырьева, как и ныне здравствующих Хренникова да Бондарева «имевшими доступ к номенклатурным кладовым». Опять иносказания! Да, но все они талантливые художники, и за свои произведения получали премии, ордена, порой им поручали и важные должности. Так было и есть во всем мире. Что тут не по душе антисоветчику?
А он, дабы вконец осрамить вышеназванных, противопоставляет им когорту страдальцев: «Талантливые провинциальные самородки Распутин, Носов, Белов, Астафьев и близко не подпускались к кормушке». Кладовые, кормушки — таков его лексикон. Не сечет искусствовед, что такие речения оскорбительны не только для тех, кто ему не по душе, но и для его любимцев.
И вообще не соображает, что лепечет! Во первых, какие самородки? Так можно назвать, например, Горького и Шолохова, у которых за плечами было 3 — 4 года школьной учебы, а тут — кто в Литературном институте учился, кто там же Высшие курсы окончил, кто историко филологический факультет университета одолел. Ничего себе самородки! С дипломами за голенищем. Чего еще надо, если есть способность?
Во вторых, никто из перечисленных «провинциальных самородков» мимо «кормушки», если уж прибегнуть к этому искусствоведческому термину, не прошел. Ни один. Все имели от советской власти и премии, и ордена, и собрания сочинений, не говоря уж о квартирах. Взять хотя бы Распутина. Он вполне сопоставим по наградам и премиям с Л.И. Брежневым. Правда, в геройском звании Распутин несколько приотстал от конкурента: имеет лишь одну Золотую Звезду, а у того было, кажется, пять. Но зато обогнал по литературным премиям: у Леонида Ильича была только Ленинская за «Малую землю», а у Распутина — и Ленинская, и Государственная, и солженицынская, и вот недавно, улучив момент между премиями Жванецкому и Войновичу, Путин выдал Распутину еще и свою, президентскую. Как видим, премии он получал при всех режимах. Примечательны здесь премии за повесть «Живи и помни». В 1977 году автор получил за нее премию в рублях от советской власти, а в 2001 м — в долларах от Солженицына, антисоветчика № 1. Поэтому для меня остаются загадкой слова Ямщикова: «Валентин Григорьевич концы с концами еле сводит». Конечно, концы бывают разные… Когда люди, неспособные обойтись без громких слов, как Бондаренко, называют Распутина великим или выдающимся писателем, он скромно поправляет: «Нет, я не великий, но я честный писатель». Да, его честность можно измерить и в рублях, и в долларах. Не знаю, какова цифра в первом случае, а во втором она хорошо известна: 25 тысяч.
А Виктор Астафьев? Три премии и шеститомник от советской власти, Золотая Звезда от мерзавца Горбачева, 15 томное собрание сочинений лично от кровавого Ельцина. И это не считая разных «Букеров», «Триумфов» и какой то там еще неведомой мне премии Альфреда Тепфера.
В нынешнюю пору на Распутина награды посыпались после того, как он назвал Октябрьскую революцию подлой и принялся рьяно нахваливать и защищать Горбачева и Солженицына. А на Астафьева — после того, как он стал врать о Великой Отечественной войне и клеваетать на советское время. И что тут скажешь? Заслужили…
Но вернемся к Бондаренке, который уверяет, что на кремлевских высотах царили Дунаевские и Долматовские. Правда, тут же, как всегда путаясь в словах, рядом с «высотами» называет «вершины». Вот, мол, на этих «вершинах» — а чем они отличны от высот? — обитали, но не царили русские.
Так вот, о двух названных. Да, получил первый из них две Сталинские премии, были и ордена. Получил и второй одну Сталинскую. Ты это называешь «царением»? А в юности Долматовский работал проходчиком на строительстве Московского метро. Знаешь, Вова, что такое проходчик? Когда будешь проезжать «Охотный ряд», вспомни Евгения Ароновича, он именно там орудовал не перышком, как ты в его годы, а отбойным молотком. Потом, уже став писателем, Долматовский был на финской войне. Слышал о финской? А в начале Отечественной его часть попала в окружение, потом плен, из плена он бежал; не спрашивая, местечковый он или из столицы, его спрятала русская крестьянка; отлежавшись, окрепнув, перешел линию фронта. Ты, Бондаренко, ни в каком плену, кажется, не был, кроме плена своих антисоветских фантасмагорий, и не бежал из него, но как переходить линию фронта, это ты хорошо знаешь, переходил. Перейдя фронт, Долматовский продолжал службу в армии, был дважды ранен. Ты то ведь, кажется, не ранен, а только контужен, правда, контужен тяжело…
К этому остается добавить, если уж не выходить за пределы песенного творчества, что на слова Долматовского написаны такие прекрасные песни, как «Дальняя сторожка», «Украина золотая, Белоруссия родная», «Любимый город», «Моя любимая», «Песня о Днепре», «Случайный вальс», «Провожают гармониста», «Сормовская лирическая», «За фабричной заставой», «Мы жили по соседству», «Если бы парни всей Земли», «Венок Дуная»…
Так что, как бы Солженицын и его обожатели ни верещали, а надо признать: в советское время евреи внесли в русскую культуру (и не только!) достойный вклад.
Другое дело, что вытворяют в области культуры и информации ныне, в условиях ельцинко путинской свободы такие их соплеменники, как защитники германского фашизма Швыдкой и Сарнов, профессиональные лжецы Познер и Радзинский, гитлерюгенд Сванидзе или беглый рижанин Альфред Шапиро… Последний из названных, режиссер, поставил во МХАТе имени Чехова пьесу Чехова «Вишневый сад». Роль Раневской там играет артистка Рената Литвинова. 28 мая, в день премьеры, мадам прямо заявила по телевидению: «Чехова я ненавижу». Думаю, она могла сказать это от имени всех участников спектакля и главного режиссера театра Олега Табакова.
Но завершим наконец «список Исааковича»: «Еще же Оскар Фельцман, Ян Френкель, Владимир Шаинский…» Боясь утомить читателя обилием имен и цитат, скажу только о гениальных «Журавлях» Расула Гамзатова в гениальном переводе Наума Гребнева и гениально положенных на музыку Яном Френкелем. «Журавли» эти летят в вечность. Их будут петь, пока живет в людях потребность в песне. Там есть слова:
Летит, летит по небу клин усталый,
Летит в тумане на исходе дня.
И в том строю есть промежуток малый.
Быть может, он оставлен для меня…
Этот промежуток для полета в вечность оставлен для Расула Гамзатова, для Дунаевского, для шедевров советской поэзии и песни, для «Тихого Дона», для фильма «Чапаев», для Улановой… А для Солженицына, с «Телемахидой» его собрания сочинений в 20 томах, там места нет. Он будет предан забвению при жизни. Как сказал еще в январе 1974 года наш замечательный артист Михаил Жаров, «этому сукину сыну не место среди нас» («Кремлевский самосуд», М., 1994, с. 375).
- Зайберт Юлия Андреевна
Зайберт Юлия Андреевна » Вт ноя 18, 2008 9:41 am
XIX . КАК УБИВАЛИ СОЛЖЕНИЦЫНА
Галина Вишневская разоблачает
МУЧЕНИК. ПОДВИЖНИК. ГЕРОЙ
Известно (в частности, из этой книги тоже), что вся то жизнь Александра Исааковича Солженицына была сплошным мучением и подвигом. Детство, говорит, я провел в очередях; в школе, говорит, одноклассники срывали с меня нательный крестик, а учителя так истязали придирками, что однажды я грохнулся в припадке отчаяния на пол и об парту так разбил себе лоб, что жуткий шрам красуется до сих пор; как то в начале учебного года, говорит, меня даже исключили на три дня из школы, но в то же время в издевку каждый год избирали старостой класса да еще вынудили стать пионером, потом загнали в комсомол. А после школы? Пришлось поступить в Ростовский университет, а там измыслили для него новую пытку: заставили получать Сталинскую стипендию! Только кончил университет — война. Попал в обозную роту. Меня, говорит, интеллектуала суперкласса, обрекли за лошадьми навоз убирать. Потом целый год терзали в военном училище. К середине войны попал на фронт. Тут вообще сплошной кошмар. Судите сами: из Ростова доставил ординарец молодую жену прямо в землянку на 2 м Белорусском фронте. Ведь как приятно и удобно бить захватчиков, когда жена под боком. Побил побил и — в жаркие объятья молодой супруги…Как отрадно!.. Так нет же! Спустя месяц полтора командир части выставил ее, лишил боевого офицера супружеского внимания и ласки, решив, что ему достаточно пищевого, вещевого и денежного довольствия. Вот он, звериный оскал социализма. Еще когда он узнал его… В сорок пятом, говорит, попал я в окружение. Немцы тогда драпали со всех ног, но все таки меня окружили. И ведь могли убить, в плен взять, но я вышел из окружения, вскоре вернулся туда за любимым портсигаром, благополучно вышел, а после и сам, кажется, окружил немцев. За это, говорит, меня представили в ордену Красного Знамени, но — вдруг арест за любовь к эпистолярному жанру. Всего лишь!.. А уж чего в лагере натерпелся, ни в сказке сказать, ни пером описать. Дал бы дуба на тяжелых работах, но удавалось устраиваться то бригадиром, то библиотекарем, то просто ничего не делал. Мог бы умереть с голода, но кормили, гады, три раза в день, да еще. жена, тетушки регулярно посылки слали… А что началось, когда стал писателем! КГБ дохнуть не давал. Каждый шаг гения фиксировался, все разговоры прослушивались, даже завербовали жену в тайные агенты следить за ним, но она с риском для жизни их обоих помогала переправлять его сочинения за границу. А как пытались запугать! КГБ присылал письма с приклеенными волосками. Представляете, какой страх?! Это же намек на то, что, потерявши голову, по волосам не плачут. А однажды на Александра Исааковича, как на Эдуарда Амвросиевича, бесстыжий КГБ даже совершил настоящее покушение. Представляете? Операция «Укол ядом в задницу». В задницу гения, нобелевского лауреата, Меча Божьего… Это ж поистине покушение века!
ТАЙНАЯ ОПЕРАЦИЯ КГБ «УКОЛ В ЗАДНИЦУ»
Именно сей ужасный факт вновь упомянут писателем в его недавней газетной схватке с журналистом Марком Дейчем. Великий сочинитель сказал: «Уж настолько я был непереносим для КГБ, что в 1971, 9 августа, в Новочеркасске они прямо убивали меня уколом рицинина…»
Тут же сообщается, что свидетель покушения подполковник КГБ А.Б. Иванов (какая редкостная фамилия!), чекист с тридцатилетним стажем, все видевший своими глазами, выступил по телевидению и рассказал, как было дело. Это опубликовал еще и еженедельник «Совершенно секретно» (№ 4 за 1992 г.), мало того — одновременно и английская «Гардиан» (20 апреля 1992). А несчастная жертва преступной акции включила сей рассказец в виде приложения в свою великую книгу «Бодался теленок с дубом» (М., 1996). Итак, четыре публикации на российском и международном уровне. Не перебор ли? А текст в «Теленке» еще и украшен для полной достоверности сей фотографией «подполковника» с редкостной фамилией. Все весьма основательно…
Правда, «подполковник» почему то с погонами старшего лейтенанта. И какая то странная у него шевелюра, как парик у певца Кобзона. Ну, что ж, бывают и промашки. Зато лейтенант ну просто писаный красавец. И всегда можно сказать, что фотография относится как раз ко времени покушения. Только вот уж очень опять таки странно выглядит старший лейтенант в своем описанном им тогдашнем рабочем кабинете с четырьмя телефонными аппаратами, как у генерала. Ну да ладно уж, впереди нас ждут более интересные веши… Указанной телепередачи я не видел, «Сов. секретно» и «Гардиан» не читал, но текст, что в «Теленке», перед нами: стр. 675 — 684. Полный!
ЛИПА И ОСИНА КАК ЛИТЕРАТУРНЫЕ ЖАНРЫ
«Подполковник Иванов» заявляет: «Настоящее повествование документально, хотя написано по памяти». Странности продолжаются, ибо тут одно исключает другое: или документально, или по памяти. Ни одного документа в «повествовании» нет. Более того, никто из участников преступления века не назван по имени, — ни начальник Управления Ростовского КГБ, ни «шеф из Москвы», приехавший для руководства операцией «Укол», ни прямой исполнитель злодейства; не назван никто даже из неучастников, а просто упомянутых — ни секретарь начальника управления, ни шофер машины, на которой выезжали на задание, ни канадская писательница, разоблачившая де КГБ, ни даже хорошо знакомая «Иванову» официантка в буфете, где он постоянно подкреплялся… А ведь иные из них за двадцать лет, минувших со дня операции «Укол», могли умереть, и это развязывало руки рассказчику. Словом, документальностью здесь и не пахнет.
Нельзя же принимать за нее такие, допустим, портретные подробности некоторых персонажей: «Рядом сидел незнакомый мужчина средних лет, одетый в двубортный светло серый костюм». Или: «Незнакомец был ниже среднего роста, плотный, с короткой стрижкой темных волос». Или — заказ в ресторане: «армянский коньяк, салат, мясное». Или — упоминание о времени: «часы показывали одиннадцать». Невозможно поверить, что спустя тридцать лет человек помнит, какого фасона и цвета был костюм на незнакомце, каков был заказ в ресторане или сколько показывали часы. Все это известный прием «оживляжа» с целью имитации «документальности».
А поверить в такого рода «документальность» тем более невозможно, что «подполковник Иванов» все время операции по укокошению гения пребывал в состоянии крайнего стресса, тревоги, даже смятения, причем трудно объяснимых. Смотрите: «Трель телефонного звонка, неожиданная и резкая, заставила меня насторожиться». Во первых, телефоны всегда звонят одинаково, кто бы ни звонил, никакой неожиданной резкости не бывает. Да и что за неожиданность для ответственного работника КГБ, у которого на столе четыре аппарата? Он всегда должен быть начеку, ожидать «трель» одного, а то даже и всех четырех телефонов сразу. Служба такая!
Дальше: «Отказ генерала от ужина привел меня в смятение». Вы подумайте: в смятение! Да неужто начальник управления так часто и запросто ходил с подчиненными в ресторан, что его отказ вызвал шок?
Еще: «Напряженность во мне росла, смутная тревога не давала покоя» и т.д. Ну как при таком душевном состоянии запомнить на тридцать лет, что на ком то костюм был именно двубортный и какого цвета!.. Словом, повествование это, как видим, нельзя назвать ни документальным, ни написанным «по памяти», т.е. мемуарным. Что же это? Терпение! Скоро поймете…
БЫЛ ЛИ ЧЕКИСТОМ ПОРУЧИК КИЖЕ?
Дело не только в липовой документальности и осиновой мемуарности. Еще отчетливей бросается в глаза, что «подполковник Иванов» очень мало похож на опытного чекиста с 30 летним стажем. В самом деле, какой же он чекист, если так непростительно путается даже в простых, легко проверяемых фактах, обстоятельствах, датах. Пишет, например, что сразу после выхода в 1962 году рассказа Солженицына «Один день Ивана Денисовича» Ростовское управление КГБ, где он служил начальником какого то опять таки неназванного подразделения идеологического отдела, начало «тщательное изучение ростовского периода жизни писателя», в частности, «тотальное изучение» его связей, т.е. начали, как у них говорят, «разработку объекта». Уже это вызывает сильное сомнение. Рассказ был напечатан по решению самого Хрущева, даже Политбюро, как веский довод в борьбе против «культа личности и его последствий». В самый разгар этой «борьбы». Все газеты, включая «Правду», «Известия», «Литературку», превозносили рассказ до небес, как знамение времени его выдвинули на Ленинскую премию, автор повсеместно прославлялся как боевой офицер, прошедший всю войну и оказавшийся «жертвой культа личности», и как решительный борец против него, — и в этой обстановке областное Управление КГБ начинает оперативную разработку автора как человека сомнительного, опасного? На кого рассчитаны такие байки?
Тут же читаем: «Круг выявленных соучеников по школе и сокурсников по университету оказался небольшим (все таки прошло более тридцати лет)». И опять загадка: откуда тридцать? Если разработка началась сразу после появления «Ивана Денисовича» в 1962 году, а Солженицын окончил университет в 1941 м, то прошел лишь 21 год. Для опытного контрразведчика ошибка на целое десятилетие просто невероятна.
И дальше: «Люди эти жили в Ростове, Новочеркасске, Таганроге». Вероятно, и можно было найти в этих городах одноклассников и однокурсников Солженицына, но самые близкие давно жили не там: жена Наталья Решетовская и друг Николай Виткевич — в Рязани, Кирилл Симонян и его жена Лидия Ежерец — в Москве…
И просто смешно читать, что «были среди них редкие смелые люди, которые с уважением, даже с преклонением отзывались о великом писателе». По причине всеобщего захваливания никакой смелости, да еще редкой, тогда для этого не требовалось.
А как старый чекист мог написать такое: «В 60 — 70 е годы, с приходом к руководству КГБ Шелепина, а затем Семичастного, ключевые посты в КГБ как в центре, так и на местах стали занимать бывшие комсомольские работники…» Во первых, Шелепин пришел не в 60 е годы, а в 1958 м и в 1961 м уже ушел. А Семичастный ушел в 1967 м, т.е. до названных Ивановым 70 х. Как может не знать этого любой чекист, который как раз в это время и работал? Тем более что Шелепин изрядно потрудился над сокращением органов безопасности. Он издал приказ, в котором говорилось: «Не изжито стремление обеспечить чекистским наблюдением многие объекты, где, по существу, нет серьезных интересов с точки зрения обеспечения государственной безопасности». И в соответствии с этим сократил 3200 оперативных работников. При нем внутренняя тюрьма на Лубянке пустовала (Л. Млечин. Председатели КГБ. М., 1998, с. 432 — 433). Поди, «тов. Иванов» тогда сам дрожал за свое место.
Дальше читаем, что, «когда Александр Исаевич начал „прогрессировать“ в деятельности против системы социализма, немедленно поступили директивы об изъятии его опубликованных произведений». Подумать только: директивы! Но — чьи директивы и кому? Неизвестно. Это полная чушь: ни «директив», ни изъятий не было. «Новый мир», где были напечатаны к тому времени рассказы и очерки Солженицына, по прежнему выдавался читателям библиотек. А отдельные издания в «Советском писателе» и «Роман газете» в обстановке взвинченного ажиотажа были раскуплены. Что ж, ходили чекисты по домам, устраивали обыски и производили «изъятия» у граждан бесценных сочинений? Для таких сочинений надо искать дураков не у нас, а в другой деревне. Да и какой смысл изымать, коли все опубликованные к тому времени в советской печати писания Солженицына были тогда не только вполне приемлемы, но и расхвалены множеством высокопоставленных официальных и неофициальных глоток?
А «подполковник Иванов» присовокупляет: «Задача КГБ сводилась к пресечению распространения творчества А.И. Солженицына в официальных изданиях». При чем здесь КГБ? Для этого существовала цензура. Достаточно было дать ей указание, и «распространение» прекращалось.
Но вот, казалось бы, частность: «это был финал задуманного высшим карательным органом страны преступления». Тут двойная ложь: как бы объективная и чисто субъективная. Первая в том, что КГБ — это не карательный орган, а орган государственной безопасности. Карательным его называют только враги. А на самом деле карает суд. Вторая ложь в том, что кадровый работник КГБ, отдавший этой службе тридцать лет жизни, имеющий, по его признанию, «профессиональную гордость», не мог назвать КГБ «карательным органом», а себя, следовательно, считать карателем.
Наконец, еще и такой пассаж о преступлении века. «Иванов» признает, что «улик у меня нет, вещественных доказательств тоже. Оставалось только одно — кричать…». Такая глупость простительна простому смертному, но «Иванов» то, матерый чекист, должен бы соображать, что кричать бессмысленно, если нет никаких улик и доказательств.
Немало странного, вызывающего недоумение и в обстановке операции, в общении «подполковника Иванова» с коллегами.
Так, начальник управления, вызвав его в кабинет, «строго предупредил о чрезвычайной секретности предстоящей беседы». Во первых, надо ли начальнику такой организации предупреждать сотрудников о секретности? А главное, в чем состояла беседа? Неизвестно! Более того, никто не сообщил «Иванову» и о том, в чем суть самой операции, от него это даже стараются скрыть. И в то же время, после того как смертельный укол в ягодицу гения был сделан в Новочеркасске, «шеф» из Москвы «тихо, но твердо произнес:
— Все, крышка, теперь он долго не протянет. В машине он не скрывал радости.
— Понимаете, вначале не получилось, а при втором заходе — все о'кей!
Но тут же осекся, посмотрев на меня и водителя». То есть человек плохо владеет собой, просто проболтался. Ну допустимо ли такое лопоушество для специалиста, прибывшего из центра!
Да, проболтался, но ничего внятного и четкого все таки не сказал, о смысле происшедшего можно было лишь гадать. Тем более странно слышать указание «Иванову»: «Все в порядке. Новочеркасские материалы направишь в центр». Какие материалы? Сообщить, что «все в порядке»? Но ведь «шеф» сам будет завтра в центре и может доложить начальству о всех подробностях «операции».
МЭРИ ДОСОН ПРОТИВ ПОДПОЛКОВНИКА ИВАНОВА
«Подполковник Иванов» рассказывает немало и других совершенно фантастических вещей из области его сферы деятельности. Например: «КГБ СССР направлял в Ростов заранее подготовленных иностранных писателей…» Что за чушь! К чему готовили этих писателей? Кто готовил? И каким образом КГБ мог посылать куда то иностранцев, да еще и писателей, словно своих агентов? Как — по путевкам или в приказном порядке? Дальше: «Их подробно знакомили с ростовским периодом жизни Александра Исаевича, преследуя цель: дать материал для чернящих его зарубежных публикаций, — и так на протяжении многих лет…» Позвольте, а если иностранца, хотя и приехал он по приказу Шелепина в Ростов, вовсе не интересовал Солженицын? А если даже заинтересовал, то разве обязательно возникнет желание писать о нем, причем непременно в чернящем его духе? И сколько же писателей прислал КГБ «на протяжении многих лет»? По имени назван лишь чехословацкий журналист Томаш Ржезач, причем действительно только по имени — Томаш.
А вот «не очень популярная писательница из Канады» как раз не только не пожелала написать нечто антисолженицынское но, оказывается, еще и «публично разоблачила эту аферу КГБ». Где? Когда? Что именно сказала или написала? И почему дан обстоятельный портрет этой бесстрашной женщины, но в отличие от Ржезача скрыто ее имя? Зачем скрывать славное имя разоблачительницы КГБ? Наоборот, его надо протрубить на весь свет. Могу тут помочь: это известная писательница Мэри Досон. Она не раз бывала в разных краях нашей страны, даже в Сибири. И разоблачала она вовсе не КГБ, а Солженицына и Сахарова. К последнему из них она обратилась с открытым письмом. Оно было напечатано в «Литгазете» и начиналось так: «Я слышала, что вас наградили Нобелевской премией мира. Поздравляю! У вас есть теперь лицензия на то, чтобы распространять еще больше злостной клеветы о вашей собственной стране, кусать руку, которая вас кормит. Есть и у нас несколько отважных белых, которые борются за человеческие права для наших индейцев, но они не получают Нобелевских премий, т. к. Запад никогда не признается в каких либо нарушениях прав человека». Писательница предлагала большому ученому пошевелить мозгами и сопоставить некоторые факты: «Вы плачете об „отсталости“ Советского Союза из за того, что у вас нет прекрасных квартир, оборудованных всякими хитроумными штучками, какие есть у нас, и из за того, что ваше мясо хуже нашего. Да, я была в нескольких квартирах в Москве и согласна, что они не так современны, как наши. Но ведь вы никогда не видели маленьких однокомнатных жестяных лачуг, в каждой из которых ютится целая семья лишенных всего на свете индейцев! Они живут так вовсе не потому, что они диссиденты, а потому, что индейцы. И не мучайтесь особенно из за куска жесткого мяса в вашей тарелке!.. Это мясо, может быть, и не такое нежное, как наша вырезка, но очень немногие у нас могут позволить себе вообще покупать бифштексы». Так не потому ли скрыто имя писательницы Мэри Досон, чтобы читатель при желании не мог найти приведенный выше текст?
С этим сюжетом связана одна характерная частность. Тов. Иванов пишет: «Сопровождающий ее (М. Досон) представитель московской спецгруппы КГБ имел документы прикрытия и визитную карточку с указанием телефона коммутатора — не КГБ, а другого, что навело на мысль о резиденции КГБ в московском издательстве АПН». С одной стороны, непонятно, почему эта «мысль» застряла в голове чекиста областного масштаба, — какое дело ему до московского издательства? С другой, если уж так засела, он мог легко узнать телефон АПН и сличить. Так вот, никакого коммутатора тогда в АПН не было, вот его телефон: 228 73 37. Я выписал его из телефонной книжки тех лет. Если для Иванова было проблемой и это, то непонятно, как его тридцать лет держали в органах.
ПОРУЧИК КИЖЕ ОБОЖАЛ СОЛЖЕНИЦЫНА
Итак, образ чекиста «Иванова» на наших глазах рассыпается. Тогда кто же он — поручик Киже? С уверенностью пока можно сказать одно: это человек с явной тягой к литературной живописи, к разного рода красивостям. Этого в его «повествовании» — хоть пруд пруди. С самых первых строк, с описания своего рабочего стола — «массивного, отливающего коричневым глянцем»… И без конца дальше: «Знакомый чуть суховатый голос произнес…» «Черная с отливом „Волга“ мчала нас по гладкой, освещенной фарами бетонке…» «За легким ужином, орошенным (!) легкой выпивкой…» «Стояла теплая ясная предосенняя погода…» (Между прочим, 8 августа — слова относятся именно к этому дню — ничего предосеннего быть не могло: в Ростове на Дону это макушка лета.) Наконец: «Темная островерхая стена соснового бора вырисовывалась на фоне звездного неба…» Умри, Денис!.. А как дотошно рассказано о четырех телефонных аппаратах в кабинете, о их назначении. Спрашивается, зачем вся эта живопись, все подробности подполковнику КГБ, решившему рассказать об ужасном преступлении? Правдоподобна ли она? Не принадлежит ли сей букет красивости и дотошности перу увлеченного литератора?
Причем литератора, обожающего Солженицына. Это видно даже в том, что имя писателя ни разу не упомянуто кратко, однозначно, а всегда чрезвычайно почтительно: «А.И. Солженицын» (4 раза) или «Александр Исаевич» (тоже 4).
Примечательно и то, что «Иванов» с глубоким сочувствием пишет о детстве своего Александра Исаевича, ужасающая картина коего была якобы выявлена работниками областного КГБ в результате глубокого изучения: «постоянная нехватка денег, нужда, лишения…» Так сам Солженицын пишет сейчас о том времени: «Мать вырастила меня в невероятно тяжелых условиях. Все время снимали комнаты в каких то гнилых избушках. Всегда холодно, дуло» и т.д. («Теленок», с. 647). Да, так он льет запоздалые слезы ныне. А вот что писал жене в 44 м году с фронта: «Мать соткала мне беззаботное счастливое детство, которое сейчас приятно вспомнить, она создала все материальные условия для моего духовного развития» (Н. Решетовская. Санина мама. «День литературы», 19 янв. 1998). Это было, конечно, не для печати. И не только школьные, но и студенческие годы были у Сани столь же беззаботными и счастливыми. Мать, заботясь не только о духовном развитии сына, купила ему велосипед, что в ту пору было равноценно машине сейчас, и сыночек то на велосипеде, то пешком, то на лодке в летние каникулы, когда его сверстники ишачили чернорабочими, чтобы было на что продолжать учение, предпринимал в компании длительные турпоходы по Волге, по Украине, по горным тропам Кавказа и Крыма… Если чекисты ничего этого не разузнали, то они никакие не чекисты, а отставные балерины. Это еще раз подтверждает наше сомнение относительно подлинности фигуры «подполковника Иванова».
И дальше: «Юноша был одарен, аккуратен… Девчонки любили его за ум, цельность, способности…» Ну, девчонки любят еще и не за то. Но вот «Иванов» своими глазами увидел Солженицына в церкви Новочеркасска. Неизгладимое впечатление: «огромная неординарная личность… великий писатель… великий писатель»…
Этому сочувствию и восхищению сопутствует мысль о чрезвычайной важности фигуры Солженицына. До такой степени, что и в Москве и в Ростове были созданы мощные спецгруппы для борьбы с ним. В них входили и «теоретики» (литераторы), и «разработчики» (чекисты), и «практики исполнители» (тоже чекисты).
С таким состраданием, так проникновенно, так многозначительно и возвышенно пишет о Солженицыне только он сам. Действительно, ведь, например, как эти мощные спецгруппы напоминают то, что он писал о своей высылке из СССР. Почему отправили в Германию самолетом, а не поездом? «Боялись, что по дороге начнутся демонстрации, протесты и т.д.». Да, в своей мании величия он в самом деле думал, что из за него могут начаться демонстрации, а кто то и на рельсы ляжет. В другой раз уверял, что после выхода его «Архипелага» в СССР было запрещено само слово «архипелаг» в любом смысле, в любом контексте.
Галина Вишневская разоблачает
МУЧЕНИК. ПОДВИЖНИК. ГЕРОЙ
Известно (в частности, из этой книги тоже), что вся то жизнь Александра Исааковича Солженицына была сплошным мучением и подвигом. Детство, говорит, я провел в очередях; в школе, говорит, одноклассники срывали с меня нательный крестик, а учителя так истязали придирками, что однажды я грохнулся в припадке отчаяния на пол и об парту так разбил себе лоб, что жуткий шрам красуется до сих пор; как то в начале учебного года, говорит, меня даже исключили на три дня из школы, но в то же время в издевку каждый год избирали старостой класса да еще вынудили стать пионером, потом загнали в комсомол. А после школы? Пришлось поступить в Ростовский университет, а там измыслили для него новую пытку: заставили получать Сталинскую стипендию! Только кончил университет — война. Попал в обозную роту. Меня, говорит, интеллектуала суперкласса, обрекли за лошадьми навоз убирать. Потом целый год терзали в военном училище. К середине войны попал на фронт. Тут вообще сплошной кошмар. Судите сами: из Ростова доставил ординарец молодую жену прямо в землянку на 2 м Белорусском фронте. Ведь как приятно и удобно бить захватчиков, когда жена под боком. Побил побил и — в жаркие объятья молодой супруги…Как отрадно!.. Так нет же! Спустя месяц полтора командир части выставил ее, лишил боевого офицера супружеского внимания и ласки, решив, что ему достаточно пищевого, вещевого и денежного довольствия. Вот он, звериный оскал социализма. Еще когда он узнал его… В сорок пятом, говорит, попал я в окружение. Немцы тогда драпали со всех ног, но все таки меня окружили. И ведь могли убить, в плен взять, но я вышел из окружения, вскоре вернулся туда за любимым портсигаром, благополучно вышел, а после и сам, кажется, окружил немцев. За это, говорит, меня представили в ордену Красного Знамени, но — вдруг арест за любовь к эпистолярному жанру. Всего лишь!.. А уж чего в лагере натерпелся, ни в сказке сказать, ни пером описать. Дал бы дуба на тяжелых работах, но удавалось устраиваться то бригадиром, то библиотекарем, то просто ничего не делал. Мог бы умереть с голода, но кормили, гады, три раза в день, да еще. жена, тетушки регулярно посылки слали… А что началось, когда стал писателем! КГБ дохнуть не давал. Каждый шаг гения фиксировался, все разговоры прослушивались, даже завербовали жену в тайные агенты следить за ним, но она с риском для жизни их обоих помогала переправлять его сочинения за границу. А как пытались запугать! КГБ присылал письма с приклеенными волосками. Представляете, какой страх?! Это же намек на то, что, потерявши голову, по волосам не плачут. А однажды на Александра Исааковича, как на Эдуарда Амвросиевича, бесстыжий КГБ даже совершил настоящее покушение. Представляете? Операция «Укол ядом в задницу». В задницу гения, нобелевского лауреата, Меча Божьего… Это ж поистине покушение века!
ТАЙНАЯ ОПЕРАЦИЯ КГБ «УКОЛ В ЗАДНИЦУ»
Именно сей ужасный факт вновь упомянут писателем в его недавней газетной схватке с журналистом Марком Дейчем. Великий сочинитель сказал: «Уж настолько я был непереносим для КГБ, что в 1971, 9 августа, в Новочеркасске они прямо убивали меня уколом рицинина…»
Тут же сообщается, что свидетель покушения подполковник КГБ А.Б. Иванов (какая редкостная фамилия!), чекист с тридцатилетним стажем, все видевший своими глазами, выступил по телевидению и рассказал, как было дело. Это опубликовал еще и еженедельник «Совершенно секретно» (№ 4 за 1992 г.), мало того — одновременно и английская «Гардиан» (20 апреля 1992). А несчастная жертва преступной акции включила сей рассказец в виде приложения в свою великую книгу «Бодался теленок с дубом» (М., 1996). Итак, четыре публикации на российском и международном уровне. Не перебор ли? А текст в «Теленке» еще и украшен для полной достоверности сей фотографией «подполковника» с редкостной фамилией. Все весьма основательно…
Правда, «подполковник» почему то с погонами старшего лейтенанта. И какая то странная у него шевелюра, как парик у певца Кобзона. Ну, что ж, бывают и промашки. Зато лейтенант ну просто писаный красавец. И всегда можно сказать, что фотография относится как раз ко времени покушения. Только вот уж очень опять таки странно выглядит старший лейтенант в своем описанном им тогдашнем рабочем кабинете с четырьмя телефонными аппаратами, как у генерала. Ну да ладно уж, впереди нас ждут более интересные веши… Указанной телепередачи я не видел, «Сов. секретно» и «Гардиан» не читал, но текст, что в «Теленке», перед нами: стр. 675 — 684. Полный!
ЛИПА И ОСИНА КАК ЛИТЕРАТУРНЫЕ ЖАНРЫ
«Подполковник Иванов» заявляет: «Настоящее повествование документально, хотя написано по памяти». Странности продолжаются, ибо тут одно исключает другое: или документально, или по памяти. Ни одного документа в «повествовании» нет. Более того, никто из участников преступления века не назван по имени, — ни начальник Управления Ростовского КГБ, ни «шеф из Москвы», приехавший для руководства операцией «Укол», ни прямой исполнитель злодейства; не назван никто даже из неучастников, а просто упомянутых — ни секретарь начальника управления, ни шофер машины, на которой выезжали на задание, ни канадская писательница, разоблачившая де КГБ, ни даже хорошо знакомая «Иванову» официантка в буфете, где он постоянно подкреплялся… А ведь иные из них за двадцать лет, минувших со дня операции «Укол», могли умереть, и это развязывало руки рассказчику. Словом, документальностью здесь и не пахнет.
Нельзя же принимать за нее такие, допустим, портретные подробности некоторых персонажей: «Рядом сидел незнакомый мужчина средних лет, одетый в двубортный светло серый костюм». Или: «Незнакомец был ниже среднего роста, плотный, с короткой стрижкой темных волос». Или — заказ в ресторане: «армянский коньяк, салат, мясное». Или — упоминание о времени: «часы показывали одиннадцать». Невозможно поверить, что спустя тридцать лет человек помнит, какого фасона и цвета был костюм на незнакомце, каков был заказ в ресторане или сколько показывали часы. Все это известный прием «оживляжа» с целью имитации «документальности».
А поверить в такого рода «документальность» тем более невозможно, что «подполковник Иванов» все время операции по укокошению гения пребывал в состоянии крайнего стресса, тревоги, даже смятения, причем трудно объяснимых. Смотрите: «Трель телефонного звонка, неожиданная и резкая, заставила меня насторожиться». Во первых, телефоны всегда звонят одинаково, кто бы ни звонил, никакой неожиданной резкости не бывает. Да и что за неожиданность для ответственного работника КГБ, у которого на столе четыре аппарата? Он всегда должен быть начеку, ожидать «трель» одного, а то даже и всех четырех телефонов сразу. Служба такая!
Дальше: «Отказ генерала от ужина привел меня в смятение». Вы подумайте: в смятение! Да неужто начальник управления так часто и запросто ходил с подчиненными в ресторан, что его отказ вызвал шок?
Еще: «Напряженность во мне росла, смутная тревога не давала покоя» и т.д. Ну как при таком душевном состоянии запомнить на тридцать лет, что на ком то костюм был именно двубортный и какого цвета!.. Словом, повествование это, как видим, нельзя назвать ни документальным, ни написанным «по памяти», т.е. мемуарным. Что же это? Терпение! Скоро поймете…
БЫЛ ЛИ ЧЕКИСТОМ ПОРУЧИК КИЖЕ?
Дело не только в липовой документальности и осиновой мемуарности. Еще отчетливей бросается в глаза, что «подполковник Иванов» очень мало похож на опытного чекиста с 30 летним стажем. В самом деле, какой же он чекист, если так непростительно путается даже в простых, легко проверяемых фактах, обстоятельствах, датах. Пишет, например, что сразу после выхода в 1962 году рассказа Солженицына «Один день Ивана Денисовича» Ростовское управление КГБ, где он служил начальником какого то опять таки неназванного подразделения идеологического отдела, начало «тщательное изучение ростовского периода жизни писателя», в частности, «тотальное изучение» его связей, т.е. начали, как у них говорят, «разработку объекта». Уже это вызывает сильное сомнение. Рассказ был напечатан по решению самого Хрущева, даже Политбюро, как веский довод в борьбе против «культа личности и его последствий». В самый разгар этой «борьбы». Все газеты, включая «Правду», «Известия», «Литературку», превозносили рассказ до небес, как знамение времени его выдвинули на Ленинскую премию, автор повсеместно прославлялся как боевой офицер, прошедший всю войну и оказавшийся «жертвой культа личности», и как решительный борец против него, — и в этой обстановке областное Управление КГБ начинает оперативную разработку автора как человека сомнительного, опасного? На кого рассчитаны такие байки?
Тут же читаем: «Круг выявленных соучеников по школе и сокурсников по университету оказался небольшим (все таки прошло более тридцати лет)». И опять загадка: откуда тридцать? Если разработка началась сразу после появления «Ивана Денисовича» в 1962 году, а Солженицын окончил университет в 1941 м, то прошел лишь 21 год. Для опытного контрразведчика ошибка на целое десятилетие просто невероятна.
И дальше: «Люди эти жили в Ростове, Новочеркасске, Таганроге». Вероятно, и можно было найти в этих городах одноклассников и однокурсников Солженицына, но самые близкие давно жили не там: жена Наталья Решетовская и друг Николай Виткевич — в Рязани, Кирилл Симонян и его жена Лидия Ежерец — в Москве…
И просто смешно читать, что «были среди них редкие смелые люди, которые с уважением, даже с преклонением отзывались о великом писателе». По причине всеобщего захваливания никакой смелости, да еще редкой, тогда для этого не требовалось.
А как старый чекист мог написать такое: «В 60 — 70 е годы, с приходом к руководству КГБ Шелепина, а затем Семичастного, ключевые посты в КГБ как в центре, так и на местах стали занимать бывшие комсомольские работники…» Во первых, Шелепин пришел не в 60 е годы, а в 1958 м и в 1961 м уже ушел. А Семичастный ушел в 1967 м, т.е. до названных Ивановым 70 х. Как может не знать этого любой чекист, который как раз в это время и работал? Тем более что Шелепин изрядно потрудился над сокращением органов безопасности. Он издал приказ, в котором говорилось: «Не изжито стремление обеспечить чекистским наблюдением многие объекты, где, по существу, нет серьезных интересов с точки зрения обеспечения государственной безопасности». И в соответствии с этим сократил 3200 оперативных работников. При нем внутренняя тюрьма на Лубянке пустовала (Л. Млечин. Председатели КГБ. М., 1998, с. 432 — 433). Поди, «тов. Иванов» тогда сам дрожал за свое место.
Дальше читаем, что, «когда Александр Исаевич начал „прогрессировать“ в деятельности против системы социализма, немедленно поступили директивы об изъятии его опубликованных произведений». Подумать только: директивы! Но — чьи директивы и кому? Неизвестно. Это полная чушь: ни «директив», ни изъятий не было. «Новый мир», где были напечатаны к тому времени рассказы и очерки Солженицына, по прежнему выдавался читателям библиотек. А отдельные издания в «Советском писателе» и «Роман газете» в обстановке взвинченного ажиотажа были раскуплены. Что ж, ходили чекисты по домам, устраивали обыски и производили «изъятия» у граждан бесценных сочинений? Для таких сочинений надо искать дураков не у нас, а в другой деревне. Да и какой смысл изымать, коли все опубликованные к тому времени в советской печати писания Солженицына были тогда не только вполне приемлемы, но и расхвалены множеством высокопоставленных официальных и неофициальных глоток?
А «подполковник Иванов» присовокупляет: «Задача КГБ сводилась к пресечению распространения творчества А.И. Солженицына в официальных изданиях». При чем здесь КГБ? Для этого существовала цензура. Достаточно было дать ей указание, и «распространение» прекращалось.
Но вот, казалось бы, частность: «это был финал задуманного высшим карательным органом страны преступления». Тут двойная ложь: как бы объективная и чисто субъективная. Первая в том, что КГБ — это не карательный орган, а орган государственной безопасности. Карательным его называют только враги. А на самом деле карает суд. Вторая ложь в том, что кадровый работник КГБ, отдавший этой службе тридцать лет жизни, имеющий, по его признанию, «профессиональную гордость», не мог назвать КГБ «карательным органом», а себя, следовательно, считать карателем.
Наконец, еще и такой пассаж о преступлении века. «Иванов» признает, что «улик у меня нет, вещественных доказательств тоже. Оставалось только одно — кричать…». Такая глупость простительна простому смертному, но «Иванов» то, матерый чекист, должен бы соображать, что кричать бессмысленно, если нет никаких улик и доказательств.
Немало странного, вызывающего недоумение и в обстановке операции, в общении «подполковника Иванова» с коллегами.
Так, начальник управления, вызвав его в кабинет, «строго предупредил о чрезвычайной секретности предстоящей беседы». Во первых, надо ли начальнику такой организации предупреждать сотрудников о секретности? А главное, в чем состояла беседа? Неизвестно! Более того, никто не сообщил «Иванову» и о том, в чем суть самой операции, от него это даже стараются скрыть. И в то же время, после того как смертельный укол в ягодицу гения был сделан в Новочеркасске, «шеф» из Москвы «тихо, но твердо произнес:
— Все, крышка, теперь он долго не протянет. В машине он не скрывал радости.
— Понимаете, вначале не получилось, а при втором заходе — все о'кей!
Но тут же осекся, посмотрев на меня и водителя». То есть человек плохо владеет собой, просто проболтался. Ну допустимо ли такое лопоушество для специалиста, прибывшего из центра!
Да, проболтался, но ничего внятного и четкого все таки не сказал, о смысле происшедшего можно было лишь гадать. Тем более странно слышать указание «Иванову»: «Все в порядке. Новочеркасские материалы направишь в центр». Какие материалы? Сообщить, что «все в порядке»? Но ведь «шеф» сам будет завтра в центре и может доложить начальству о всех подробностях «операции».
МЭРИ ДОСОН ПРОТИВ ПОДПОЛКОВНИКА ИВАНОВА
«Подполковник Иванов» рассказывает немало и других совершенно фантастических вещей из области его сферы деятельности. Например: «КГБ СССР направлял в Ростов заранее подготовленных иностранных писателей…» Что за чушь! К чему готовили этих писателей? Кто готовил? И каким образом КГБ мог посылать куда то иностранцев, да еще и писателей, словно своих агентов? Как — по путевкам или в приказном порядке? Дальше: «Их подробно знакомили с ростовским периодом жизни Александра Исаевича, преследуя цель: дать материал для чернящих его зарубежных публикаций, — и так на протяжении многих лет…» Позвольте, а если иностранца, хотя и приехал он по приказу Шелепина в Ростов, вовсе не интересовал Солженицын? А если даже заинтересовал, то разве обязательно возникнет желание писать о нем, причем непременно в чернящем его духе? И сколько же писателей прислал КГБ «на протяжении многих лет»? По имени назван лишь чехословацкий журналист Томаш Ржезач, причем действительно только по имени — Томаш.
А вот «не очень популярная писательница из Канады» как раз не только не пожелала написать нечто антисолженицынское но, оказывается, еще и «публично разоблачила эту аферу КГБ». Где? Когда? Что именно сказала или написала? И почему дан обстоятельный портрет этой бесстрашной женщины, но в отличие от Ржезача скрыто ее имя? Зачем скрывать славное имя разоблачительницы КГБ? Наоборот, его надо протрубить на весь свет. Могу тут помочь: это известная писательница Мэри Досон. Она не раз бывала в разных краях нашей страны, даже в Сибири. И разоблачала она вовсе не КГБ, а Солженицына и Сахарова. К последнему из них она обратилась с открытым письмом. Оно было напечатано в «Литгазете» и начиналось так: «Я слышала, что вас наградили Нобелевской премией мира. Поздравляю! У вас есть теперь лицензия на то, чтобы распространять еще больше злостной клеветы о вашей собственной стране, кусать руку, которая вас кормит. Есть и у нас несколько отважных белых, которые борются за человеческие права для наших индейцев, но они не получают Нобелевских премий, т. к. Запад никогда не признается в каких либо нарушениях прав человека». Писательница предлагала большому ученому пошевелить мозгами и сопоставить некоторые факты: «Вы плачете об „отсталости“ Советского Союза из за того, что у вас нет прекрасных квартир, оборудованных всякими хитроумными штучками, какие есть у нас, и из за того, что ваше мясо хуже нашего. Да, я была в нескольких квартирах в Москве и согласна, что они не так современны, как наши. Но ведь вы никогда не видели маленьких однокомнатных жестяных лачуг, в каждой из которых ютится целая семья лишенных всего на свете индейцев! Они живут так вовсе не потому, что они диссиденты, а потому, что индейцы. И не мучайтесь особенно из за куска жесткого мяса в вашей тарелке!.. Это мясо, может быть, и не такое нежное, как наша вырезка, но очень немногие у нас могут позволить себе вообще покупать бифштексы». Так не потому ли скрыто имя писательницы Мэри Досон, чтобы читатель при желании не мог найти приведенный выше текст?
С этим сюжетом связана одна характерная частность. Тов. Иванов пишет: «Сопровождающий ее (М. Досон) представитель московской спецгруппы КГБ имел документы прикрытия и визитную карточку с указанием телефона коммутатора — не КГБ, а другого, что навело на мысль о резиденции КГБ в московском издательстве АПН». С одной стороны, непонятно, почему эта «мысль» застряла в голове чекиста областного масштаба, — какое дело ему до московского издательства? С другой, если уж так засела, он мог легко узнать телефон АПН и сличить. Так вот, никакого коммутатора тогда в АПН не было, вот его телефон: 228 73 37. Я выписал его из телефонной книжки тех лет. Если для Иванова было проблемой и это, то непонятно, как его тридцать лет держали в органах.
ПОРУЧИК КИЖЕ ОБОЖАЛ СОЛЖЕНИЦЫНА
Итак, образ чекиста «Иванова» на наших глазах рассыпается. Тогда кто же он — поручик Киже? С уверенностью пока можно сказать одно: это человек с явной тягой к литературной живописи, к разного рода красивостям. Этого в его «повествовании» — хоть пруд пруди. С самых первых строк, с описания своего рабочего стола — «массивного, отливающего коричневым глянцем»… И без конца дальше: «Знакомый чуть суховатый голос произнес…» «Черная с отливом „Волга“ мчала нас по гладкой, освещенной фарами бетонке…» «За легким ужином, орошенным (!) легкой выпивкой…» «Стояла теплая ясная предосенняя погода…» (Между прочим, 8 августа — слова относятся именно к этому дню — ничего предосеннего быть не могло: в Ростове на Дону это макушка лета.) Наконец: «Темная островерхая стена соснового бора вырисовывалась на фоне звездного неба…» Умри, Денис!.. А как дотошно рассказано о четырех телефонных аппаратах в кабинете, о их назначении. Спрашивается, зачем вся эта живопись, все подробности подполковнику КГБ, решившему рассказать об ужасном преступлении? Правдоподобна ли она? Не принадлежит ли сей букет красивости и дотошности перу увлеченного литератора?
Причем литератора, обожающего Солженицына. Это видно даже в том, что имя писателя ни разу не упомянуто кратко, однозначно, а всегда чрезвычайно почтительно: «А.И. Солженицын» (4 раза) или «Александр Исаевич» (тоже 4).
Примечательно и то, что «Иванов» с глубоким сочувствием пишет о детстве своего Александра Исаевича, ужасающая картина коего была якобы выявлена работниками областного КГБ в результате глубокого изучения: «постоянная нехватка денег, нужда, лишения…» Так сам Солженицын пишет сейчас о том времени: «Мать вырастила меня в невероятно тяжелых условиях. Все время снимали комнаты в каких то гнилых избушках. Всегда холодно, дуло» и т.д. («Теленок», с. 647). Да, так он льет запоздалые слезы ныне. А вот что писал жене в 44 м году с фронта: «Мать соткала мне беззаботное счастливое детство, которое сейчас приятно вспомнить, она создала все материальные условия для моего духовного развития» (Н. Решетовская. Санина мама. «День литературы», 19 янв. 1998). Это было, конечно, не для печати. И не только школьные, но и студенческие годы были у Сани столь же беззаботными и счастливыми. Мать, заботясь не только о духовном развитии сына, купила ему велосипед, что в ту пору было равноценно машине сейчас, и сыночек то на велосипеде, то пешком, то на лодке в летние каникулы, когда его сверстники ишачили чернорабочими, чтобы было на что продолжать учение, предпринимал в компании длительные турпоходы по Волге, по Украине, по горным тропам Кавказа и Крыма… Если чекисты ничего этого не разузнали, то они никакие не чекисты, а отставные балерины. Это еще раз подтверждает наше сомнение относительно подлинности фигуры «подполковника Иванова».
И дальше: «Юноша был одарен, аккуратен… Девчонки любили его за ум, цельность, способности…» Ну, девчонки любят еще и не за то. Но вот «Иванов» своими глазами увидел Солженицына в церкви Новочеркасска. Неизгладимое впечатление: «огромная неординарная личность… великий писатель… великий писатель»…
Этому сочувствию и восхищению сопутствует мысль о чрезвычайной важности фигуры Солженицына. До такой степени, что и в Москве и в Ростове были созданы мощные спецгруппы для борьбы с ним. В них входили и «теоретики» (литераторы), и «разработчики» (чекисты), и «практики исполнители» (тоже чекисты).
С таким состраданием, так проникновенно, так многозначительно и возвышенно пишет о Солженицыне только он сам. Действительно, ведь, например, как эти мощные спецгруппы напоминают то, что он писал о своей высылке из СССР. Почему отправили в Германию самолетом, а не поездом? «Боялись, что по дороге начнутся демонстрации, протесты и т.д.». Да, в своей мании величия он в самом деле думал, что из за него могут начаться демонстрации, а кто то и на рельсы ляжет. В другой раз уверял, что после выхода его «Архипелага» в СССР было запрещено само слово «архипелаг» в любом смысле, в любом контексте.
- Зайберт Юлия Андреевна
Зайберт Юлия Андреевна » Вт ноя 18, 2008 9:42 am
XIX . КАК УБИВАЛИ СОЛЖЕНИЦЫНА
Галина Вишневская разоблачает
МУЧЕНИК. ПОДВИЖНИК. ГЕРОЙ
Известно (в частности, из этой книги тоже), что вся то жизнь Александра Исааковича Солженицына была сплошным мучением и подвигом. Детство, говорит, я провел в очередях; в школе, говорит, одноклассники срывали с меня нательный крестик, а учителя так истязали придирками, что однажды я грохнулся в припадке отчаяния на пол и об парту так разбил себе лоб, что жуткий шрам красуется до сих пор; как то в начале учебного года, говорит, меня даже исключили на три дня из школы, но в то же время в издевку каждый год избирали старостой класса да еще вынудили стать пионером, потом загнали в комсомол. А после школы? Пришлось поступить в Ростовский университет, а там измыслили для него новую пытку: заставили получать Сталинскую стипендию! Только кончил университет — война. Попал в обозную роту. Меня, говорит, интеллектуала суперкласса, обрекли за лошадьми навоз убирать. Потом целый год терзали в военном училище. К середине войны попал на фронт. Тут вообще сплошной кошмар. Судите сами: из Ростова доставил ординарец молодую жену прямо в землянку на 2 м Белорусском фронте. Ведь как приятно и удобно бить захватчиков, когда жена под боком. Побил побил и — в жаркие объятья молодой супруги…Как отрадно!.. Так нет же! Спустя месяц полтора командир части выставил ее, лишил боевого офицера супружеского внимания и ласки, решив, что ему достаточно пищевого, вещевого и денежного довольствия. Вот он, звериный оскал социализма. Еще когда он узнал его… В сорок пятом, говорит, попал я в окружение. Немцы тогда драпали со всех ног, но все таки меня окружили. И ведь могли убить, в плен взять, но я вышел из окружения, вскоре вернулся туда за любимым портсигаром, благополучно вышел, а после и сам, кажется, окружил немцев. За это, говорит, меня представили в ордену Красного Знамени, но — вдруг арест за любовь к эпистолярному жанру. Всего лишь!.. А уж чего в лагере натерпелся, ни в сказке сказать, ни пером описать. Дал бы дуба на тяжелых работах, но удавалось устраиваться то бригадиром, то библиотекарем, то просто ничего не делал. Мог бы умереть с голода, но кормили, гады, три раза в день, да еще. жена, тетушки регулярно посылки слали… А что началось, когда стал писателем! КГБ дохнуть не давал. Каждый шаг гения фиксировался, все разговоры прослушивались, даже завербовали жену в тайные агенты следить за ним, но она с риском для жизни их обоих помогала переправлять его сочинения за границу. А как пытались запугать! КГБ присылал письма с приклеенными волосками. Представляете, какой страх?! Это же намек на то, что, потерявши голову, по волосам не плачут. А однажды на Александра Исааковича, как на Эдуарда Амвросиевича, бесстыжий КГБ даже совершил настоящее покушение. Представляете? Операция «Укол ядом в задницу». В задницу гения, нобелевского лауреата, Меча Божьего… Это ж поистине покушение века!
ТАЙНАЯ ОПЕРАЦИЯ КГБ «УКОЛ В ЗАДНИЦУ»
Именно сей ужасный факт вновь упомянут писателем в его недавней газетной схватке с журналистом Марком Дейчем. Великий сочинитель сказал: «Уж настолько я был непереносим для КГБ, что в 1971, 9 августа, в Новочеркасске они прямо убивали меня уколом рицинина…»
Тут же сообщается, что свидетель покушения подполковник КГБ А.Б. Иванов (какая редкостная фамилия!), чекист с тридцатилетним стажем, все видевший своими глазами, выступил по телевидению и рассказал, как было дело. Это опубликовал еще и еженедельник «Совершенно секретно» (№ 4 за 1992 г.), мало того — одновременно и английская «Гардиан» (20 апреля 1992). А несчастная жертва преступной акции включила сей рассказец в виде приложения в свою великую книгу «Бодался теленок с дубом» (М., 1996). Итак, четыре публикации на российском и международном уровне. Не перебор ли? А текст в «Теленке» еще и украшен для полной достоверности сей фотографией «подполковника» с редкостной фамилией. Все весьма основательно…
Правда, «подполковник» почему то с погонами старшего лейтенанта. И какая то странная у него шевелюра, как парик у певца Кобзона. Ну, что ж, бывают и промашки. Зато лейтенант ну просто писаный красавец. И всегда можно сказать, что фотография относится как раз ко времени покушения. Только вот уж очень опять таки странно выглядит старший лейтенант в своем описанном им тогдашнем рабочем кабинете с четырьмя телефонными аппаратами, как у генерала. Ну да ладно уж, впереди нас ждут более интересные веши… Указанной телепередачи я не видел, «Сов. секретно» и «Гардиан» не читал, но текст, что в «Теленке», перед нами: стр. 675 — 684. Полный!
ЛИПА И ОСИНА КАК ЛИТЕРАТУРНЫЕ ЖАНРЫ
«Подполковник Иванов» заявляет: «Настоящее повествование документально, хотя написано по памяти». Странности продолжаются, ибо тут одно исключает другое: или документально, или по памяти. Ни одного документа в «повествовании» нет. Более того, никто из участников преступления века не назван по имени, — ни начальник Управления Ростовского КГБ, ни «шеф из Москвы», приехавший для руководства операцией «Укол», ни прямой исполнитель злодейства; не назван никто даже из неучастников, а просто упомянутых — ни секретарь начальника управления, ни шофер машины, на которой выезжали на задание, ни канадская писательница, разоблачившая де КГБ, ни даже хорошо знакомая «Иванову» официантка в буфете, где он постоянно подкреплялся… А ведь иные из них за двадцать лет, минувших со дня операции «Укол», могли умереть, и это развязывало руки рассказчику. Словом, документальностью здесь и не пахнет.
Нельзя же принимать за нее такие, допустим, портретные подробности некоторых персонажей: «Рядом сидел незнакомый мужчина средних лет, одетый в двубортный светло серый костюм». Или: «Незнакомец был ниже среднего роста, плотный, с короткой стрижкой темных волос». Или — заказ в ресторане: «армянский коньяк, салат, мясное». Или — упоминание о времени: «часы показывали одиннадцать». Невозможно поверить, что спустя тридцать лет человек помнит, какого фасона и цвета был костюм на незнакомце, каков был заказ в ресторане или сколько показывали часы. Все это известный прием «оживляжа» с целью имитации «документальности».
А поверить в такого рода «документальность» тем более невозможно, что «подполковник Иванов» все время операции по укокошению гения пребывал в состоянии крайнего стресса, тревоги, даже смятения, причем трудно объяснимых. Смотрите: «Трель телефонного звонка, неожиданная и резкая, заставила меня насторожиться». Во первых, телефоны всегда звонят одинаково, кто бы ни звонил, никакой неожиданной резкости не бывает. Да и что за неожиданность для ответственного работника КГБ, у которого на столе четыре аппарата? Он всегда должен быть начеку, ожидать «трель» одного, а то даже и всех четырех телефонов сразу. Служба такая!
Дальше: «Отказ генерала от ужина привел меня в смятение». Вы подумайте: в смятение! Да неужто начальник управления так часто и запросто ходил с подчиненными в ресторан, что его отказ вызвал шок?
Еще: «Напряженность во мне росла, смутная тревога не давала покоя» и т.д. Ну как при таком душевном состоянии запомнить на тридцать лет, что на ком то костюм был именно двубортный и какого цвета!.. Словом, повествование это, как видим, нельзя назвать ни документальным, ни написанным «по памяти», т.е. мемуарным. Что же это? Терпение! Скоро поймете…
БЫЛ ЛИ ЧЕКИСТОМ ПОРУЧИК КИЖЕ?
Дело не только в липовой документальности и осиновой мемуарности. Еще отчетливей бросается в глаза, что «подполковник Иванов» очень мало похож на опытного чекиста с 30 летним стажем. В самом деле, какой же он чекист, если так непростительно путается даже в простых, легко проверяемых фактах, обстоятельствах, датах. Пишет, например, что сразу после выхода в 1962 году рассказа Солженицына «Один день Ивана Денисовича» Ростовское управление КГБ, где он служил начальником какого то опять таки неназванного подразделения идеологического отдела, начало «тщательное изучение ростовского периода жизни писателя», в частности, «тотальное изучение» его связей, т.е. начали, как у них говорят, «разработку объекта». Уже это вызывает сильное сомнение. Рассказ был напечатан по решению самого Хрущева, даже Политбюро, как веский довод в борьбе против «культа личности и его последствий». В самый разгар этой «борьбы». Все газеты, включая «Правду», «Известия», «Литературку», превозносили рассказ до небес, как знамение времени его выдвинули на Ленинскую премию, автор повсеместно прославлялся как боевой офицер, прошедший всю войну и оказавшийся «жертвой культа личности», и как решительный борец против него, — и в этой обстановке областное Управление КГБ начинает оперативную разработку автора как человека сомнительного, опасного? На кого рассчитаны такие байки?
Тут же читаем: «Круг выявленных соучеников по школе и сокурсников по университету оказался небольшим (все таки прошло более тридцати лет)». И опять загадка: откуда тридцать? Если разработка началась сразу после появления «Ивана Денисовича» в 1962 году, а Солженицын окончил университет в 1941 м, то прошел лишь 21 год. Для опытного контрразведчика ошибка на целое десятилетие просто невероятна.
И дальше: «Люди эти жили в Ростове, Новочеркасске, Таганроге». Вероятно, и можно было найти в этих городах одноклассников и однокурсников Солженицына, но самые близкие давно жили не там: жена Наталья Решетовская и друг Николай Виткевич — в Рязани, Кирилл Симонян и его жена Лидия Ежерец — в Москве…
И просто смешно читать, что «были среди них редкие смелые люди, которые с уважением, даже с преклонением отзывались о великом писателе». По причине всеобщего захваливания никакой смелости, да еще редкой, тогда для этого не требовалось.
А как старый чекист мог написать такое: «В 60 — 70 е годы, с приходом к руководству КГБ Шелепина, а затем Семичастного, ключевые посты в КГБ как в центре, так и на местах стали занимать бывшие комсомольские работники…» Во первых, Шелепин пришел не в 60 е годы, а в 1958 м и в 1961 м уже ушел. А Семичастный ушел в 1967 м, т.е. до названных Ивановым 70 х. Как может не знать этого любой чекист, который как раз в это время и работал? Тем более что Шелепин изрядно потрудился над сокращением органов безопасности. Он издал приказ, в котором говорилось: «Не изжито стремление обеспечить чекистским наблюдением многие объекты, где, по существу, нет серьезных интересов с точки зрения обеспечения государственной безопасности». И в соответствии с этим сократил 3200 оперативных работников. При нем внутренняя тюрьма на Лубянке пустовала (Л. Млечин. Председатели КГБ. М., 1998, с. 432 — 433). Поди, «тов. Иванов» тогда сам дрожал за свое место.
Дальше читаем, что, «когда Александр Исаевич начал „прогрессировать“ в деятельности против системы социализма, немедленно поступили директивы об изъятии его опубликованных произведений». Подумать только: директивы! Но — чьи директивы и кому? Неизвестно. Это полная чушь: ни «директив», ни изъятий не было. «Новый мир», где были напечатаны к тому времени рассказы и очерки Солженицына, по прежнему выдавался читателям библиотек. А отдельные издания в «Советском писателе» и «Роман газете» в обстановке взвинченного ажиотажа были раскуплены. Что ж, ходили чекисты по домам, устраивали обыски и производили «изъятия» у граждан бесценных сочинений? Для таких сочинений надо искать дураков не у нас, а в другой деревне. Да и какой смысл изымать, коли все опубликованные к тому времени в советской печати писания Солженицына были тогда не только вполне приемлемы, но и расхвалены множеством высокопоставленных официальных и неофициальных глоток?
А «подполковник Иванов» присовокупляет: «Задача КГБ сводилась к пресечению распространения творчества А.И. Солженицына в официальных изданиях». При чем здесь КГБ? Для этого существовала цензура. Достаточно было дать ей указание, и «распространение» прекращалось.
Но вот, казалось бы, частность: «это был финал задуманного высшим карательным органом страны преступления». Тут двойная ложь: как бы объективная и чисто субъективная. Первая в том, что КГБ — это не карательный орган, а орган государственной безопасности. Карательным его называют только враги. А на самом деле карает суд. Вторая ложь в том, что кадровый работник КГБ, отдавший этой службе тридцать лет жизни, имеющий, по его признанию, «профессиональную гордость», не мог назвать КГБ «карательным органом», а себя, следовательно, считать карателем.
Наконец, еще и такой пассаж о преступлении века. «Иванов» признает, что «улик у меня нет, вещественных доказательств тоже. Оставалось только одно — кричать…». Такая глупость простительна простому смертному, но «Иванов» то, матерый чекист, должен бы соображать, что кричать бессмысленно, если нет никаких улик и доказательств.
Немало странного, вызывающего недоумение и в обстановке операции, в общении «подполковника Иванова» с коллегами.
Так, начальник управления, вызвав его в кабинет, «строго предупредил о чрезвычайной секретности предстоящей беседы». Во первых, надо ли начальнику такой организации предупреждать сотрудников о секретности? А главное, в чем состояла беседа? Неизвестно! Более того, никто не сообщил «Иванову» и о том, в чем суть самой операции, от него это даже стараются скрыть. И в то же время, после того как смертельный укол в ягодицу гения был сделан в Новочеркасске, «шеф» из Москвы «тихо, но твердо произнес:
— Все, крышка, теперь он долго не протянет. В машине он не скрывал радости.
— Понимаете, вначале не получилось, а при втором заходе — все о'кей!
Но тут же осекся, посмотрев на меня и водителя». То есть человек плохо владеет собой, просто проболтался. Ну допустимо ли такое лопоушество для специалиста, прибывшего из центра!
Да, проболтался, но ничего внятного и четкого все таки не сказал, о смысле происшедшего можно было лишь гадать. Тем более странно слышать указание «Иванову»: «Все в порядке. Новочеркасские материалы направишь в центр». Какие материалы? Сообщить, что «все в порядке»? Но ведь «шеф» сам будет завтра в центре и может доложить начальству о всех подробностях «операции».
МЭРИ ДОСОН ПРОТИВ ПОДПОЛКОВНИКА ИВАНОВА
«Подполковник Иванов» рассказывает немало и других совершенно фантастических вещей из области его сферы деятельности. Например: «КГБ СССР направлял в Ростов заранее подготовленных иностранных писателей…» Что за чушь! К чему готовили этих писателей? Кто готовил? И каким образом КГБ мог посылать куда то иностранцев, да еще и писателей, словно своих агентов? Как — по путевкам или в приказном порядке? Дальше: «Их подробно знакомили с ростовским периодом жизни Александра Исаевича, преследуя цель: дать материал для чернящих его зарубежных публикаций, — и так на протяжении многих лет…» Позвольте, а если иностранца, хотя и приехал он по приказу Шелепина в Ростов, вовсе не интересовал Солженицын? А если даже заинтересовал, то разве обязательно возникнет желание писать о нем, причем непременно в чернящем его духе? И сколько же писателей прислал КГБ «на протяжении многих лет»? По имени назван лишь чехословацкий журналист Томаш Ржезач, причем действительно только по имени — Томаш.
А вот «не очень популярная писательница из Канады» как раз не только не пожелала написать нечто антисолженицынское но, оказывается, еще и «публично разоблачила эту аферу КГБ». Где? Когда? Что именно сказала или написала? И почему дан обстоятельный портрет этой бесстрашной женщины, но в отличие от Ржезача скрыто ее имя? Зачем скрывать славное имя разоблачительницы КГБ? Наоборот, его надо протрубить на весь свет. Могу тут помочь: это известная писательница Мэри Досон. Она не раз бывала в разных краях нашей страны, даже в Сибири. И разоблачала она вовсе не КГБ, а Солженицына и Сахарова. К последнему из них она обратилась с открытым письмом. Оно было напечатано в «Литгазете» и начиналось так: «Я слышала, что вас наградили Нобелевской премией мира. Поздравляю! У вас есть теперь лицензия на то, чтобы распространять еще больше злостной клеветы о вашей собственной стране, кусать руку, которая вас кормит. Есть и у нас несколько отважных белых, которые борются за человеческие права для наших индейцев, но они не получают Нобелевских премий, т. к. Запад никогда не признается в каких либо нарушениях прав человека». Писательница предлагала большому ученому пошевелить мозгами и сопоставить некоторые факты: «Вы плачете об „отсталости“ Советского Союза из за того, что у вас нет прекрасных квартир, оборудованных всякими хитроумными штучками, какие есть у нас, и из за того, что ваше мясо хуже нашего. Да, я была в нескольких квартирах в Москве и согласна, что они не так современны, как наши. Но ведь вы никогда не видели маленьких однокомнатных жестяных лачуг, в каждой из которых ютится целая семья лишенных всего на свете индейцев! Они живут так вовсе не потому, что они диссиденты, а потому, что индейцы. И не мучайтесь особенно из за куска жесткого мяса в вашей тарелке!.. Это мясо, может быть, и не такое нежное, как наша вырезка, но очень немногие у нас могут позволить себе вообще покупать бифштексы». Так не потому ли скрыто имя писательницы Мэри Досон, чтобы читатель при желании не мог найти приведенный выше текст?
С этим сюжетом связана одна характерная частность. Тов. Иванов пишет: «Сопровождающий ее (М. Досон) представитель московской спецгруппы КГБ имел документы прикрытия и визитную карточку с указанием телефона коммутатора — не КГБ, а другого, что навело на мысль о резиденции КГБ в московском издательстве АПН». С одной стороны, непонятно, почему эта «мысль» застряла в голове чекиста областного масштаба, — какое дело ему до московского издательства? С другой, если уж так засела, он мог легко узнать телефон АПН и сличить. Так вот, никакого коммутатора тогда в АПН не было, вот его телефон: 228 73 37. Я выписал его из телефонной книжки тех лет. Если для Иванова было проблемой и это, то непонятно, как его тридцать лет держали в органах.
ПОРУЧИК КИЖЕ ОБОЖАЛ СОЛЖЕНИЦЫНА
Итак, образ чекиста «Иванова» на наших глазах рассыпается. Тогда кто же он — поручик Киже? С уверенностью пока можно сказать одно: это человек с явной тягой к литературной живописи, к разного рода красивостям. Этого в его «повествовании» — хоть пруд пруди. С самых первых строк, с описания своего рабочего стола — «массивного, отливающего коричневым глянцем»… И без конца дальше: «Знакомый чуть суховатый голос произнес…» «Черная с отливом „Волга“ мчала нас по гладкой, освещенной фарами бетонке…» «За легким ужином, орошенным (!) легкой выпивкой…» «Стояла теплая ясная предосенняя погода…» (Между прочим, 8 августа — слова относятся именно к этому дню — ничего предосеннего быть не могло: в Ростове на Дону это макушка лета.) Наконец: «Темная островерхая стена соснового бора вырисовывалась на фоне звездного неба…» Умри, Денис!.. А как дотошно рассказано о четырех телефонных аппаратах в кабинете, о их назначении. Спрашивается, зачем вся эта живопись, все подробности подполковнику КГБ, решившему рассказать об ужасном преступлении? Правдоподобна ли она? Не принадлежит ли сей букет красивости и дотошности перу увлеченного литератора?
Причем литератора, обожающего Солженицына. Это видно даже в том, что имя писателя ни разу не упомянуто кратко, однозначно, а всегда чрезвычайно почтительно: «А.И. Солженицын» (4 раза) или «Александр Исаевич» (тоже 4).
Примечательно и то, что «Иванов» с глубоким сочувствием пишет о детстве своего Александра Исаевича, ужасающая картина коего была якобы выявлена работниками областного КГБ в результате глубокого изучения: «постоянная нехватка денег, нужда, лишения…» Так сам Солженицын пишет сейчас о том времени: «Мать вырастила меня в невероятно тяжелых условиях. Все время снимали комнаты в каких то гнилых избушках. Всегда холодно, дуло» и т.д. («Теленок», с. 647). Да, так он льет запоздалые слезы ныне. А вот что писал жене в 44 м году с фронта: «Мать соткала мне беззаботное счастливое детство, которое сейчас приятно вспомнить, она создала все материальные условия для моего духовного развития» (Н. Решетовская. Санина мама. «День литературы», 19 янв. 1998). Это было, конечно, не для печати. И не только школьные, но и студенческие годы были у Сани столь же беззаботными и счастливыми. Мать, заботясь не только о духовном развитии сына, купила ему велосипед, что в ту пору было равноценно машине сейчас, и сыночек то на велосипеде, то пешком, то на лодке в летние каникулы, когда его сверстники ишачили чернорабочими, чтобы было на что продолжать учение, предпринимал в компании длительные турпоходы по Волге, по Украине, по горным тропам Кавказа и Крыма… Если чекисты ничего этого не разузнали, то они никакие не чекисты, а отставные балерины. Это еще раз подтверждает наше сомнение относительно подлинности фигуры «подполковника Иванова».
И дальше: «Юноша был одарен, аккуратен… Девчонки любили его за ум, цельность, способности…» Ну, девчонки любят еще и не за то. Но вот «Иванов» своими глазами увидел Солженицына в церкви Новочеркасска. Неизгладимое впечатление: «огромная неординарная личность… великий писатель… великий писатель»…
Этому сочувствию и восхищению сопутствует мысль о чрезвычайной важности фигуры Солженицына. До такой степени, что и в Москве и в Ростове были созданы мощные спецгруппы для борьбы с ним. В них входили и «теоретики» (литераторы), и «разработчики» (чекисты), и «практики исполнители» (тоже чекисты).
С таким состраданием, так проникновенно, так многозначительно и возвышенно пишет о Солженицыне только он сам. Действительно, ведь, например, как эти мощные спецгруппы напоминают то, что он писал о своей высылке из СССР. Почему отправили в Германию самолетом, а не поездом? «Боялись, что по дороге начнутся демонстрации, протесты и т.д.». Да, в своей мании величия он в самом деле думал, что из за него могут начаться демонстрации, а кто то и на рельсы ляжет. В другой раз уверял, что после выхода его «Архипелага» в СССР было запрещено само слово «архипелаг» в любом смысле, в любом контексте.
Галина Вишневская разоблачает
МУЧЕНИК. ПОДВИЖНИК. ГЕРОЙ
Известно (в частности, из этой книги тоже), что вся то жизнь Александра Исааковича Солженицына была сплошным мучением и подвигом. Детство, говорит, я провел в очередях; в школе, говорит, одноклассники срывали с меня нательный крестик, а учителя так истязали придирками, что однажды я грохнулся в припадке отчаяния на пол и об парту так разбил себе лоб, что жуткий шрам красуется до сих пор; как то в начале учебного года, говорит, меня даже исключили на три дня из школы, но в то же время в издевку каждый год избирали старостой класса да еще вынудили стать пионером, потом загнали в комсомол. А после школы? Пришлось поступить в Ростовский университет, а там измыслили для него новую пытку: заставили получать Сталинскую стипендию! Только кончил университет — война. Попал в обозную роту. Меня, говорит, интеллектуала суперкласса, обрекли за лошадьми навоз убирать. Потом целый год терзали в военном училище. К середине войны попал на фронт. Тут вообще сплошной кошмар. Судите сами: из Ростова доставил ординарец молодую жену прямо в землянку на 2 м Белорусском фронте. Ведь как приятно и удобно бить захватчиков, когда жена под боком. Побил побил и — в жаркие объятья молодой супруги…Как отрадно!.. Так нет же! Спустя месяц полтора командир части выставил ее, лишил боевого офицера супружеского внимания и ласки, решив, что ему достаточно пищевого, вещевого и денежного довольствия. Вот он, звериный оскал социализма. Еще когда он узнал его… В сорок пятом, говорит, попал я в окружение. Немцы тогда драпали со всех ног, но все таки меня окружили. И ведь могли убить, в плен взять, но я вышел из окружения, вскоре вернулся туда за любимым портсигаром, благополучно вышел, а после и сам, кажется, окружил немцев. За это, говорит, меня представили в ордену Красного Знамени, но — вдруг арест за любовь к эпистолярному жанру. Всего лишь!.. А уж чего в лагере натерпелся, ни в сказке сказать, ни пером описать. Дал бы дуба на тяжелых работах, но удавалось устраиваться то бригадиром, то библиотекарем, то просто ничего не делал. Мог бы умереть с голода, но кормили, гады, три раза в день, да еще. жена, тетушки регулярно посылки слали… А что началось, когда стал писателем! КГБ дохнуть не давал. Каждый шаг гения фиксировался, все разговоры прослушивались, даже завербовали жену в тайные агенты следить за ним, но она с риском для жизни их обоих помогала переправлять его сочинения за границу. А как пытались запугать! КГБ присылал письма с приклеенными волосками. Представляете, какой страх?! Это же намек на то, что, потерявши голову, по волосам не плачут. А однажды на Александра Исааковича, как на Эдуарда Амвросиевича, бесстыжий КГБ даже совершил настоящее покушение. Представляете? Операция «Укол ядом в задницу». В задницу гения, нобелевского лауреата, Меча Божьего… Это ж поистине покушение века!
ТАЙНАЯ ОПЕРАЦИЯ КГБ «УКОЛ В ЗАДНИЦУ»
Именно сей ужасный факт вновь упомянут писателем в его недавней газетной схватке с журналистом Марком Дейчем. Великий сочинитель сказал: «Уж настолько я был непереносим для КГБ, что в 1971, 9 августа, в Новочеркасске они прямо убивали меня уколом рицинина…»
Тут же сообщается, что свидетель покушения подполковник КГБ А.Б. Иванов (какая редкостная фамилия!), чекист с тридцатилетним стажем, все видевший своими глазами, выступил по телевидению и рассказал, как было дело. Это опубликовал еще и еженедельник «Совершенно секретно» (№ 4 за 1992 г.), мало того — одновременно и английская «Гардиан» (20 апреля 1992). А несчастная жертва преступной акции включила сей рассказец в виде приложения в свою великую книгу «Бодался теленок с дубом» (М., 1996). Итак, четыре публикации на российском и международном уровне. Не перебор ли? А текст в «Теленке» еще и украшен для полной достоверности сей фотографией «подполковника» с редкостной фамилией. Все весьма основательно…
Правда, «подполковник» почему то с погонами старшего лейтенанта. И какая то странная у него шевелюра, как парик у певца Кобзона. Ну, что ж, бывают и промашки. Зато лейтенант ну просто писаный красавец. И всегда можно сказать, что фотография относится как раз ко времени покушения. Только вот уж очень опять таки странно выглядит старший лейтенант в своем описанном им тогдашнем рабочем кабинете с четырьмя телефонными аппаратами, как у генерала. Ну да ладно уж, впереди нас ждут более интересные веши… Указанной телепередачи я не видел, «Сов. секретно» и «Гардиан» не читал, но текст, что в «Теленке», перед нами: стр. 675 — 684. Полный!
ЛИПА И ОСИНА КАК ЛИТЕРАТУРНЫЕ ЖАНРЫ
«Подполковник Иванов» заявляет: «Настоящее повествование документально, хотя написано по памяти». Странности продолжаются, ибо тут одно исключает другое: или документально, или по памяти. Ни одного документа в «повествовании» нет. Более того, никто из участников преступления века не назван по имени, — ни начальник Управления Ростовского КГБ, ни «шеф из Москвы», приехавший для руководства операцией «Укол», ни прямой исполнитель злодейства; не назван никто даже из неучастников, а просто упомянутых — ни секретарь начальника управления, ни шофер машины, на которой выезжали на задание, ни канадская писательница, разоблачившая де КГБ, ни даже хорошо знакомая «Иванову» официантка в буфете, где он постоянно подкреплялся… А ведь иные из них за двадцать лет, минувших со дня операции «Укол», могли умереть, и это развязывало руки рассказчику. Словом, документальностью здесь и не пахнет.
Нельзя же принимать за нее такие, допустим, портретные подробности некоторых персонажей: «Рядом сидел незнакомый мужчина средних лет, одетый в двубортный светло серый костюм». Или: «Незнакомец был ниже среднего роста, плотный, с короткой стрижкой темных волос». Или — заказ в ресторане: «армянский коньяк, салат, мясное». Или — упоминание о времени: «часы показывали одиннадцать». Невозможно поверить, что спустя тридцать лет человек помнит, какого фасона и цвета был костюм на незнакомце, каков был заказ в ресторане или сколько показывали часы. Все это известный прием «оживляжа» с целью имитации «документальности».
А поверить в такого рода «документальность» тем более невозможно, что «подполковник Иванов» все время операции по укокошению гения пребывал в состоянии крайнего стресса, тревоги, даже смятения, причем трудно объяснимых. Смотрите: «Трель телефонного звонка, неожиданная и резкая, заставила меня насторожиться». Во первых, телефоны всегда звонят одинаково, кто бы ни звонил, никакой неожиданной резкости не бывает. Да и что за неожиданность для ответственного работника КГБ, у которого на столе четыре аппарата? Он всегда должен быть начеку, ожидать «трель» одного, а то даже и всех четырех телефонов сразу. Служба такая!
Дальше: «Отказ генерала от ужина привел меня в смятение». Вы подумайте: в смятение! Да неужто начальник управления так часто и запросто ходил с подчиненными в ресторан, что его отказ вызвал шок?
Еще: «Напряженность во мне росла, смутная тревога не давала покоя» и т.д. Ну как при таком душевном состоянии запомнить на тридцать лет, что на ком то костюм был именно двубортный и какого цвета!.. Словом, повествование это, как видим, нельзя назвать ни документальным, ни написанным «по памяти», т.е. мемуарным. Что же это? Терпение! Скоро поймете…
БЫЛ ЛИ ЧЕКИСТОМ ПОРУЧИК КИЖЕ?
Дело не только в липовой документальности и осиновой мемуарности. Еще отчетливей бросается в глаза, что «подполковник Иванов» очень мало похож на опытного чекиста с 30 летним стажем. В самом деле, какой же он чекист, если так непростительно путается даже в простых, легко проверяемых фактах, обстоятельствах, датах. Пишет, например, что сразу после выхода в 1962 году рассказа Солженицына «Один день Ивана Денисовича» Ростовское управление КГБ, где он служил начальником какого то опять таки неназванного подразделения идеологического отдела, начало «тщательное изучение ростовского периода жизни писателя», в частности, «тотальное изучение» его связей, т.е. начали, как у них говорят, «разработку объекта». Уже это вызывает сильное сомнение. Рассказ был напечатан по решению самого Хрущева, даже Политбюро, как веский довод в борьбе против «культа личности и его последствий». В самый разгар этой «борьбы». Все газеты, включая «Правду», «Известия», «Литературку», превозносили рассказ до небес, как знамение времени его выдвинули на Ленинскую премию, автор повсеместно прославлялся как боевой офицер, прошедший всю войну и оказавшийся «жертвой культа личности», и как решительный борец против него, — и в этой обстановке областное Управление КГБ начинает оперативную разработку автора как человека сомнительного, опасного? На кого рассчитаны такие байки?
Тут же читаем: «Круг выявленных соучеников по школе и сокурсников по университету оказался небольшим (все таки прошло более тридцати лет)». И опять загадка: откуда тридцать? Если разработка началась сразу после появления «Ивана Денисовича» в 1962 году, а Солженицын окончил университет в 1941 м, то прошел лишь 21 год. Для опытного контрразведчика ошибка на целое десятилетие просто невероятна.
И дальше: «Люди эти жили в Ростове, Новочеркасске, Таганроге». Вероятно, и можно было найти в этих городах одноклассников и однокурсников Солженицына, но самые близкие давно жили не там: жена Наталья Решетовская и друг Николай Виткевич — в Рязани, Кирилл Симонян и его жена Лидия Ежерец — в Москве…
И просто смешно читать, что «были среди них редкие смелые люди, которые с уважением, даже с преклонением отзывались о великом писателе». По причине всеобщего захваливания никакой смелости, да еще редкой, тогда для этого не требовалось.
А как старый чекист мог написать такое: «В 60 — 70 е годы, с приходом к руководству КГБ Шелепина, а затем Семичастного, ключевые посты в КГБ как в центре, так и на местах стали занимать бывшие комсомольские работники…» Во первых, Шелепин пришел не в 60 е годы, а в 1958 м и в 1961 м уже ушел. А Семичастный ушел в 1967 м, т.е. до названных Ивановым 70 х. Как может не знать этого любой чекист, который как раз в это время и работал? Тем более что Шелепин изрядно потрудился над сокращением органов безопасности. Он издал приказ, в котором говорилось: «Не изжито стремление обеспечить чекистским наблюдением многие объекты, где, по существу, нет серьезных интересов с точки зрения обеспечения государственной безопасности». И в соответствии с этим сократил 3200 оперативных работников. При нем внутренняя тюрьма на Лубянке пустовала (Л. Млечин. Председатели КГБ. М., 1998, с. 432 — 433). Поди, «тов. Иванов» тогда сам дрожал за свое место.
Дальше читаем, что, «когда Александр Исаевич начал „прогрессировать“ в деятельности против системы социализма, немедленно поступили директивы об изъятии его опубликованных произведений». Подумать только: директивы! Но — чьи директивы и кому? Неизвестно. Это полная чушь: ни «директив», ни изъятий не было. «Новый мир», где были напечатаны к тому времени рассказы и очерки Солженицына, по прежнему выдавался читателям библиотек. А отдельные издания в «Советском писателе» и «Роман газете» в обстановке взвинченного ажиотажа были раскуплены. Что ж, ходили чекисты по домам, устраивали обыски и производили «изъятия» у граждан бесценных сочинений? Для таких сочинений надо искать дураков не у нас, а в другой деревне. Да и какой смысл изымать, коли все опубликованные к тому времени в советской печати писания Солженицына были тогда не только вполне приемлемы, но и расхвалены множеством высокопоставленных официальных и неофициальных глоток?
А «подполковник Иванов» присовокупляет: «Задача КГБ сводилась к пресечению распространения творчества А.И. Солженицына в официальных изданиях». При чем здесь КГБ? Для этого существовала цензура. Достаточно было дать ей указание, и «распространение» прекращалось.
Но вот, казалось бы, частность: «это был финал задуманного высшим карательным органом страны преступления». Тут двойная ложь: как бы объективная и чисто субъективная. Первая в том, что КГБ — это не карательный орган, а орган государственной безопасности. Карательным его называют только враги. А на самом деле карает суд. Вторая ложь в том, что кадровый работник КГБ, отдавший этой службе тридцать лет жизни, имеющий, по его признанию, «профессиональную гордость», не мог назвать КГБ «карательным органом», а себя, следовательно, считать карателем.
Наконец, еще и такой пассаж о преступлении века. «Иванов» признает, что «улик у меня нет, вещественных доказательств тоже. Оставалось только одно — кричать…». Такая глупость простительна простому смертному, но «Иванов» то, матерый чекист, должен бы соображать, что кричать бессмысленно, если нет никаких улик и доказательств.
Немало странного, вызывающего недоумение и в обстановке операции, в общении «подполковника Иванова» с коллегами.
Так, начальник управления, вызвав его в кабинет, «строго предупредил о чрезвычайной секретности предстоящей беседы». Во первых, надо ли начальнику такой организации предупреждать сотрудников о секретности? А главное, в чем состояла беседа? Неизвестно! Более того, никто не сообщил «Иванову» и о том, в чем суть самой операции, от него это даже стараются скрыть. И в то же время, после того как смертельный укол в ягодицу гения был сделан в Новочеркасске, «шеф» из Москвы «тихо, но твердо произнес:
— Все, крышка, теперь он долго не протянет. В машине он не скрывал радости.
— Понимаете, вначале не получилось, а при втором заходе — все о'кей!
Но тут же осекся, посмотрев на меня и водителя». То есть человек плохо владеет собой, просто проболтался. Ну допустимо ли такое лопоушество для специалиста, прибывшего из центра!
Да, проболтался, но ничего внятного и четкого все таки не сказал, о смысле происшедшего можно было лишь гадать. Тем более странно слышать указание «Иванову»: «Все в порядке. Новочеркасские материалы направишь в центр». Какие материалы? Сообщить, что «все в порядке»? Но ведь «шеф» сам будет завтра в центре и может доложить начальству о всех подробностях «операции».
МЭРИ ДОСОН ПРОТИВ ПОДПОЛКОВНИКА ИВАНОВА
«Подполковник Иванов» рассказывает немало и других совершенно фантастических вещей из области его сферы деятельности. Например: «КГБ СССР направлял в Ростов заранее подготовленных иностранных писателей…» Что за чушь! К чему готовили этих писателей? Кто готовил? И каким образом КГБ мог посылать куда то иностранцев, да еще и писателей, словно своих агентов? Как — по путевкам или в приказном порядке? Дальше: «Их подробно знакомили с ростовским периодом жизни Александра Исаевича, преследуя цель: дать материал для чернящих его зарубежных публикаций, — и так на протяжении многих лет…» Позвольте, а если иностранца, хотя и приехал он по приказу Шелепина в Ростов, вовсе не интересовал Солженицын? А если даже заинтересовал, то разве обязательно возникнет желание писать о нем, причем непременно в чернящем его духе? И сколько же писателей прислал КГБ «на протяжении многих лет»? По имени назван лишь чехословацкий журналист Томаш Ржезач, причем действительно только по имени — Томаш.
А вот «не очень популярная писательница из Канады» как раз не только не пожелала написать нечто антисолженицынское но, оказывается, еще и «публично разоблачила эту аферу КГБ». Где? Когда? Что именно сказала или написала? И почему дан обстоятельный портрет этой бесстрашной женщины, но в отличие от Ржезача скрыто ее имя? Зачем скрывать славное имя разоблачительницы КГБ? Наоборот, его надо протрубить на весь свет. Могу тут помочь: это известная писательница Мэри Досон. Она не раз бывала в разных краях нашей страны, даже в Сибири. И разоблачала она вовсе не КГБ, а Солженицына и Сахарова. К последнему из них она обратилась с открытым письмом. Оно было напечатано в «Литгазете» и начиналось так: «Я слышала, что вас наградили Нобелевской премией мира. Поздравляю! У вас есть теперь лицензия на то, чтобы распространять еще больше злостной клеветы о вашей собственной стране, кусать руку, которая вас кормит. Есть и у нас несколько отважных белых, которые борются за человеческие права для наших индейцев, но они не получают Нобелевских премий, т. к. Запад никогда не признается в каких либо нарушениях прав человека». Писательница предлагала большому ученому пошевелить мозгами и сопоставить некоторые факты: «Вы плачете об „отсталости“ Советского Союза из за того, что у вас нет прекрасных квартир, оборудованных всякими хитроумными штучками, какие есть у нас, и из за того, что ваше мясо хуже нашего. Да, я была в нескольких квартирах в Москве и согласна, что они не так современны, как наши. Но ведь вы никогда не видели маленьких однокомнатных жестяных лачуг, в каждой из которых ютится целая семья лишенных всего на свете индейцев! Они живут так вовсе не потому, что они диссиденты, а потому, что индейцы. И не мучайтесь особенно из за куска жесткого мяса в вашей тарелке!.. Это мясо, может быть, и не такое нежное, как наша вырезка, но очень немногие у нас могут позволить себе вообще покупать бифштексы». Так не потому ли скрыто имя писательницы Мэри Досон, чтобы читатель при желании не мог найти приведенный выше текст?
С этим сюжетом связана одна характерная частность. Тов. Иванов пишет: «Сопровождающий ее (М. Досон) представитель московской спецгруппы КГБ имел документы прикрытия и визитную карточку с указанием телефона коммутатора — не КГБ, а другого, что навело на мысль о резиденции КГБ в московском издательстве АПН». С одной стороны, непонятно, почему эта «мысль» застряла в голове чекиста областного масштаба, — какое дело ему до московского издательства? С другой, если уж так засела, он мог легко узнать телефон АПН и сличить. Так вот, никакого коммутатора тогда в АПН не было, вот его телефон: 228 73 37. Я выписал его из телефонной книжки тех лет. Если для Иванова было проблемой и это, то непонятно, как его тридцать лет держали в органах.
ПОРУЧИК КИЖЕ ОБОЖАЛ СОЛЖЕНИЦЫНА
Итак, образ чекиста «Иванова» на наших глазах рассыпается. Тогда кто же он — поручик Киже? С уверенностью пока можно сказать одно: это человек с явной тягой к литературной живописи, к разного рода красивостям. Этого в его «повествовании» — хоть пруд пруди. С самых первых строк, с описания своего рабочего стола — «массивного, отливающего коричневым глянцем»… И без конца дальше: «Знакомый чуть суховатый голос произнес…» «Черная с отливом „Волга“ мчала нас по гладкой, освещенной фарами бетонке…» «За легким ужином, орошенным (!) легкой выпивкой…» «Стояла теплая ясная предосенняя погода…» (Между прочим, 8 августа — слова относятся именно к этому дню — ничего предосеннего быть не могло: в Ростове на Дону это макушка лета.) Наконец: «Темная островерхая стена соснового бора вырисовывалась на фоне звездного неба…» Умри, Денис!.. А как дотошно рассказано о четырех телефонных аппаратах в кабинете, о их назначении. Спрашивается, зачем вся эта живопись, все подробности подполковнику КГБ, решившему рассказать об ужасном преступлении? Правдоподобна ли она? Не принадлежит ли сей букет красивости и дотошности перу увлеченного литератора?
Причем литератора, обожающего Солженицына. Это видно даже в том, что имя писателя ни разу не упомянуто кратко, однозначно, а всегда чрезвычайно почтительно: «А.И. Солженицын» (4 раза) или «Александр Исаевич» (тоже 4).
Примечательно и то, что «Иванов» с глубоким сочувствием пишет о детстве своего Александра Исаевича, ужасающая картина коего была якобы выявлена работниками областного КГБ в результате глубокого изучения: «постоянная нехватка денег, нужда, лишения…» Так сам Солженицын пишет сейчас о том времени: «Мать вырастила меня в невероятно тяжелых условиях. Все время снимали комнаты в каких то гнилых избушках. Всегда холодно, дуло» и т.д. («Теленок», с. 647). Да, так он льет запоздалые слезы ныне. А вот что писал жене в 44 м году с фронта: «Мать соткала мне беззаботное счастливое детство, которое сейчас приятно вспомнить, она создала все материальные условия для моего духовного развития» (Н. Решетовская. Санина мама. «День литературы», 19 янв. 1998). Это было, конечно, не для печати. И не только школьные, но и студенческие годы были у Сани столь же беззаботными и счастливыми. Мать, заботясь не только о духовном развитии сына, купила ему велосипед, что в ту пору было равноценно машине сейчас, и сыночек то на велосипеде, то пешком, то на лодке в летние каникулы, когда его сверстники ишачили чернорабочими, чтобы было на что продолжать учение, предпринимал в компании длительные турпоходы по Волге, по Украине, по горным тропам Кавказа и Крыма… Если чекисты ничего этого не разузнали, то они никакие не чекисты, а отставные балерины. Это еще раз подтверждает наше сомнение относительно подлинности фигуры «подполковника Иванова».
И дальше: «Юноша был одарен, аккуратен… Девчонки любили его за ум, цельность, способности…» Ну, девчонки любят еще и не за то. Но вот «Иванов» своими глазами увидел Солженицына в церкви Новочеркасска. Неизгладимое впечатление: «огромная неординарная личность… великий писатель… великий писатель»…
Этому сочувствию и восхищению сопутствует мысль о чрезвычайной важности фигуры Солженицына. До такой степени, что и в Москве и в Ростове были созданы мощные спецгруппы для борьбы с ним. В них входили и «теоретики» (литераторы), и «разработчики» (чекисты), и «практики исполнители» (тоже чекисты).
С таким состраданием, так проникновенно, так многозначительно и возвышенно пишет о Солженицыне только он сам. Действительно, ведь, например, как эти мощные спецгруппы напоминают то, что он писал о своей высылке из СССР. Почему отправили в Германию самолетом, а не поездом? «Боялись, что по дороге начнутся демонстрации, протесты и т.д.». Да, в своей мании величия он в самом деле думал, что из за него могут начаться демонстрации, а кто то и на рельсы ляжет. В другой раз уверял, что после выхода его «Архипелага» в СССР было запрещено само слово «архипелаг» в любом смысле, в любом контексте.
- Зайберт Юлия Андреевна
Зайберт Юлия Андреевна » Вт ноя 18, 2008 9:43 am
ПОДПОЛКОВНИК ИВАНОВ, ВИДА НЕ ИМЕЮЩИЙ
И тут мы приходим к самому интересному и важному: есть веские основания полагать, что никакого «подполковника Иванова», сочинившего «повествование» об операции «Укол в задницу гения» не было, — все это сочинил на досуге сам обладатель задницы. Перед нами действительно поручик Киже, вида не имеющий.
Ведь кроме уже отмеченных странностей, несоответствий, несуразиц в облике «подполковника Иванова» и его сферы деятельности, уж слишком много поразительных совпадений во взглядах и чувствах, в симпатиях и антипатиях, в лексике, слоге, синтаксисе, даже в написании иных оборотов речи, даже в грамматических ошибках, в манере письма этого никому не ведомого «подполковника» и всемирно известного нобелевского лауреата.
О том, что лгут в один голос, рисуя беззаботное, сытое, счастливое детство писателя в кошмарном свете, что они согласно изображают автора «Архипелага» великим писателем, огромной личностью и т.п., — об этом «консенсусе» уже говорилось. Но его можно проследить и дальше.
Взять, скажем, отношение к Н.А. Решетовской, первой жене нашего уколотого ядом гения. Солженицын в недавней статье «Потемщики света не ищут», опубликованной одновременно в «Литературке» и «Комсомолке» (разве опять не перебор, продиктованный манией величия?), поносит ее как предательницу и сексотку Пятого управления КГБ: «Решетовскую КГБ использовал как свою лучшую и верную сотрудницу. АПН распространяло на весь (!) мир ее первую книгу „В споре со временем“, 1975, где уже было нагорожено на меня много разной мстительной лжи. Она бралась свидетельствовать даже о моих школьных годах, о которых не знала ничего (!), даже о моей лагерной жизни… Она неуклонно, настойчиво мстила мне в семи книгах… „Архипелаг“ Решетовская назвала недостоверным „сборищем лагерного фольклора“.
Как всегда — сплошное многократное вранье. И семи книг не было, всего четыре, но врать меньше чем в два раза Солженицын не умеет. Причем вторая книга («Обгоняя время». Омск, 1991) есть не что иное, как ласково приглаженный вариант первой («В споре со временем», М.: АПН, 1975). Так что если по чести, то не четыре, а три.
И нет в них никакой мстительности. А если назвала «Архипелаг» сборником лагерного фольклора, то разве это месть? Наоборот, милосердие, сердобольная защита бывшего супруга, ибо на самом деле перед нами «сборник» патологической лжи, злобы и ненависти к своему народу, к родине.
Что касается школьной поры, то почему же столь близкий человек, как жена, с которой прожито хоть и с перерывами, но все же тридцать лет, абсолютно ничего о ней не знала, — неужели все скрывал? Даже если так, то ведь жена знала и школьных друзей мужа, и его мать, о которой опубликовала в «Дне литературы» большой и очень теплый очерк «Санина мама», — так что могла многое услышать и от них. А о фронтовой и лагерной жизни мужа Решетовская рассказывает, лишь цитируя или ссылаясь на его письма. Ведь только за время войны Солженицын прислал ей 248 писем. В них были строки и о детстве, уже известные нам.
Конечно, в книге Решетовской есть неприятные вещи. Ну, разочек назвала его «фронтовиком писакой». Так ведь это верно. Как мы знаем, он на фронте без конца писал стихи, рассказы, повести и рассылал по московским литературным адресам. И разве это полушутливое «писака» не перекрывается многократно такими признаниями, как «у меня есть любимый, которого я жду».
Но, с одной стороны, видя некоторые колкости Решетовской в первой книге, можно и понять женщину, которую муж, обретя известность и богатство, бросил на пороге старости ради другой, что лет на двадцать с лишком «моложе и лучше качеством была». Как требовать от брошенной абсолютного бесстрастия? Тем более что, вернувшись из ссылки, Солженицын всеми коварными средствами лагерного ловеласа, начиная с самодельных стихов о вечной любви, разрушил новую семью Решетовской, которая была у нее уже четыре года с Вячеславом Сомовым, доцентом Рязанского медицинского института. А теперь, даже после смерти и Сомова и ее, стыдит несчастную и за этот брак, как за измену, и за Константина Семенова (по другим источникам, К. Солдатова), за которого, говорит, «вышла замуж сразу после моей высылки в 1974 году». Вот, мол, бесстыдница! Сразу! Уж не могла дождаться, когда в 1994 году мы с Алей вернемся из Америки…
КТО КОГО НЕНАВИДЕЛ?
С другой стороны, Решетовская писала, например: «На фронте капитан Солженицын хотел узнать народ. Но вверенный ему „народ“, бойцы его батареи, обслуживали своего командира. Один переписывал его литературные опусы, другой варил суп и мыл котелок… У себя в батарее Саня был полным господином, даже барином. Если ему нужен ординарец Голованов, блиндаж которого рядом, то звонил: „Дежурный! Пришлите Голованова!“ Эти люди в его глазах не жили своей собственной внутренней жизнью» («В споре со временем», с. 112).
Да, такое читать о себе неприятно. Однако сам то Солженицын вот что о себе накатал в припадке падучей искренности: «Формируя батарею в тылу, я уже заставлял нерадивого солдатика Бербенёва шагать после отбоя под команду непокорного мне сержанта Метлина». Это еще в тылу. А на фронте? «Я метал подчиненным бесспорные приказы. Моя власть убедила меня, что я — человек высшего сорта. Сидя, выслушивал я их, стоящих передо мной по (команде) „смирно“. Обрывал, указывал. Отцов и дедов называл на „ты“, они меня на „вы“, конечно… Был у меня денщик, которого я так и сяк озабочивал, понукал следить за моей персоной и готовить мне еду отдельно от солдатской… Заставлял солдат копать мне особые землянки и накатывать туда бревнышки потолще, чтобы мне было удобно и безопасно… Посылал солдат под снарядами сращивать разорванные провода, чтоб только высшие начальники меня не попрекнули (Андреяшкин так погиб)… Какой то старый полковник из случившейся ревизии вызвал меня и стыдил» («Архипелаг», т. 1, с. 171).
После таких излияний чего ж скулить и жаловаться на жену. Тем более что она вот и хамство его в разговоре с подчиненными смягчила: «Пришлите Голованова!» И о гибели Андреяшкина, что на его совести, не упомянула.
Она ему мстила!.. Стоит перелистать хотя бы ее большую публикацию «Солженицын и читающая Россия» в четырех первых номерах журнала «Дон» за 1990 год, т.е. за четыре года до его возвращения в Россию. Решетовская бережно собрала там все письменные и печатные отзывы в поддержку первых публикаций Солженицына и дала решительный отпор всем критическим высказываниям «Барабашей Стариковых».
Примечательно одно место, где она и меня помянула: «Подсчитала… Всего об „Иване Денисовиче“ — ровно 800 писем. Недоброжелательных — 56.
Занялась подсчетом журнальных и газетных статей.
В центральных газетах — 11,
в периферийных — 18,
в журналах — 12.
Итого — 41. А в «Литературной газете», напечатавшей библиографию по «Ивану Денисовичу», дано лишь 17. Причем не названа даже статья Бушина в «Подъеме» («Дон», № 2. 1990, с. 112). Какая ревность, какая обида за драгоценного мужа!
А чего стоит такой пассаж, относящийся к зиме 1964 года, когда Солженицын находился в Ленинграде, а она оставалась в Рязани: «Февраль был снежным. Приходилось то и дело расчищать лопатой прогулочную дорожку мужа. Не дам ей скрыться под снегом! Это дает ощущение, что Саня просто куда то отлучился из дома ненадолго, вот вот вернется… и сразу в садик, сразу на свою тропочку…» (там же, с. 118).
Ей ей, аж плакать хочется. А он ее поносит. Ведь умерла же она недавно, говорю, умерла… Но у него и к покойникам, с коими так много было связано в жизни, нет снисхождения.
Думаю, что Солженицын больше всего ненавидит свою покойную жену за то, что она рассказала, как гостила три недели у него на фронте. Сам же он ни в одном из припадков безоглядной открытости не обмолвился об этом ни словечком, ибо соображает, конечно, как ярко это гостеваньице высветило весь его фронтовой героизм…
И казалось бы, какое дело «подполковнику Иванову» до первой жены «объекта» операции. Но и у него читаем о ней то же, что у Солженицына: «Н. Решетовская, с помощью 5 го Управления КГБ опубликовала и распространила (неужто сама? — В.Б.) книгу «В споре со временем», порочащую супруга». Откуда он мог знать хотя бы о роли 5 го Управления в этом деле? Только от Солженицына!
И многое другое, что мы видим у «подполковника», — и байка о горьком детстве писателя, и басня об изъятии его книг, и сказка об антисолженицынских «спецгруппах КГБ», и треп о писательском величии — все это работа самого гения, уколотого в задницу. И назвать КГБ карательным органом мог лишь он, уколотый, а никак не старый чекист, обладающий профессиональной гордостью. Но это далеко не все.
Как мы знаем, Солженицын признает, что доказательства могут быть и косвенные, и даже лирические. А стилистические? А графологическме? А грамматические? Почему нет? Пожалуй, все это даже более весомо, чем лирика. И здесь мы опять прибегнем к тому, чем уже воспользовались при рассмотрении лагерного доноса Солженицына.
Одна из примечательных особенностей характера этого человека, многообразно сказавшаяся и на характере его писаний, — отсутствие чувства меры, разного рода преувеличения, нажимистость, назойливость. В частности, это нашло выражение в редкостно непомерном обилии знаков препинания. При этом порой там, где они вовсе не требуются и даже, наоборот, противоречат правилам.
Взять, например, тире. Это энергичный знак. И вот в первом томе «Архипелага» встречаем, например, такое восклицание: « — Желаю вам — счастья — капитан!» (с. 33). Здесь первое тире совершенно неуместно, а во втором случае вполне достаточно было бы запятой. Или: «истязали Левину — из за того, что у нее были общие знакомые с Аллилуевым» (с. 110). Или: «Отсюда — деловой вывод…» (с. 111). Или: «тут — совсем другая мерка» (с. 142). Или: «Мы — под танки за него готовы лечь» (с. 143) и т.д. А вот примеры с одной лишь 294 й страницы «Теленка»: «о нем говорили, будто он — следователь КГБ. А вроде — оказалось и неправда». Или: «С ними то — как раз и надо было говорить». Или: «Враги — вели подкопы» и т.д.
Если не нарушение правил, то, во всяком случае, пристрастие к тире как к средству стилистической выразительности здесь очевидно.
Такую же тиреманию видим и у «подполковника». Например: «В результате — появилась книга». Или: «Как только выполню задачу — улечу». Или: «Идти дальше было глупо — нас могли обнаружить». Или: «начальник находился при исполнении, — видимо, был предупрежден». Или: «спрашивать не стал, — ответа все равно не добьешься» и т.д. В большинстве случаев здесь тоже вполне можно было обойтись запятой.
Такое же пристрастие в обоих случаях к подчеркиванию (курсиву, разрядке) тех или иных слов, выражений, фраз. Об этом уже говорилось в рассуждении о доносе. Вот «Архипелаг». На уже знакомой нам 110 й странице первого тома разрядкой, курсивом и крупным шрифтом выделены семь слов, на соседней 111 й — шесть, на следующей — тоже шесть и т.д. В третьем томе на страницах 263 и 289 — четыре подчеркивания, на страницах 246, 253, 276, 282 — пять, на странице 248 — шесть, на страницах 244 и 287 — семь и т.д. На двух опять же знакомых страницах «Теленка» — четыре выделенных курсивом слова. Не обошлось без этого и в сравнительно небольшом тексте «подполковника»: «специальные акции»…
Пожалуй, не менее показательна обоюдная любовь к запятым. «Архипелаг»: «Армяне, евреи, поляки, и разный случайный народ» (3, 265). «Теленок»: «на другое утро, под лай собак, они опять пришли» (с. 295). «Иванов»: «Решетовская, с помощью 5 го Управления опубликовала книгу». Или: «пока, в генеральском кабинете, информация не интересовала». Или: «Руководители знали об этих „посиделках“ и, в случае необходимости, использовали их»…
Остается сказать о кавычкофильстве. В первом томе «Архипелага» на странице 437 пять слов взяты в кавычки, а кроме того, четыре необязательных тире и 31 слово выделено. Какая концентрация! В третьем томе на странице 254 три выражения взяты в кавычки, на странице 286 — четыре, на странице 257 — пять и т.д. Какая неодолимая страсть к украшению своего письма!
А как у «подполковника»? Читаем: «По этому телефону звонит „генерал“…» Речь идет действительно о генерале. Почему же это слово взято в кавычки? Только по причине той же необыкновенной страсти. И дальше: «В спецгруппу входили „разработчики“, „исполнители“. „Значит, „незнакомец“ не является представителем «семерки“ и т.д.
Нельзя не заметить и то, что Солженицын нередко прибегает к прямой, как в пьесе, диалогизации разговора персонажей. Это есть и в «Архипелаге», например, на страницах 310 и 385 первого тома, и в «Теленке», хотя бы на странице 97, где, как в пьесе, представлен разговор автора с Твардовским, и на странице 102, где так же представлен разговор Твардовского с Александром Дементьевым, и на странице 112 — разговор Солженицына с секретарем ЦК Демичевым:
«Я : — Для охвата всей лагерной проблемы потребовалась бы еще одна книга. Не знаю, нужно ли.
Он : — Не нужно!..» и т.д.
Этот же прием использует и «подполковник»:
«Я : — Зачем вы ехали из Москвы?
Он : — Могут возникнуть новые обстоятельства.
Я : — Как долго вы пробудете у нас?
Он : — Как только выполню задание — улечу…»
Разумеется, не кому другому, а именно Солженицыну, о любви которого к стягиванию двух слов в одно, уже говорилось, принадлежат и такие слова в тексте «подполковника», как «идееносители», «крестоналожение»… А фраза «я ощутил дыхание чего то необычного» приводит на память слова из «Архипелага»: «под дыханием близкой смерти» (1, 33).
А чего стоит такая характерная подробность написания. В доносе мы видели: «Это подтверждается словами Мегеля: „а полячишка то, вроде, умнее всех хочет быть. .“ Ведь обычно это пишут так: „А полячишка то…“ И в „Архипелаге“: „Кто то крикнул сзади: „а нам нужна — свобода!“ (3, 297). И в недавней статье „Потемщики“ написание весьма необычное, редкостное, сугубо индивидуальное, как строение кожного узора на пальцах. И точно то же самое у „подполковника“: „На вопрос: «а как же Николай Николаевич?“, генерал кивнул головой“.
Вот еще один отпечаток тех же пальцев. В «Архипелаге» автор рисует разговор перед судом прокурора Крыленко и меньшевика Якубовича:
« — Я попрошу председателя суда дать вам слово.
— !!!» (1, 405).
Так Солженицын счел возможным обозначить большое удивление или радость собеседника Крыленко.
У «подполковника» тоже идет разговор двух персонажей:
« — Знаешь, кто она? Дочь Анки пулеметчицы.
— ???»
Тот же прием с той же целью. И совершенно в духе Солженицына гадость об Анке, как раньше — о Зое Космодемьянской.
Господи, да что там говорить, если даже орфографические ошибки одинаковые. «Архипелаг»: «Он — знаменитый немецкий асс. Первая его компания была — война Боливии с Парагваем…» (1, 594). «Подполковник»: «Александр Исаевич часто ставил в пикантное положение ассов идеологической разведки». К сожалению, ни «компания», ни «кампания» не встречаются у «подполковника». Какие еще нужны доказательства?
«Позвольте! — могут сказать мне. — Но ведь в „Теленке“ помещен портрет того самого подполковника Иванова. Достоверная личность!»
Действительно, рядом с фотографией Александра Моисеевича Горлова, с которым как раз и ездил тогда Солженицын на юг, как уже упоминалось в начале статьи, помещена фотка молодого человека словно в парике Иосиф Кобзон, и под ней написано «Борис Александрович Иванов (офицер КГБ)».
ФОТОФИЛ ЕВТУШЕНКО И ЕГО ПРОКАЗЫ
И тут впору заметить, что Солженицын вообще очень неравнодушен к фотографиям, а уж в любви к своим собственным фоткам, пожалуй, превосходит даже Евтушенку. Точнее сказать, они соревнуются, и то один, то другой выходит на ноздрю вперед. В 1981 году у Евтушенко тиражом 200 тысяч была издана книга статей о писателях «Точка опоры». В ней 27 чудесных изображений замечательного автора, еще не облысевшего. А в 1991 м тем же обалденным тиражом — книга публицистики «Политика — привилегия всех». Здесь уже 53 замечательные фотки того же чудесного автора, уже сильно потертого и лысоватенького.
Сей факт примечателен не только двойным увеличением ВВП (вельми великолепных портретов), но и тем, что в первой книге автор фигурировал в обществе то Владимира Луговского, то Леонида Мартынова, то Ярослава Смелякова — своих любимых поэтов и лучших друзей, а во второй их вытеснили Павел Антокольский, Владимир Высоцкий, Булат Окуджава — любимые поэты и лучшие друзья автора. Правда, кое кто из прежних остался, но претерпел существенную вверхтормацию. Например, когда автор писал «Точку», старый поэт Степан Щипачев, дважды Сталинский лауреат, был жив, а будучи в свое время руководителем Московской организации Союза писателей, сильно покровительствовал молодому Евтушенко, у которого под подушкой всегда лежала его лауреатская поэма «Павлик Морозов». И в той книге он восклицал о Щипачеве: «Большой поэт! Большой!» А в 1991 году его уже давно не было в живых, и теперь в своей «Политике» Евтушенко писал о покойном совсем иное: «Небольшой поэт, совсем небольшой, но — большой человек». Кто удивится, если в следующий раз Евтушенко напишет о Щипачеве: «Мелкая поэтическая сошка, отхватил вонючую Сталинскую премию за поэму о негодяе Павлике Морозове, но — не брал взятки!»
Любопытно и дальше сравнить фотографии обеих книг: были — знаменитый турецкий поэт коммунист Хикмет и драгоценный ленинский лауреат Распутин, теперь вместо них красовались американцы Апдайк и Миллер. Там — советский композитор Эдуард Колмановский, с которым Евтушенко сочинил совсем неплохие песни, здесь — американский композитор Пол Винтер, с которым он ничего не сочинял, а только разок сфотографировался. В той — коммунисты Фидель Кастро и Луис Корвалан, с которыми автор чуть не в обнимку, здесь — антикоммунисты Ричард Никсон и Генри Киссинджер, с которыми питомец муз чуть не лобзается.
Да еще в первой книге было несколько фотографий, запечатлевших автора среди родных ему по духу советских и американских рабочих, причем снимков с нашими рабочими в три раза больше. А что же во второй? Американские рабочие как были, так и остались, а советских, русских — как ветром сдуло! Вылетели из круга симпатий автора и строители Колымской ГЭС, и магнитогорские металлурги, и портовики Лены… Видимо, так поэт вел издалека подготовку к своей осуществленной теперь передислокации в США, штат Оклахома (это вроде наших Тетюшей). Эти «рокировочки» можно сравнить разве что с трансформацией замысла великого Солженицына. Он мечтал и даже планировал написать апологетический роман «Люби революцию», сочинил погромный «Архипелаг» и такое же «Красное колесо». Но это к слову.
ГЕНИИ СОПЕРНИКИ
Вернемся к болезни, которую можно назвать фотофилия. Солженицын во второе издание своего «Теленка» (1996) насовал 139 фоток. В этом он превзошел последнее достижение Евтушенко, причем изрядно, почти в три раза. Но из сих 139 сам Александр Исаевич красуется лишь на 38, как видим, несколько уступая бесстыжему конкуренту.
Что же на этих фотках? Прежде всего, конечно, сам во всех возможных видах и ситуациях — за письменным столом, с женами, детьми, знакомыми, с велосипедом, с собакой… В последнем случае, надо честно признать, Солженицын опять отстал от Евтушенко: у того есть фотка, где он в каких то джунглях не с дружелюбной собакой, а в отчаянной борьбе с гигантской змеей анакондой (правда, ее голову держит в опытных твердых руках профессионал змеелов: вот так поэт всю жизнь в согласии с твердой рукой КГБ и боролся с анакондами зла).
Много в «Теленке» фотографий тех, с кем автор так или иначе сопрокасался, порой мимолетно: писатели, редакторы, критики, хранители его рукописей… Ну, кому придет в голову едва ли не у всех знакомых брать фотографии? Ему — пришло и не могло не прийти.
Затем — места его обитания: вот собственный дом, где он жил; вот дача Ростроповича, где провел три с половиной года; вот подъезд дома, в котором писатель поселился с новой женой; вот лифт, которым пользовался гений, вот и дверь в его квартиру с ручкой, за которую ежедневно брался классик… Все учтено, зафиксировано, скопировано. Хоть сегодня создавай музей…
Но в данном случае важно сказать не о самой любви к фоткам, а о том, что для Александра Исаевича никогда не были проблемой изысканные фотоэтюды, и он этому жанру всегда уделял огромное внимание. Когда готовилось отдельное издание «Ивана Денисовича», то надо было к нему сделать фотографию автора, и Солженицын признается: «Фотограф оказался плох, но то, что мне нужно было — выражение замученное и печальное, мы изобразили» («Теленок», с. 48). Так и всегда он добивается нужного ему изображения.
Вот широко известная фотка, где он сидит с убийственным выражением затравленного волка, а на шапке, на телогрейке и на ватных штанах черный номер «Щ 282» на белом лоскуте. Многие принимают это за правду, тем более что фотка помешена в супер архи квази документальном «Архипелаге». Но подумайте, кто бы в лагере стал его в таком виде фотографировать? И зачем? Это в чистом виде инсценировка, устроенная уже на свободе.
Столь же известна по «Архипелагу» жанровая фотка «Шмон»: Александр Исаевич в том же наряде уже не сидит, а стоит с раскинутыми в стороны руками, а кто то в армейском тулупе, в ушанке (все продумано!) шарит у него по карманам. Тоже инсценировка! Но вот сидит он в блиндаже, вооруженный ручкой, а перед ним листы бумаги, чернильница и подпись: «Старший лейте„ант Солженицын в блиндаже над рукописью „Женской повести“. Февраль 1944“ — это доподлинно! Не хватает только жены рядом…
Так что смастачить фотографию какого то «подполковника Иванова» в молодости для Александра Исаевича не составляет ни малейшего труда.
И тут мы приходим к самому интересному и важному: есть веские основания полагать, что никакого «подполковника Иванова», сочинившего «повествование» об операции «Укол в задницу гения» не было, — все это сочинил на досуге сам обладатель задницы. Перед нами действительно поручик Киже, вида не имеющий.
Ведь кроме уже отмеченных странностей, несоответствий, несуразиц в облике «подполковника Иванова» и его сферы деятельности, уж слишком много поразительных совпадений во взглядах и чувствах, в симпатиях и антипатиях, в лексике, слоге, синтаксисе, даже в написании иных оборотов речи, даже в грамматических ошибках, в манере письма этого никому не ведомого «подполковника» и всемирно известного нобелевского лауреата.
О том, что лгут в один голос, рисуя беззаботное, сытое, счастливое детство писателя в кошмарном свете, что они согласно изображают автора «Архипелага» великим писателем, огромной личностью и т.п., — об этом «консенсусе» уже говорилось. Но его можно проследить и дальше.
Взять, скажем, отношение к Н.А. Решетовской, первой жене нашего уколотого ядом гения. Солженицын в недавней статье «Потемщики света не ищут», опубликованной одновременно в «Литературке» и «Комсомолке» (разве опять не перебор, продиктованный манией величия?), поносит ее как предательницу и сексотку Пятого управления КГБ: «Решетовскую КГБ использовал как свою лучшую и верную сотрудницу. АПН распространяло на весь (!) мир ее первую книгу „В споре со временем“, 1975, где уже было нагорожено на меня много разной мстительной лжи. Она бралась свидетельствовать даже о моих школьных годах, о которых не знала ничего (!), даже о моей лагерной жизни… Она неуклонно, настойчиво мстила мне в семи книгах… „Архипелаг“ Решетовская назвала недостоверным „сборищем лагерного фольклора“.
Как всегда — сплошное многократное вранье. И семи книг не было, всего четыре, но врать меньше чем в два раза Солженицын не умеет. Причем вторая книга («Обгоняя время». Омск, 1991) есть не что иное, как ласково приглаженный вариант первой («В споре со временем», М.: АПН, 1975). Так что если по чести, то не четыре, а три.
И нет в них никакой мстительности. А если назвала «Архипелаг» сборником лагерного фольклора, то разве это месть? Наоборот, милосердие, сердобольная защита бывшего супруга, ибо на самом деле перед нами «сборник» патологической лжи, злобы и ненависти к своему народу, к родине.
Что касается школьной поры, то почему же столь близкий человек, как жена, с которой прожито хоть и с перерывами, но все же тридцать лет, абсолютно ничего о ней не знала, — неужели все скрывал? Даже если так, то ведь жена знала и школьных друзей мужа, и его мать, о которой опубликовала в «Дне литературы» большой и очень теплый очерк «Санина мама», — так что могла многое услышать и от них. А о фронтовой и лагерной жизни мужа Решетовская рассказывает, лишь цитируя или ссылаясь на его письма. Ведь только за время войны Солженицын прислал ей 248 писем. В них были строки и о детстве, уже известные нам.
Конечно, в книге Решетовской есть неприятные вещи. Ну, разочек назвала его «фронтовиком писакой». Так ведь это верно. Как мы знаем, он на фронте без конца писал стихи, рассказы, повести и рассылал по московским литературным адресам. И разве это полушутливое «писака» не перекрывается многократно такими признаниями, как «у меня есть любимый, которого я жду».
Но, с одной стороны, видя некоторые колкости Решетовской в первой книге, можно и понять женщину, которую муж, обретя известность и богатство, бросил на пороге старости ради другой, что лет на двадцать с лишком «моложе и лучше качеством была». Как требовать от брошенной абсолютного бесстрастия? Тем более что, вернувшись из ссылки, Солженицын всеми коварными средствами лагерного ловеласа, начиная с самодельных стихов о вечной любви, разрушил новую семью Решетовской, которая была у нее уже четыре года с Вячеславом Сомовым, доцентом Рязанского медицинского института. А теперь, даже после смерти и Сомова и ее, стыдит несчастную и за этот брак, как за измену, и за Константина Семенова (по другим источникам, К. Солдатова), за которого, говорит, «вышла замуж сразу после моей высылки в 1974 году». Вот, мол, бесстыдница! Сразу! Уж не могла дождаться, когда в 1994 году мы с Алей вернемся из Америки…
КТО КОГО НЕНАВИДЕЛ?
С другой стороны, Решетовская писала, например: «На фронте капитан Солженицын хотел узнать народ. Но вверенный ему „народ“, бойцы его батареи, обслуживали своего командира. Один переписывал его литературные опусы, другой варил суп и мыл котелок… У себя в батарее Саня был полным господином, даже барином. Если ему нужен ординарец Голованов, блиндаж которого рядом, то звонил: „Дежурный! Пришлите Голованова!“ Эти люди в его глазах не жили своей собственной внутренней жизнью» («В споре со временем», с. 112).
Да, такое читать о себе неприятно. Однако сам то Солженицын вот что о себе накатал в припадке падучей искренности: «Формируя батарею в тылу, я уже заставлял нерадивого солдатика Бербенёва шагать после отбоя под команду непокорного мне сержанта Метлина». Это еще в тылу. А на фронте? «Я метал подчиненным бесспорные приказы. Моя власть убедила меня, что я — человек высшего сорта. Сидя, выслушивал я их, стоящих передо мной по (команде) „смирно“. Обрывал, указывал. Отцов и дедов называл на „ты“, они меня на „вы“, конечно… Был у меня денщик, которого я так и сяк озабочивал, понукал следить за моей персоной и готовить мне еду отдельно от солдатской… Заставлял солдат копать мне особые землянки и накатывать туда бревнышки потолще, чтобы мне было удобно и безопасно… Посылал солдат под снарядами сращивать разорванные провода, чтоб только высшие начальники меня не попрекнули (Андреяшкин так погиб)… Какой то старый полковник из случившейся ревизии вызвал меня и стыдил» («Архипелаг», т. 1, с. 171).
После таких излияний чего ж скулить и жаловаться на жену. Тем более что она вот и хамство его в разговоре с подчиненными смягчила: «Пришлите Голованова!» И о гибели Андреяшкина, что на его совести, не упомянула.
Она ему мстила!.. Стоит перелистать хотя бы ее большую публикацию «Солженицын и читающая Россия» в четырех первых номерах журнала «Дон» за 1990 год, т.е. за четыре года до его возвращения в Россию. Решетовская бережно собрала там все письменные и печатные отзывы в поддержку первых публикаций Солженицына и дала решительный отпор всем критическим высказываниям «Барабашей Стариковых».
Примечательно одно место, где она и меня помянула: «Подсчитала… Всего об „Иване Денисовиче“ — ровно 800 писем. Недоброжелательных — 56.
Занялась подсчетом журнальных и газетных статей.
В центральных газетах — 11,
в периферийных — 18,
в журналах — 12.
Итого — 41. А в «Литературной газете», напечатавшей библиографию по «Ивану Денисовичу», дано лишь 17. Причем не названа даже статья Бушина в «Подъеме» («Дон», № 2. 1990, с. 112). Какая ревность, какая обида за драгоценного мужа!
А чего стоит такой пассаж, относящийся к зиме 1964 года, когда Солженицын находился в Ленинграде, а она оставалась в Рязани: «Февраль был снежным. Приходилось то и дело расчищать лопатой прогулочную дорожку мужа. Не дам ей скрыться под снегом! Это дает ощущение, что Саня просто куда то отлучился из дома ненадолго, вот вот вернется… и сразу в садик, сразу на свою тропочку…» (там же, с. 118).
Ей ей, аж плакать хочется. А он ее поносит. Ведь умерла же она недавно, говорю, умерла… Но у него и к покойникам, с коими так много было связано в жизни, нет снисхождения.
Думаю, что Солженицын больше всего ненавидит свою покойную жену за то, что она рассказала, как гостила три недели у него на фронте. Сам же он ни в одном из припадков безоглядной открытости не обмолвился об этом ни словечком, ибо соображает, конечно, как ярко это гостеваньице высветило весь его фронтовой героизм…
И казалось бы, какое дело «подполковнику Иванову» до первой жены «объекта» операции. Но и у него читаем о ней то же, что у Солженицына: «Н. Решетовская, с помощью 5 го Управления КГБ опубликовала и распространила (неужто сама? — В.Б.) книгу «В споре со временем», порочащую супруга». Откуда он мог знать хотя бы о роли 5 го Управления в этом деле? Только от Солженицына!
И многое другое, что мы видим у «подполковника», — и байка о горьком детстве писателя, и басня об изъятии его книг, и сказка об антисолженицынских «спецгруппах КГБ», и треп о писательском величии — все это работа самого гения, уколотого в задницу. И назвать КГБ карательным органом мог лишь он, уколотый, а никак не старый чекист, обладающий профессиональной гордостью. Но это далеко не все.
Как мы знаем, Солженицын признает, что доказательства могут быть и косвенные, и даже лирические. А стилистические? А графологическме? А грамматические? Почему нет? Пожалуй, все это даже более весомо, чем лирика. И здесь мы опять прибегнем к тому, чем уже воспользовались при рассмотрении лагерного доноса Солженицына.
Одна из примечательных особенностей характера этого человека, многообразно сказавшаяся и на характере его писаний, — отсутствие чувства меры, разного рода преувеличения, нажимистость, назойливость. В частности, это нашло выражение в редкостно непомерном обилии знаков препинания. При этом порой там, где они вовсе не требуются и даже, наоборот, противоречат правилам.
Взять, например, тире. Это энергичный знак. И вот в первом томе «Архипелага» встречаем, например, такое восклицание: « — Желаю вам — счастья — капитан!» (с. 33). Здесь первое тире совершенно неуместно, а во втором случае вполне достаточно было бы запятой. Или: «истязали Левину — из за того, что у нее были общие знакомые с Аллилуевым» (с. 110). Или: «Отсюда — деловой вывод…» (с. 111). Или: «тут — совсем другая мерка» (с. 142). Или: «Мы — под танки за него готовы лечь» (с. 143) и т.д. А вот примеры с одной лишь 294 й страницы «Теленка»: «о нем говорили, будто он — следователь КГБ. А вроде — оказалось и неправда». Или: «С ними то — как раз и надо было говорить». Или: «Враги — вели подкопы» и т.д.
Если не нарушение правил, то, во всяком случае, пристрастие к тире как к средству стилистической выразительности здесь очевидно.
Такую же тиреманию видим и у «подполковника». Например: «В результате — появилась книга». Или: «Как только выполню задачу — улечу». Или: «Идти дальше было глупо — нас могли обнаружить». Или: «начальник находился при исполнении, — видимо, был предупрежден». Или: «спрашивать не стал, — ответа все равно не добьешься» и т.д. В большинстве случаев здесь тоже вполне можно было обойтись запятой.
Такое же пристрастие в обоих случаях к подчеркиванию (курсиву, разрядке) тех или иных слов, выражений, фраз. Об этом уже говорилось в рассуждении о доносе. Вот «Архипелаг». На уже знакомой нам 110 й странице первого тома разрядкой, курсивом и крупным шрифтом выделены семь слов, на соседней 111 й — шесть, на следующей — тоже шесть и т.д. В третьем томе на страницах 263 и 289 — четыре подчеркивания, на страницах 246, 253, 276, 282 — пять, на странице 248 — шесть, на страницах 244 и 287 — семь и т.д. На двух опять же знакомых страницах «Теленка» — четыре выделенных курсивом слова. Не обошлось без этого и в сравнительно небольшом тексте «подполковника»: «специальные акции»…
Пожалуй, не менее показательна обоюдная любовь к запятым. «Архипелаг»: «Армяне, евреи, поляки, и разный случайный народ» (3, 265). «Теленок»: «на другое утро, под лай собак, они опять пришли» (с. 295). «Иванов»: «Решетовская, с помощью 5 го Управления опубликовала книгу». Или: «пока, в генеральском кабинете, информация не интересовала». Или: «Руководители знали об этих „посиделках“ и, в случае необходимости, использовали их»…
Остается сказать о кавычкофильстве. В первом томе «Архипелага» на странице 437 пять слов взяты в кавычки, а кроме того, четыре необязательных тире и 31 слово выделено. Какая концентрация! В третьем томе на странице 254 три выражения взяты в кавычки, на странице 286 — четыре, на странице 257 — пять и т.д. Какая неодолимая страсть к украшению своего письма!
А как у «подполковника»? Читаем: «По этому телефону звонит „генерал“…» Речь идет действительно о генерале. Почему же это слово взято в кавычки? Только по причине той же необыкновенной страсти. И дальше: «В спецгруппу входили „разработчики“, „исполнители“. „Значит, „незнакомец“ не является представителем «семерки“ и т.д.
Нельзя не заметить и то, что Солженицын нередко прибегает к прямой, как в пьесе, диалогизации разговора персонажей. Это есть и в «Архипелаге», например, на страницах 310 и 385 первого тома, и в «Теленке», хотя бы на странице 97, где, как в пьесе, представлен разговор автора с Твардовским, и на странице 102, где так же представлен разговор Твардовского с Александром Дементьевым, и на странице 112 — разговор Солженицына с секретарем ЦК Демичевым:
«Я : — Для охвата всей лагерной проблемы потребовалась бы еще одна книга. Не знаю, нужно ли.
Он : — Не нужно!..» и т.д.
Этот же прием использует и «подполковник»:
«Я : — Зачем вы ехали из Москвы?
Он : — Могут возникнуть новые обстоятельства.
Я : — Как долго вы пробудете у нас?
Он : — Как только выполню задание — улечу…»
Разумеется, не кому другому, а именно Солженицыну, о любви которого к стягиванию двух слов в одно, уже говорилось, принадлежат и такие слова в тексте «подполковника», как «идееносители», «крестоналожение»… А фраза «я ощутил дыхание чего то необычного» приводит на память слова из «Архипелага»: «под дыханием близкой смерти» (1, 33).
А чего стоит такая характерная подробность написания. В доносе мы видели: «Это подтверждается словами Мегеля: „а полячишка то, вроде, умнее всех хочет быть. .“ Ведь обычно это пишут так: „А полячишка то…“ И в „Архипелаге“: „Кто то крикнул сзади: „а нам нужна — свобода!“ (3, 297). И в недавней статье „Потемщики“ написание весьма необычное, редкостное, сугубо индивидуальное, как строение кожного узора на пальцах. И точно то же самое у „подполковника“: „На вопрос: «а как же Николай Николаевич?“, генерал кивнул головой“.
Вот еще один отпечаток тех же пальцев. В «Архипелаге» автор рисует разговор перед судом прокурора Крыленко и меньшевика Якубовича:
« — Я попрошу председателя суда дать вам слово.
— !!!» (1, 405).
Так Солженицын счел возможным обозначить большое удивление или радость собеседника Крыленко.
У «подполковника» тоже идет разговор двух персонажей:
« — Знаешь, кто она? Дочь Анки пулеметчицы.
— ???»
Тот же прием с той же целью. И совершенно в духе Солженицына гадость об Анке, как раньше — о Зое Космодемьянской.
Господи, да что там говорить, если даже орфографические ошибки одинаковые. «Архипелаг»: «Он — знаменитый немецкий асс. Первая его компания была — война Боливии с Парагваем…» (1, 594). «Подполковник»: «Александр Исаевич часто ставил в пикантное положение ассов идеологической разведки». К сожалению, ни «компания», ни «кампания» не встречаются у «подполковника». Какие еще нужны доказательства?
«Позвольте! — могут сказать мне. — Но ведь в „Теленке“ помещен портрет того самого подполковника Иванова. Достоверная личность!»
Действительно, рядом с фотографией Александра Моисеевича Горлова, с которым как раз и ездил тогда Солженицын на юг, как уже упоминалось в начале статьи, помещена фотка молодого человека словно в парике Иосиф Кобзон, и под ней написано «Борис Александрович Иванов (офицер КГБ)».
ФОТОФИЛ ЕВТУШЕНКО И ЕГО ПРОКАЗЫ
И тут впору заметить, что Солженицын вообще очень неравнодушен к фотографиям, а уж в любви к своим собственным фоткам, пожалуй, превосходит даже Евтушенку. Точнее сказать, они соревнуются, и то один, то другой выходит на ноздрю вперед. В 1981 году у Евтушенко тиражом 200 тысяч была издана книга статей о писателях «Точка опоры». В ней 27 чудесных изображений замечательного автора, еще не облысевшего. А в 1991 м тем же обалденным тиражом — книга публицистики «Политика — привилегия всех». Здесь уже 53 замечательные фотки того же чудесного автора, уже сильно потертого и лысоватенького.
Сей факт примечателен не только двойным увеличением ВВП (вельми великолепных портретов), но и тем, что в первой книге автор фигурировал в обществе то Владимира Луговского, то Леонида Мартынова, то Ярослава Смелякова — своих любимых поэтов и лучших друзей, а во второй их вытеснили Павел Антокольский, Владимир Высоцкий, Булат Окуджава — любимые поэты и лучшие друзья автора. Правда, кое кто из прежних остался, но претерпел существенную вверхтормацию. Например, когда автор писал «Точку», старый поэт Степан Щипачев, дважды Сталинский лауреат, был жив, а будучи в свое время руководителем Московской организации Союза писателей, сильно покровительствовал молодому Евтушенко, у которого под подушкой всегда лежала его лауреатская поэма «Павлик Морозов». И в той книге он восклицал о Щипачеве: «Большой поэт! Большой!» А в 1991 году его уже давно не было в живых, и теперь в своей «Политике» Евтушенко писал о покойном совсем иное: «Небольшой поэт, совсем небольшой, но — большой человек». Кто удивится, если в следующий раз Евтушенко напишет о Щипачеве: «Мелкая поэтическая сошка, отхватил вонючую Сталинскую премию за поэму о негодяе Павлике Морозове, но — не брал взятки!»
Любопытно и дальше сравнить фотографии обеих книг: были — знаменитый турецкий поэт коммунист Хикмет и драгоценный ленинский лауреат Распутин, теперь вместо них красовались американцы Апдайк и Миллер. Там — советский композитор Эдуард Колмановский, с которым Евтушенко сочинил совсем неплохие песни, здесь — американский композитор Пол Винтер, с которым он ничего не сочинял, а только разок сфотографировался. В той — коммунисты Фидель Кастро и Луис Корвалан, с которыми автор чуть не в обнимку, здесь — антикоммунисты Ричард Никсон и Генри Киссинджер, с которыми питомец муз чуть не лобзается.
Да еще в первой книге было несколько фотографий, запечатлевших автора среди родных ему по духу советских и американских рабочих, причем снимков с нашими рабочими в три раза больше. А что же во второй? Американские рабочие как были, так и остались, а советских, русских — как ветром сдуло! Вылетели из круга симпатий автора и строители Колымской ГЭС, и магнитогорские металлурги, и портовики Лены… Видимо, так поэт вел издалека подготовку к своей осуществленной теперь передислокации в США, штат Оклахома (это вроде наших Тетюшей). Эти «рокировочки» можно сравнить разве что с трансформацией замысла великого Солженицына. Он мечтал и даже планировал написать апологетический роман «Люби революцию», сочинил погромный «Архипелаг» и такое же «Красное колесо». Но это к слову.
ГЕНИИ СОПЕРНИКИ
Вернемся к болезни, которую можно назвать фотофилия. Солженицын во второе издание своего «Теленка» (1996) насовал 139 фоток. В этом он превзошел последнее достижение Евтушенко, причем изрядно, почти в три раза. Но из сих 139 сам Александр Исаевич красуется лишь на 38, как видим, несколько уступая бесстыжему конкуренту.
Что же на этих фотках? Прежде всего, конечно, сам во всех возможных видах и ситуациях — за письменным столом, с женами, детьми, знакомыми, с велосипедом, с собакой… В последнем случае, надо честно признать, Солженицын опять отстал от Евтушенко: у того есть фотка, где он в каких то джунглях не с дружелюбной собакой, а в отчаянной борьбе с гигантской змеей анакондой (правда, ее голову держит в опытных твердых руках профессионал змеелов: вот так поэт всю жизнь в согласии с твердой рукой КГБ и боролся с анакондами зла).
Много в «Теленке» фотографий тех, с кем автор так или иначе сопрокасался, порой мимолетно: писатели, редакторы, критики, хранители его рукописей… Ну, кому придет в голову едва ли не у всех знакомых брать фотографии? Ему — пришло и не могло не прийти.
Затем — места его обитания: вот собственный дом, где он жил; вот дача Ростроповича, где провел три с половиной года; вот подъезд дома, в котором писатель поселился с новой женой; вот лифт, которым пользовался гений, вот и дверь в его квартиру с ручкой, за которую ежедневно брался классик… Все учтено, зафиксировано, скопировано. Хоть сегодня создавай музей…
Но в данном случае важно сказать не о самой любви к фоткам, а о том, что для Александра Исаевича никогда не были проблемой изысканные фотоэтюды, и он этому жанру всегда уделял огромное внимание. Когда готовилось отдельное издание «Ивана Денисовича», то надо было к нему сделать фотографию автора, и Солженицын признается: «Фотограф оказался плох, но то, что мне нужно было — выражение замученное и печальное, мы изобразили» («Теленок», с. 48). Так и всегда он добивается нужного ему изображения.
Вот широко известная фотка, где он сидит с убийственным выражением затравленного волка, а на шапке, на телогрейке и на ватных штанах черный номер «Щ 282» на белом лоскуте. Многие принимают это за правду, тем более что фотка помешена в супер архи квази документальном «Архипелаге». Но подумайте, кто бы в лагере стал его в таком виде фотографировать? И зачем? Это в чистом виде инсценировка, устроенная уже на свободе.
Столь же известна по «Архипелагу» жанровая фотка «Шмон»: Александр Исаевич в том же наряде уже не сидит, а стоит с раскинутыми в стороны руками, а кто то в армейском тулупе, в ушанке (все продумано!) шарит у него по карманам. Тоже инсценировка! Но вот сидит он в блиндаже, вооруженный ручкой, а перед ним листы бумаги, чернильница и подпись: «Старший лейте„ант Солженицын в блиндаже над рукописью „Женской повести“. Февраль 1944“ — это доподлинно! Не хватает только жены рядом…
Так что смастачить фотографию какого то «подполковника Иванова» в молодости для Александра Исаевича не составляет ни малейшего труда.
- Зайберт Юлия Андреевна
Зайберт Юлия Андреевна » Вт ноя 18, 2008 9:44 am
ГАЛИНА ВИШНЕВСКАЯ И ЕЕ БАБУШКА РАЗОБЛАЧАЮТ
Теперь самое время вернуться еще раз к тому, что о своем убийстве писал в «Теленке» сам недоубитый: «Я летом 1971 года был лишен своего (?) Рождества…» Уточним: речь идет о даче в селе Рождество на Истре Наро Фоминского района Московской области (ее снимок, разумеется, в книге есть). Она принадлежала вовсе не ему, а Решетовской, которая после того, как он еще в 1969 году сошелся со Н. Светловой, естественно, наконец, предложила ему очистить помещение.
И хотя тут же после вышибона с дачи жены Солженицын проворно поселился на даче Ростроповича и Вишневской, но, говорит, «впервые за много лет мне плохо писалось, я нервничал — среди лета, как мне нельзя (!), решился ехать на юг, по местам моего детства, собирать материалы, а начать — с тети, у которой не был уже лет восемь» (с. 295).
Почему нельзя было ехать среди лета на юг? Потому что лето стояло ужасно жаркое, а он, видимо, плохо переносит жару. Однако поехал.
Галина Вишневская рассказывает об этом: «Однажды летом 1971 года Александр Исаевич объявил нам, что едет с приятелем под Ростов и на Дон собирать материалы для своей книги. Ехать они решили на его стареньком „Москвиче“, и мы пришли в ужас от этой затеи.
— Да как же вы поедете на нем? Он ведь развалится по дороге. Одно название, что машина, а путь то дальний…»
Действительно, от Москвы до Ростова более 1200 километров…
«Невзирая ни на какие доводы, Саня уехал, обещая вернуться через две недели» (Г. Вишневская. Галина. М., 1996, с. 356 367).
Но, как мы знаем, в Новочеркасске Солженицын стал жертвой операции «Укол в задницу», получил смертельную инъекцию ужасного яда рицинина. Руководитель операции — помните? — уверенно сказал: «Все, крышка. Теперь он долго не протянет».
Но заднице хоть бы что. Ее обладатель не только дивным образом не почувствовал укола, но и лихо продолжал тянуть дальше, к любимой тетушке в Тихорецк. А это от Новочеркасска, поди, километров 250. Но, говорит, «меня в дороге опалило». Еще бы! Тем летом и в Москве дышать было нечем, а тут — в первых числах августа плохо переносящий жару человек, которому идет шестой десяток, едет полторы тысячи километров в маленьком, как консервная банка, раскаленном южным солнцем «Москвиче». Вот и опалило. И, «не доехав едва едва» до тетушки, племянник повернул обратно.
Вишневская: «Дня через три (если точно, 11 или 12 августа. — В.Б.) рано утром появляется Саня. Вернулся! Но что это? Он не идет, а еле бредет…
— Боже мой, Саня! Что случилось?..
Ноги и все тело его покрылось огромными пузырями, как после страшного ожога… Может, подсыпали в еду что нибудь?..» (там же).
Ростропович тотчас вызвал врача, и, конечно же, не какого нибудь участкового из районной поликлиники, а «известного».
«Спрашиваем доктора, что же с ним такое? Тот отвечает, что похоже на сильную аллергию. Я даже не представляла, — продолжает знаменитая певица, — что бывает такая аллергия». Но тут же вспомнила детство: «У моей покойной бабушки были такие пузыри, когда она обгорела у печки» (там же, с. 375).
Итак, аллергия, бабушкина болезнь, а не злодейство КГБ. Что же дальше? «Лето в тот год стояло жаркое, душное, — вспоминает Галина Павловна. — Поставили мы для Сани раскладушку в тень, под кусты, там он и лежал несколько дней». Ну, надо полагать, дня три четыре пять. Солженицына это не устраивает: не три дня, а «три месяца пролежал я пластом в загадочных волдырях… в бинтах, беспомощный…». Почему же «в загадочных», если твердо уверен, что это дело рук КГБ? И выходит, что лежал он и разгадывал загадку до десятых чисел ноября. И все на раскладушке? И все под кустиками? Однако там же, под кустиками, при всей беспомощности, уже 13 августа, т.е. сразу по прибытии, накатал письмо председателю КГБ Ю.В. Андропову и председателю Совета Министров А.Н. Косыгину. И в письмах этих — ни слова о злодейском покушении и загадочных волдырях, а о том, что «садовый домик», опять названный «моим», в его отсутствие (как некогда Ясная Поляна в отсутствие Льва Толстого) подвергся обыску. Да еще из под тех же кустиков вел переписку со Шведской академией и Нобелевским комитетом… Вот так «крышка»…
СОЛЖЕНИЦЫН И МИЧУРИН
Итак, сдается нам, что никакого «подполковника Иванова» не было. А если кто спросит, зачем бы столь известному писателю выдумывать его и всю эту опереточную историю покушения, тот, увы, ничего не понял в том, что это за явление — Солженицын. А ведь тут все просто. У него было в жизни все, что полагается для великого человека, для небывалого гения: и нищее детство, и убогая юность, и героизм на фронте, и кандальная каторга, и бессмертные сочинения, и Нобелевская премия, и изгнание… Да, все, кроме одного, столь драматического, красочного и умилительного, — покушения на его бесценную для человечества жизнь. И вот он его смастачил, ибо всегда жил по девизу Мичурина: «Мы не можем ждать милостей от природы (от судьбы). Взять их у нее — наша задача».
А вы думаете, Медведева Томашевская сама написала «Стремя „Тихого Дона“, где каждая строка тщится убедить нас, что эта великая книга — плагиат? (Ее фотка тоже есть в „Теленке“.) Чтобы получить ясный ответ, достаточно поставить вопрос: „Мог ли человек, хотя бы элементарно образованный, тем более такой, как Н.И. Медведева (а она была профессиональным литературоведом, специалистом по русской литературе XIX века, написала книгу о Грибоедове), — мог ли такой человек написать о „Тихом Доне“ и о его авторе вот это хотя бы: „литературная беспомощность…“ „по абсолютной бездарности автора…“ „нелепость на каждом шагу…“ „восьмая часть насквозь фальшива…“ „эти сведения, вкривь и вкось затесавшиеся в роман…“ „не изображает события, а излагает их, не живописует движение мыслей и чувств героев, а оголенно аргументирует…“ „язык отличается бедностью и даже беспомощностью…“ «рвань, наброски…“ Так написать о книге, покорившей мир, и о ее авторе мог только спятивший от зависти прохвост в припадке злобы и ненависти. Но об этом в другой раз.
XX . БИЛЕТ «САРАСКИНОЙ КОНТОРЫ» НА ЛАЙНЕР
О, черная гора,
Затмившая весь свет!
Пора, пора, пора
Творцу вернуть билет!
Марина ЦВЕТАЕВА
Известный писатель Александр Солженицын, большой пророк и, по собственной аттестации, Меч Божий, а также владелец двух огромных поместий и нескольких царских чертогов по обе стороны океана (в штате Вермонт, США, и в Троице Лыкове, под Москвой), монашеским образом жизни скопив к восьмидесяти годам деньжат, учредил литературную премию своего собственного лучезарного имени, ежегодно героически отстегивая на это 25 заморских тысяч. Факт в мировой литературной жизни беспримерный.
Откуда у пророка деньжишки? Да, видимо, прежде всего это гонорары за полубессмертный «Архипелаг», клонированный всеми русофобскими издательствами мира. И вот составил жюри: первый издатель «Архипелага» известный антисоветчик и лауреат русской Государственной премии Никита Струве, живущий во Франции, последний живой пушкинист Валентин Непомнящий, критикесса «Московских новостей» Людмила Сараскина, критик «Литгазеты» Павел Басинский, ну и, конечно, супруга фундатора Наталья Светлова, неустанно работающая там под руководством своего титана, пророка и живого классика. Отменная компания! Знаменитые имена! Блистательная плеяда! Кто ж не знает хотя бы, например, эту Сараскину и ее эпохальных сочинений? По некоторым сведениям, именно она, а не кто другой, играет в жюри главную роль. Если так, то это жюри целесообразно было бы именовать «Сараскина контора».
4 мая 2001 года состоялось очередное вручение Солженицынской премии. На этот раз лауреатом оказался прославленный писатель Валентин Распутин. У него немало премий да наград: два ордена Ленина, Золотая Звезда Героя, кажется, две премии России, премия Льва Толстого. И все талантливый писатель получил, бесспорно, по заслугам. Но это государственные советские регалии, а вот теперь будет еще и частная антисоветская. Что ж, такое сочетание разнообразит жизнь, делает ее многокрасочной и полифоничной. Да еще ко всему перечисленному, что надо отметить особо, Валентин Григорьевич безропотно принял от Владимира Бондаренко, Виктора Кожемяко и других чувствительных почитателей еще и титул «совесть народа», что повыше и потяжелее, чай, титула «совесть интеллигенции», коего были удостоены ранее по инициативе Старовойтовой, Чубайса и других чувствительных почитателей два ныне, увы, покойных академика — А. Сахаров и Д. Лихачев.
К послужному списку В. Распутина можно добавить, что, став в лихие времена советником Горбачева, писатель пришел от него в восторг: «Это вообще очень мудрый человек!» («Славянский вестник», № 8 — 9, май 1991). И это сказано было, заметьте, на седьмом году горбачевского правления! После того, как подлинная суть самовлюбленной балаболки давно стала ясна уже всем, кому дорога родина, и честные люди мечтали, как бы избавиться от него. Факт загадочный.
Шоу 4 мая меня не удивило отчасти по причине вышесказанного. Да и вообще дело давно шло к тому. Распутин всегда пламенно нахваливал и оборонял пророка Александра. Так, еще в 1990 году выразил твердую уверенность в том, что «пером Солженицына водит глубинная правда, очищенная от скверны не с одной лишь стороны, чтобы скрыть другую, а выявленная полностью и издалека». Тут сразу возникал вопрос: да читал ли уважаемый почитатель сочинения своего кумира? Ведь тот давно и без обиняков объявил свое кредо: «Жизнь я всегда вижу, как луну, только с одной, с худшей стороны».
Откуда же взяться у такого писателя глубинной правде, очищенной от скверны со всех как есть сторон?
А не так давно случилась такая история. В «Нашем современнике» № 11 — 12 за 1998 год была напечатана о пророке Александре статья живущего в США русского писателя Владимира Нилова «Образованец обустраивает Россию». Нилов считает, что деятельность Солженицына — «преступление против родины», что он «был в первых рядах легиона могильщиков нашей страны», ибо не только поздравил Ельцина в августе 1991 года с антисоветским переворотом, а потом вслед за Окуджавой благословил расстрел Верховного Совета, но и задолго до этого «растлевал национальное сознание народа, идеологически готовя страну к предательству Горбачева, Яковлева, Ельцина». Автор доказывал, что всю свою «известность в мире — и состояние! — Солженицын снискал бешеным антикоммунизмом, антикоммунизмом вплоть до гибели России», дошел в этом «даже до безразличия» к исходу Великой Отечественной войны. Действительно, добавим тут, в том самом «Архипелаге», шедевре патриотизма, он так рассуждал о возможности победы немцев: «Подумаешь! Висел портрет с усами, повесим с усиками. Украшали елку на Новый год, будем на Рождество…» Всего то и делов. И можете вы представить себе в «Войне и мире» такое: «Эка беда, коли победят французы! Висел портрет русского царя с бакенбардами, повесим портрет бритого корсиканца». Там же, в «Архипелаге», повествуя о той поре, когда у нас еще не было атомного оружия, пророк восклицал: «Будет на вас Трумэн с атомной бомбой, будет!..» А оказавшись в Америке, он молится в церкви: «Господи, просвети меня, как помочь Западу укрепиться… Дай мне средство для этого!» Такие молитвы могли бы возносить генерал Власов, ельцинский вице премьер Кох, красотка Новодворская…
Статья Нилова ужасно не понравилась В. Распутину и еще двум членам редколлегии журнала — И. Шафаревичу и В. Бондаренко, друзьям титана. В четвертом номере за прошлый год они выступили с письмом, в котором предлагали в пику этой статье опубликовать о «крупном таланте, имя которого знает весь мир», такую статью, которая восстановила бы его репутацию. Даже по соображениям простой логики это было крайне странно. В самом деле, ведь до этого журнал так отменно поработал на репутацию пророка! Весь 1990 год печатал солженицынское «Красное колесо». Но это не все. В 1988 году был большой вечер, посвященный 70 летию «писателя подвижника», а через два года в виде напутствия или предисловия, что ли, к «Колесу» журнал напечатал пять статей, написанных ораторами этого вечера на основе их выступлений.
И вот образчики их вдохновенной элоквенции. Владимир Солоухин: «Солженицын — сын российской культуры, сын Отечества и народа, борец и рыцарь без страха и упрека, достойнейший человек…» Игорь Шафаревич: «Как писатель, мыслитель, человек Солженицын ближе к Илариону Киевскому, Нестору или Аввакуму, чем к каким нибудь (!) поздним стилистам (!) — к Чехову или Бунину…» Владимир Крупин: «Я как писатель обязан очень многим, если не всем, Александру Исаевичу. Страдания, которые перенес Александр Исаевич, возвышают его над всеми нами…» Леонид Бородин: «Солженицын явился той опорой, которая была нам так нужна… „Архипелаг“ — это реабилитация моей жизни (посвященной борьбе против советской власти. — В.Б.)… В лагерях мы считали Солженицына нашим представителем на воле». Наконец, вот что сказал и сам Валентин Распутин: «Солженицын — избранник российского неба и российской земли. Его голос раздался для жаждущих правды как гром среди ясного неба… Великий изгнанник… Пророк…» (все цитаты из «НС», № 1, 1990). За такие песнопения и я, не скупясь, отстегнул бы 25 тысяч заморских, окажись они у меня в заначке от жены…
И все эти акафисты литературных звезд, как и само «Колесо», были даны тиражом в 500 тысяч. А статья безвестного В. Нилова — 13 тысяч, то есть почти в сорок раз меньше. И, однако же, какой всплеск благородного негодования!
Как возникла, казалось бы, очень странная близость, общность, даже любовь Распутина к Солженицыну и какова природа сего феномена? Бондаренко младший пишет: «Солженицына и Распутина объединяет самое голодное и тяжкое для них обоих послевоенное время: для первого — время Экибастузского особого лагеря, для второго — время несытого сибирского детства». Пардон, но ведь это время «объединяет» миллионы, и что? Может, голод «объединил» Распутина и с Горбачевым, почти года два находившимся в оккупации? Они и по возрасту гораздо ближе. А тогда почему не «объединил», допустим, с Ярославом Смеляковым, голодавшим и в финском плену, и в наших лагерях при всех режимах? Я не знаю, каким было детство Распутина, но Солженицын за всю свою жизнь никогда не бедствовал, не голодал и не знал нужды. До войны, в школьную и студенческую пору, за спиной работящей матери он в отличие от большинства сверстников так благоденствовал, что едва ли не каждый год проводил каникулы в увлекательных туристских походах то на лодке по Волге, то на велосипедах по дорогам Крыма, то пешочком по сказочным тропам Кавказа или шляхам Украины… А сверстники все каникулы обливались потом на самых черных работах, чтобы скопить денег на учебу. Ну, во время войны всем приходилось туго, и вполне возможно, что в обозной роте, а потом в военном училище, где Солженицын провел почти два первых года войны, и он затягивал ремень потуже. Однако, оказавшись весной 1943 года на фронте, он, офицер, уж конечно, не ел конину, как приходилось нам, солдатушкам, допустим, той же весной под Сухиничами, что, впрочем, тоже не было голодом. Ведь не от голодной и не от смертельно опасной жизни послал он денщика за две тысячи верст в Ростов, и тот (после войны ловкач укатил то ли в США, то ли в Израиль) по умело состряпанным фальшивым документам привез Солженицыну прямо в уютную землянку молодую жену.
О том, как будущий живой классик и Меч Божий питался в неволе, он рассказывает сам: «Большинство заключенных радо было купить в лагерном ларьке сгущенное молоко, маргарин, поганых конфет». Но он никогда ни в чем не принадлежал к большинству и не покупал поганых конфет, ибо, по его словам, «в наших каторжных Особлагерях можно было получать неограниченное число посылок (их вес 8 кг был общепочтовым ограничением)», но если другие заключенные по бедности или отсутствию родственников все таки их не получали, то Солженицын весь срок получал от жены и ее родственников вначале еженедельные передачи, потом — регулярные посылки.
А общий итог таков: у одного — отдельная комната всего лишь с тремя соседями, кроватка с матрасиком. Другой вспоминал: «Это была длинная, узкая и душная комната, тускло освещенная сальными свечами, с тяжелым удушливым запахом. Не понимаю, как я выжил в ней… На нарах у меня было три доски: это было все мое место. На этих же нарах размещалось человек тридцать… Ночью наступает нестерпимый жар и духота. Арестанты мечутся на нарах всю ночь, блохи кишат мириадами…» У одного — восьмичасовой рабочий день с послеобеденным мертвым часом, у другого — каторжный труд от темна до темна; у одного — 60 выходных в году, у другого — три: Пасха, Рождество да день тезоименитства государя; один после обеда из трех блюд валяется на травке или играет в волейбол, другой весь срок каторги ходит в кандалах; один наслаждается музыкой, чтением классики и сам сочинительствует; другой писал потом: «В каторге я читал очень мало, решительно не было книг. А сколько мук я терпел оттого, что не мог в каторге писать…» А сколько мы потеряли из за этого!
Остается добавить, что к эпилепсии Достоевский подхватил на каторге еще ревматизм, после каторги да солдатчины прожил только двадцать лет с небольшим и умер в шестьдесят лет. И опять же никакой Пушкинской или Демидовской премии. А Солженицын вот уже сорок лет свободно сотрясает мир воплем «Мне ли не знать вкус баланды!».
После долгого раздумья с горечью и досадой приходишь к мысли, что скорей всего основа близости Распутина с Солженицыным, конечно, не голод, которого во втором случае и не было, а, как видно, общее у них отношение к Октябрьской революции и социализму, к советской власти и коммунистам. Принципиальной разницы между коммунистами, вознесшими родину до небесных высот, и ельцинской бандой, загнавшей ее на задворки мира, Распутин, как и Солженицын, не видит: «И в 17 м, и в 91 м году к власти пришла антинациональная революционная верхушка». В выступлении на X съезде писателей России в ноябре 1999 года будущий солженицынский лауреат назвал Октябрьскую революцию «подлой» («НС», № 2, 2000, с. 186). Значит, как видим, и совершили ее подлецы. Мой отец, как тысячи русских офицеров, в 17 м году стал на сторону народа, на сторону революции. И вот его сыну теперь говорят: «Поручик Григорьев Бушин, родитель ваш, сударь, подлец из подлецов!» Мерси… Забыть это невозможно. Одно такое словцо в устах двукратного ленинского орденоносца и «совести народа» тянет на тысяч 10 — 15 заморских, и, разумеется, оно привело в восторг пророка и его «Сараскину контору».
Впрочем, подлость революции и коммунистов Распутин видит гораздо глубже. Для разъяснения этой тайны писатель обращается к упомянутому выше пушкинисту: «В одной из последних статей Валентин Непомнящий сказал, что роковой ошибкой большевиков было то, что они не стерли с лица земли русскую классику и позволили ей спасти культуру XX века и тем самым спасти Россию» (там же). Поняли? Цель то коммунистов состояла в том, чтобы истребить искусство, литературу, а идея — уничтожить Россию, но они почему то роковым образом оплошали, промешкали, не выполнили директиву Агитпропа и только благодаря этому позволили России спастись. Вот какой душевный консенсус у Валентина Григорьевича с Валентином Семеновичем… Полезно друзьям Валентинам, поскольку оба они оказались непомнящими напомнить и о том, что при коммунистах все семьдесят лет, начиная с 1918 года, вопреки «директиве Агитпропа» издавались переиздавались невиданными в истории тиражами не только русские классики и советские писатели, в том числе В.Г. Распутин, но и писатели всего мира — от Гомера до Кафки, не к ночи будь помянут.
Однако вернемся к статье В. Нилова и к протесту против нее трех членов редколлегии. По моему, редакция поступила разумно: пригласила высказаться читателей. Они живо откликнулись, их письма напечатаны в восьмом номере журнала за прошлый год. Причем в противоположность несокрушимо согласному хвалебному хору пяти литературных знаменитостей, о котором говорилось, на этот раз редакция дала возможность выразить разные точки зрения. Разумеется, у Солженицына нашлись почитатели, но, увы, доводы их оказались однообразны и неубедительны, главный из них — «патриоты бьют по патриотам».
Но в целом в подборке писем преобладали совсем иные суждения. Вот несколько выдержек. А.А. Сидоров: «Это общечеловек горбачевского типа, обладавший определенным талантом литератора, но растерявший его в антисоветской злобе… Я лично был бы совершенно безразличен к нему, если бы он в угоду русофобам не поддержал клевету на Шолохова…» С.И. Анисимов: «Этого „художника и мыслителя“ можно с полным правом назвать одним из самых заслуженных могильщиков страны… Никаких чувств, кроме ненависти, я к нему не испытываю… За то, что произошло у нас и с нами, вина его так огромна, что ему ничем ее не искупить, и он не заслуживает никакого снисхождения…» Софья Авакян: «Он — враг моей Родины. Он употребил все свои силы, весь свой холодный, расчетливый фанатизм на ее уничтожение, а потому он мой личный враг на самом сокровенном уровне моей души, такой же враг, как Гайдар, Чубайс, Ростропович. И я ненавижу его… Я испытываю почти физическую боль, когда пытаются прислонить его хоть каким то бочком к Толстому…»
Казалось бы, достаточно было одного лишь напоминания о злобном и самом активном участии Солженицына в травле Шолохова, чтобы опомниться. Ведь Распутин же устно и письменно многократно объяснял нам великое значение творца «Тихого Дона» в нашей литературе и твердил о своей неизбывной любви к нему. А Солженицын давно исходит ненавистью даже к его внешности: «Невзрачный Шолохов… Стоял малоросток и глупо улыбался… На трибуне он выглядел еще ничтожнее». Одно это должно бы, как током, ударить руку патриота России и ее литературы, если она невзначай протянулась вдруг за премией.
На веку Солженицына были два огромных исторических события — Отечественная война и ельцинская контрреволюция. И в обоих случаях, все рассчитав, взвесив, устроив, он изловчился явиться с опозданием: на фронт попал только в мае 1943 года, после Сталинградского перелома, когда все определилось и война была уже совсем не та, что в 41 м, да и в 42 м; и вернулся из Америки лишь после того, как все определилось и стало для него вполне безопасно… А Шолохов всю жизнь был на переднем крае и своими бесстрашными хлопотами в 1932 году столько земляков спас от голодной смерти, столько в 1937 году вызволил из неволи, столько великого таланта, жара души, да и собственных денежных средств отдал на благо соотечественникам, что сказать о нем «палаческие руки», как Солженицын, мог только… Предлагаю читателям самим найти здесь подходящее слово для человека, способного на это: у меня цензурных слов нет.
Торжественная церемония состоялась в Доме русского зарубежья. «Гостей в зал набилось много, не все и сидели», — сообщает Бондаренко младший. Всех их, «литературных и окололитературных», «VIP гостей» и проныр безбилетников, он, как ныне принято на таких церемониях в таких Домах, именует, разумеется, господами. Едва лишь порадовались мы тому, что господа в тесноте, но не в обиде, как вдруг тут же читаем о них: «Наверное, и те и другие чувствовали себя в этом „невольном“ объединении немного не в своей тарелке…» Я думаю! Вот, допустим, VIP гость Андрей Вознесенский. Наверняка он чувствовал себя в чужой тарелке. Ведь учредитель премии сказал о нем когда то: «Деревянное сердце! Деревянное ухо!» А он все равно тут как тут, и еще, того гляди, стихи напишет об этом. Он уже давно не оставляет без своей рифмы ни один юбилей, ни одно награждение, ни одни похороны.
Церемония началась, естественно, речами, по выражению того же автора, «двух знаковых русских писателей». Знаковый писатель А.С. говорил длинно и возвышенно. Он, разумеется, очень хвалил знакового писателя В.Р. Но как то очень странно. С одной стороны, назвал его прозорливцем. Прекрасно! Но, с другой, заявил: «Он не ищет слов, не подбирает их — он льется с ними в одном потоке». Красиво, но сомнительно. Как это «не ищет слов»? Пушкин, о чем буквально вопиют его черновики, искал. Толстой, по нескольку раз переписывая романы и повести, искал. Блок искал. Маяковский божился, что изводил «единого слова ради тысячи тонн словесной руды»… Да ведь и сам оратор даже в этой речи буквально землю роет в поисках нужного словца, другое дело — всегда ли удачно. Например: «перепущен (!) срок отъезда», «война явно при конце» (!), «повествование просочено (!) сибирской натурой», то есть природой, «писатель натурально сжит (!) с природой», то есть натурально «сжит» с натурой, «писатель передает природу нутряно»… Даже о трагическом говорит так, что невольно становится смешно: «догружается неизбежность раскрыва беременности», «Настёна утепляется (!) в Ангаре»… Я не стану это обстоятельно комментировать (о языке живого классика у нас еще будет речь), а замечу только, что в том же номере «Дня» Виктор Топоров пишет: «Сатира Ильфа и Петрова, как прежде, бьет не в бровь, а в глаз»: «Инда взопрели озимые». Да разве все, что я привел, не того же пошиба?.. Так вот, все писатели, включая оратора, ищут нужные слова, и только один единственный Распутин не ищет их, а как только возьмет перо в руки, так оно и скачет само по бумаге: трр… трр… трр… Полно, Александр Исаич, напраслину то на человека возводить, изображая его литературным выродком.
Но еще удивительнее то, как он нахваливает повесть «Живи и помни»: «Валентин Распутин заметно выделился в 1974 году внезапностью темы — дезертирством, — до того запрещенной и замолченной, и внезапностью трактовки ее». Все тут — привычное для велосипедиста кручение колес. Никто тему дезертирства и предательства не запрещал, и вовсе не была она «замолчена». Еще в 1941 — 1942 годах печатались в многомиллионной «Правде», в «Красной звезде», в других газетах и передавались по радио произведения, в которых были и предатели и дезертиры, — таков, например, сильный рассказ Александра Довженко «Отступник». В те же годы написана и шла во многих театрах страны пьеса Леонида Леонова «Нашествие», в которой выведена целая галерея образов предателей: городской голова Фаюнин, его прихвостень Кокорышкина, фашистский холуй Мосальский, начальник полиции Федотов… А чуть ли не за пятнадцать лет до Распутина повесть, которая так и называлась — «Дезертир», опубликовал у себя на родине, а потом в Москве замечательный писатель, участник Отечественной войны Юрий Гончаров, живущий в Воронеже. И вот при всем этом, не моргнув глазом, благим матом: «Запретили! Замолчали!..» И ведь так всегда и во всем…
А в чем же «внезапность трактовки»? А вот слушайте: «В Советском Союзе в войну дезертиров были тысячи, и даже десятки тысяч, о чем наша история сумела смолчать…» Во первых, откуда знать велосипедисту о «десятках тысяч», если в истории Великой Отечественной войны он так безграмотен, что даже, как видели мы раньше, не знает, где он сам то воевал. Во вторых, а с какой стати аж сама История должна заниматься хотя бы и «десятками тысяч» шкурников и трусов, оказавшихся в многомиллионной армии? У Истории есть дела поважней. И потом, уж чья бы корова мычала: сам нахваливает мастерство фашистских летчиков, афиширует бесстрашие и ловкость румынских диверсантов, а о героизме защитников Брестской крепости и Одессы, Москвы и Ленинграда, Севастополя и Сталинграда, о мужестве всей Красной Армии — не только «сумел смолчать», но и все это оболгал, уверяя, например, что в 41 м году мы бежали в панике по 120 километров в день, — да что ж тогда помешало немцам через две недели быть в Москве? И ведь сам Гитлер признавал уже в конце войны, что ни в одной кампании немецкая армия не одолевала в день больше 50 километров, и притом — лишь короткое время.
И вот венец похвалы: «В отблещенной советской литературе немыслимо было вымолвить даже полслова понимающего, а тем более сочувственного к дезертиру. Распутин — переступил этот запрет». И на девятом десятке не устает выдавать отблещенные образцы лжи. Валентин Григорьевич, да вы поняли, что он сказал публично и вам в глаза, или до вас не дошло сквозь трепет торжественной церемонии? Я всегда считал, что герой повести Андрей — это не родной брат гоголевского Андрия, сознательно предавшего своих и заслужившего смерть, что он не шкурник и трус, а лишь оступился, допустил слабость, не устоял перед соблазном, но в жестоких условиях войны и это было недопустимо, и это привело к страшной беде. Суть повести выражена уже в самом заглавии, и я толковал его так: «Что ж, война кончилась, 7 июля 45 го года была амнистия дезертирам, черт с тобой, ЖИВИ, но всю свою жизнь ПОМНИ, какой тяжкий грех на тебе, сколько зла натворил — не только предал свою армию, своих живых и убитых товарищей, но и стал причиной безмерных мучений, а затем и гибели любившей тебя жены, беременной твоим долгожданным сыном». Автор сурово осудил дезертира и справедливо наказал его, виновника таких бед. «Ничего подобного! — заявил Меч Божий. — Распутин сочувствует дезертиру!» Как же вы, Валентин Григорьевич, могли проглотить это?
Увы, проглотил, принял, да еще пять раз «спасибо» сказал в ответной речи: «великое и огромное спасибо» — персонально благодетелю за саму премию, еще одно «спасибо» — ему же за «мудрое слово», в котором он раскрыл автору глаза на его собственную повесть, два подряд «больших спасибо» — членам жюри, дружно проголосовавшим за премию, и последнее пятое «спасибо» — аудитории, то есть Андрею Вознесенскому, Бэлле Ахмадулиной и всем остальным.
Некоторые места затейливо витиеватой и несколько натужной, но возвышенной лауреатской речи В. Распутина я не совсем понял. То, что оратор опять поставил рядом Октябрьскую революцию и нынешний сатанинский переворот, который, по его мнению, «сродни революции»; то, что советскую эпоху, когда он лично под тяжестью гонораров и орденов, премий и звезд безбожно благоденствовал, теперь называет «мрачным временем безбожия», — все это уже не удивляет. Озадачивает и огорчает другое. Прежде всего — дух покорства, уныния и безнадежности. Так прямо и говорит, предлагая понимать это как позицию патриотов: «Мы, кому не быть победителями… Все чаще накрывает нашу льдину, с которой мы жаждем надежного берега… И на стенания этих чудаков, ищущих вчерашний день, никто внимания не обращает. Они умолкнут, как только искрошится под свежим солнцем их убывающая опора…» Да, стенаний у нас много. Но живые впечатления бытия не позволяют мне разделить уныние писателя, если в данном случае он представлял точку зрения патриотов. Не могу согласиться и с тем, что все наше общество «низким сделалось пропитано» (так в тексте!). Конечно, низкого, убогого кругом много, если даже не выходить за литературные пределы. И все же я не приемлю мрачного уныния, покорства и обреченности Распутина. Я вижу кругом множество прекрасных людей.
В начале своей речи лауреат опять же в весьма скорбном тоне сказал: «Чего мы ищем?.. Мы, кто напоминает, должно быть, кучку упрямцев, сгрудившихся на льдине, невесть как занесенной ветрами в теплые воды. Мимо проходят сияющие огнями огромные комфортабельные теплоходы, звучит веселая музыка, праздная публика греется под лучами океанского солнца и наслаждается свободой нравов…» Впечатляющая картина. Но неужели среди этой публики на одном из сияющих теплоходов не видит Распутин своего кумира? Это ж он, наслаждаясь свободой нравов, под веселую музыку обрушил на нас потоки лжи и клеветы. Это он под лучами солнца ельцинской демократии веселит и греет «уже хладеющую кровь», в частности, и такими вот церемониями.
И закончилась речь возвратом к тому же образу: «С проходящих мимо, блистающих довольством и весельем океанских лайнеров кричат нам, чтобы мы поднимались на борт и становились такими же, как они». Кому это — нам? Мне, например, не кричат. И неужели Распутин опять не слышит, что кричат ему персонально: «Герой Труда! К нам, на лайнер „Новая Россия“! Да не. забудь захватить орден Ленина!» И уже спущен на воду трап в 25 ступенек… Горько и больно за большой талант…
На упоминавшемся съезде писателей Распутин вдохновенно говорил о нашем языке: «Один русский язык — это неумолчное чудо в руках мастеров и в устах народа, занесенное на страницы книг, — один он, объявший собою всю Россию, способен был поднимать из мертвых и до сих пор поднимал». Прекрасно! Но почему же проницательный писатель в языке Солженицына не видит того, что видят читатели? Мне уже не раз доводилось писать о текстах Солженицына, поэтому не буду повторяться.
Цитированный выше читатель А.А. Сидоров, по моему, совершенно прав, утверждая, что талант Солженицына уничтожила антисоветская злоба. Злоба же лишает и чувства языка, если зачатки его все таки есть. И тут я приступаю к самым печальным строкам своего повествования…
Мне кажется, что и у Валентина Распутина тоже появились признаки этой тяжелой профессиональной болезни. Нет, еще не глухоты, но уже некоторой тугоухости. Первый раз я подумал об этом еще в тот день, когда на Съезде народных депутатов СССР он с трибуны сказал: «А не выйти ли России из состава Союза?..» Я обомлел… Неужели человек не знает, что ведь поистине «в начале было Слово», неужели неведома ему мистическая сакраментальная природа языка, его волшебная сила?.. Есть же слова, которые просто нельзя произносить, уж тем более на всю страну. Этого не понимают иные труженики пера, готовые до бесконечности мурыжить, например, гнусную байку насчет баварского пива, но мастер то должен знать, что «Солнце останавливали словом, / Словом разрушали города…» И в разрушении нашей Родины черное слово сыграло огромную роль…
Но вот дальше — цитата из Евангелия от Матфея. Хоть это ныне и замусолено, но — как возразишь? Скажут — сталинист. Лучше напомним, что такое цитирование тоже, как и высокий штиль праздничной речи, кое к чему обязывает. Оратор сказал: «В мрачные времена безбожия литература в помощь гонимой церкви теплила в народе свет упования небесного… Из книг звучали заповеди Христовы, и ликовала от восторга читательская душа: Он есмь…» То есть жив Христос. Прекрасно! Однако почему же «есмь»? Ведь это первое лицо единственного числа: аз есмь. А дальше то: еси… естмы… есте… суть. Конечно, всем знать это вовсе не обязательно, но если ты употребляешь такие слова в помощь гонимой церкви, то должен за это отвечать… Божье милосердие безгранично, но все же не напоминает ли «Он есмь» отчасти солженицынскую «охлябль»?
И ведь до чего это характерно ныне! Нахватаются библейско церковных словечек «окормлять», «нестроения», «Голгофа» и ликуют: «Возрождается святая Русь!..» А часто и не понимают слова эти, как и где можно употреблять их…
Да, подобные речения требуют деликатности, ибо, как сказал Ярослав Смеляков: «Владыки и те исчезали/ Мгновенно и — наверняка, / Когда невзначай посягали/ На русскую суть языка…»
Вот Осип Мандельштам. Уж, казалось бы, эрудит — дальше некуда, аж под завязку. Но вот что писал в своих «Стансах»: «Я должен жить, дыша и большевея, / Работать речь, не слушаясь, сам друг…»
Сам друг значит вдвоем, а ведь поэт хотел здесь сказать «один», никого не слушаясь, совершенно самостоятельно.
У Блока же в Куликовском цикле читаем: «Мы, сам друг, над степью в полночь стали…»
Сам перст, сам друг, сам третей, сам четвёрт… Один, вдвоем, втроем, вчетвером… И опять повторю: сейчас необязательно всем это знать. Но Блок знал. В чем же дело? Да только в том, что молоко у матери Блока было совсем другое, чем у матери Мандельштама…
Но, к слову сказать, при всей непохожести двух поэтов невозможно представить ни того, ни другого получающим премию в долларах, заработанных на том берегу клеветой на Россию.
Теперь самое время вернуться еще раз к тому, что о своем убийстве писал в «Теленке» сам недоубитый: «Я летом 1971 года был лишен своего (?) Рождества…» Уточним: речь идет о даче в селе Рождество на Истре Наро Фоминского района Московской области (ее снимок, разумеется, в книге есть). Она принадлежала вовсе не ему, а Решетовской, которая после того, как он еще в 1969 году сошелся со Н. Светловой, естественно, наконец, предложила ему очистить помещение.
И хотя тут же после вышибона с дачи жены Солженицын проворно поселился на даче Ростроповича и Вишневской, но, говорит, «впервые за много лет мне плохо писалось, я нервничал — среди лета, как мне нельзя (!), решился ехать на юг, по местам моего детства, собирать материалы, а начать — с тети, у которой не был уже лет восемь» (с. 295).
Почему нельзя было ехать среди лета на юг? Потому что лето стояло ужасно жаркое, а он, видимо, плохо переносит жару. Однако поехал.
Галина Вишневская рассказывает об этом: «Однажды летом 1971 года Александр Исаевич объявил нам, что едет с приятелем под Ростов и на Дон собирать материалы для своей книги. Ехать они решили на его стареньком „Москвиче“, и мы пришли в ужас от этой затеи.
— Да как же вы поедете на нем? Он ведь развалится по дороге. Одно название, что машина, а путь то дальний…»
Действительно, от Москвы до Ростова более 1200 километров…
«Невзирая ни на какие доводы, Саня уехал, обещая вернуться через две недели» (Г. Вишневская. Галина. М., 1996, с. 356 367).
Но, как мы знаем, в Новочеркасске Солженицын стал жертвой операции «Укол в задницу», получил смертельную инъекцию ужасного яда рицинина. Руководитель операции — помните? — уверенно сказал: «Все, крышка. Теперь он долго не протянет».
Но заднице хоть бы что. Ее обладатель не только дивным образом не почувствовал укола, но и лихо продолжал тянуть дальше, к любимой тетушке в Тихорецк. А это от Новочеркасска, поди, километров 250. Но, говорит, «меня в дороге опалило». Еще бы! Тем летом и в Москве дышать было нечем, а тут — в первых числах августа плохо переносящий жару человек, которому идет шестой десяток, едет полторы тысячи километров в маленьком, как консервная банка, раскаленном южным солнцем «Москвиче». Вот и опалило. И, «не доехав едва едва» до тетушки, племянник повернул обратно.
Вишневская: «Дня через три (если точно, 11 или 12 августа. — В.Б.) рано утром появляется Саня. Вернулся! Но что это? Он не идет, а еле бредет…
— Боже мой, Саня! Что случилось?..
Ноги и все тело его покрылось огромными пузырями, как после страшного ожога… Может, подсыпали в еду что нибудь?..» (там же).
Ростропович тотчас вызвал врача, и, конечно же, не какого нибудь участкового из районной поликлиники, а «известного».
«Спрашиваем доктора, что же с ним такое? Тот отвечает, что похоже на сильную аллергию. Я даже не представляла, — продолжает знаменитая певица, — что бывает такая аллергия». Но тут же вспомнила детство: «У моей покойной бабушки были такие пузыри, когда она обгорела у печки» (там же, с. 375).
Итак, аллергия, бабушкина болезнь, а не злодейство КГБ. Что же дальше? «Лето в тот год стояло жаркое, душное, — вспоминает Галина Павловна. — Поставили мы для Сани раскладушку в тень, под кусты, там он и лежал несколько дней». Ну, надо полагать, дня три четыре пять. Солженицына это не устраивает: не три дня, а «три месяца пролежал я пластом в загадочных волдырях… в бинтах, беспомощный…». Почему же «в загадочных», если твердо уверен, что это дело рук КГБ? И выходит, что лежал он и разгадывал загадку до десятых чисел ноября. И все на раскладушке? И все под кустиками? Однако там же, под кустиками, при всей беспомощности, уже 13 августа, т.е. сразу по прибытии, накатал письмо председателю КГБ Ю.В. Андропову и председателю Совета Министров А.Н. Косыгину. И в письмах этих — ни слова о злодейском покушении и загадочных волдырях, а о том, что «садовый домик», опять названный «моим», в его отсутствие (как некогда Ясная Поляна в отсутствие Льва Толстого) подвергся обыску. Да еще из под тех же кустиков вел переписку со Шведской академией и Нобелевским комитетом… Вот так «крышка»…
СОЛЖЕНИЦЫН И МИЧУРИН
Итак, сдается нам, что никакого «подполковника Иванова» не было. А если кто спросит, зачем бы столь известному писателю выдумывать его и всю эту опереточную историю покушения, тот, увы, ничего не понял в том, что это за явление — Солженицын. А ведь тут все просто. У него было в жизни все, что полагается для великого человека, для небывалого гения: и нищее детство, и убогая юность, и героизм на фронте, и кандальная каторга, и бессмертные сочинения, и Нобелевская премия, и изгнание… Да, все, кроме одного, столь драматического, красочного и умилительного, — покушения на его бесценную для человечества жизнь. И вот он его смастачил, ибо всегда жил по девизу Мичурина: «Мы не можем ждать милостей от природы (от судьбы). Взять их у нее — наша задача».
А вы думаете, Медведева Томашевская сама написала «Стремя „Тихого Дона“, где каждая строка тщится убедить нас, что эта великая книга — плагиат? (Ее фотка тоже есть в „Теленке“.) Чтобы получить ясный ответ, достаточно поставить вопрос: „Мог ли человек, хотя бы элементарно образованный, тем более такой, как Н.И. Медведева (а она была профессиональным литературоведом, специалистом по русской литературе XIX века, написала книгу о Грибоедове), — мог ли такой человек написать о „Тихом Доне“ и о его авторе вот это хотя бы: „литературная беспомощность…“ „по абсолютной бездарности автора…“ „нелепость на каждом шагу…“ „восьмая часть насквозь фальшива…“ „эти сведения, вкривь и вкось затесавшиеся в роман…“ „не изображает события, а излагает их, не живописует движение мыслей и чувств героев, а оголенно аргументирует…“ „язык отличается бедностью и даже беспомощностью…“ «рвань, наброски…“ Так написать о книге, покорившей мир, и о ее авторе мог только спятивший от зависти прохвост в припадке злобы и ненависти. Но об этом в другой раз.
XX . БИЛЕТ «САРАСКИНОЙ КОНТОРЫ» НА ЛАЙНЕР
О, черная гора,
Затмившая весь свет!
Пора, пора, пора
Творцу вернуть билет!
Марина ЦВЕТАЕВА
Известный писатель Александр Солженицын, большой пророк и, по собственной аттестации, Меч Божий, а также владелец двух огромных поместий и нескольких царских чертогов по обе стороны океана (в штате Вермонт, США, и в Троице Лыкове, под Москвой), монашеским образом жизни скопив к восьмидесяти годам деньжат, учредил литературную премию своего собственного лучезарного имени, ежегодно героически отстегивая на это 25 заморских тысяч. Факт в мировой литературной жизни беспримерный.
Откуда у пророка деньжишки? Да, видимо, прежде всего это гонорары за полубессмертный «Архипелаг», клонированный всеми русофобскими издательствами мира. И вот составил жюри: первый издатель «Архипелага» известный антисоветчик и лауреат русской Государственной премии Никита Струве, живущий во Франции, последний живой пушкинист Валентин Непомнящий, критикесса «Московских новостей» Людмила Сараскина, критик «Литгазеты» Павел Басинский, ну и, конечно, супруга фундатора Наталья Светлова, неустанно работающая там под руководством своего титана, пророка и живого классика. Отменная компания! Знаменитые имена! Блистательная плеяда! Кто ж не знает хотя бы, например, эту Сараскину и ее эпохальных сочинений? По некоторым сведениям, именно она, а не кто другой, играет в жюри главную роль. Если так, то это жюри целесообразно было бы именовать «Сараскина контора».
4 мая 2001 года состоялось очередное вручение Солженицынской премии. На этот раз лауреатом оказался прославленный писатель Валентин Распутин. У него немало премий да наград: два ордена Ленина, Золотая Звезда Героя, кажется, две премии России, премия Льва Толстого. И все талантливый писатель получил, бесспорно, по заслугам. Но это государственные советские регалии, а вот теперь будет еще и частная антисоветская. Что ж, такое сочетание разнообразит жизнь, делает ее многокрасочной и полифоничной. Да еще ко всему перечисленному, что надо отметить особо, Валентин Григорьевич безропотно принял от Владимира Бондаренко, Виктора Кожемяко и других чувствительных почитателей еще и титул «совесть народа», что повыше и потяжелее, чай, титула «совесть интеллигенции», коего были удостоены ранее по инициативе Старовойтовой, Чубайса и других чувствительных почитателей два ныне, увы, покойных академика — А. Сахаров и Д. Лихачев.
К послужному списку В. Распутина можно добавить, что, став в лихие времена советником Горбачева, писатель пришел от него в восторг: «Это вообще очень мудрый человек!» («Славянский вестник», № 8 — 9, май 1991). И это сказано было, заметьте, на седьмом году горбачевского правления! После того, как подлинная суть самовлюбленной балаболки давно стала ясна уже всем, кому дорога родина, и честные люди мечтали, как бы избавиться от него. Факт загадочный.
Шоу 4 мая меня не удивило отчасти по причине вышесказанного. Да и вообще дело давно шло к тому. Распутин всегда пламенно нахваливал и оборонял пророка Александра. Так, еще в 1990 году выразил твердую уверенность в том, что «пером Солженицына водит глубинная правда, очищенная от скверны не с одной лишь стороны, чтобы скрыть другую, а выявленная полностью и издалека». Тут сразу возникал вопрос: да читал ли уважаемый почитатель сочинения своего кумира? Ведь тот давно и без обиняков объявил свое кредо: «Жизнь я всегда вижу, как луну, только с одной, с худшей стороны».
Откуда же взяться у такого писателя глубинной правде, очищенной от скверны со всех как есть сторон?
А не так давно случилась такая история. В «Нашем современнике» № 11 — 12 за 1998 год была напечатана о пророке Александре статья живущего в США русского писателя Владимира Нилова «Образованец обустраивает Россию». Нилов считает, что деятельность Солженицына — «преступление против родины», что он «был в первых рядах легиона могильщиков нашей страны», ибо не только поздравил Ельцина в августе 1991 года с антисоветским переворотом, а потом вслед за Окуджавой благословил расстрел Верховного Совета, но и задолго до этого «растлевал национальное сознание народа, идеологически готовя страну к предательству Горбачева, Яковлева, Ельцина». Автор доказывал, что всю свою «известность в мире — и состояние! — Солженицын снискал бешеным антикоммунизмом, антикоммунизмом вплоть до гибели России», дошел в этом «даже до безразличия» к исходу Великой Отечественной войны. Действительно, добавим тут, в том самом «Архипелаге», шедевре патриотизма, он так рассуждал о возможности победы немцев: «Подумаешь! Висел портрет с усами, повесим с усиками. Украшали елку на Новый год, будем на Рождество…» Всего то и делов. И можете вы представить себе в «Войне и мире» такое: «Эка беда, коли победят французы! Висел портрет русского царя с бакенбардами, повесим портрет бритого корсиканца». Там же, в «Архипелаге», повествуя о той поре, когда у нас еще не было атомного оружия, пророк восклицал: «Будет на вас Трумэн с атомной бомбой, будет!..» А оказавшись в Америке, он молится в церкви: «Господи, просвети меня, как помочь Западу укрепиться… Дай мне средство для этого!» Такие молитвы могли бы возносить генерал Власов, ельцинский вице премьер Кох, красотка Новодворская…
Статья Нилова ужасно не понравилась В. Распутину и еще двум членам редколлегии журнала — И. Шафаревичу и В. Бондаренко, друзьям титана. В четвертом номере за прошлый год они выступили с письмом, в котором предлагали в пику этой статье опубликовать о «крупном таланте, имя которого знает весь мир», такую статью, которая восстановила бы его репутацию. Даже по соображениям простой логики это было крайне странно. В самом деле, ведь до этого журнал так отменно поработал на репутацию пророка! Весь 1990 год печатал солженицынское «Красное колесо». Но это не все. В 1988 году был большой вечер, посвященный 70 летию «писателя подвижника», а через два года в виде напутствия или предисловия, что ли, к «Колесу» журнал напечатал пять статей, написанных ораторами этого вечера на основе их выступлений.
И вот образчики их вдохновенной элоквенции. Владимир Солоухин: «Солженицын — сын российской культуры, сын Отечества и народа, борец и рыцарь без страха и упрека, достойнейший человек…» Игорь Шафаревич: «Как писатель, мыслитель, человек Солженицын ближе к Илариону Киевскому, Нестору или Аввакуму, чем к каким нибудь (!) поздним стилистам (!) — к Чехову или Бунину…» Владимир Крупин: «Я как писатель обязан очень многим, если не всем, Александру Исаевичу. Страдания, которые перенес Александр Исаевич, возвышают его над всеми нами…» Леонид Бородин: «Солженицын явился той опорой, которая была нам так нужна… „Архипелаг“ — это реабилитация моей жизни (посвященной борьбе против советской власти. — В.Б.)… В лагерях мы считали Солженицына нашим представителем на воле». Наконец, вот что сказал и сам Валентин Распутин: «Солженицын — избранник российского неба и российской земли. Его голос раздался для жаждущих правды как гром среди ясного неба… Великий изгнанник… Пророк…» (все цитаты из «НС», № 1, 1990). За такие песнопения и я, не скупясь, отстегнул бы 25 тысяч заморских, окажись они у меня в заначке от жены…
И все эти акафисты литературных звезд, как и само «Колесо», были даны тиражом в 500 тысяч. А статья безвестного В. Нилова — 13 тысяч, то есть почти в сорок раз меньше. И, однако же, какой всплеск благородного негодования!
Как возникла, казалось бы, очень странная близость, общность, даже любовь Распутина к Солженицыну и какова природа сего феномена? Бондаренко младший пишет: «Солженицына и Распутина объединяет самое голодное и тяжкое для них обоих послевоенное время: для первого — время Экибастузского особого лагеря, для второго — время несытого сибирского детства». Пардон, но ведь это время «объединяет» миллионы, и что? Может, голод «объединил» Распутина и с Горбачевым, почти года два находившимся в оккупации? Они и по возрасту гораздо ближе. А тогда почему не «объединил», допустим, с Ярославом Смеляковым, голодавшим и в финском плену, и в наших лагерях при всех режимах? Я не знаю, каким было детство Распутина, но Солженицын за всю свою жизнь никогда не бедствовал, не голодал и не знал нужды. До войны, в школьную и студенческую пору, за спиной работящей матери он в отличие от большинства сверстников так благоденствовал, что едва ли не каждый год проводил каникулы в увлекательных туристских походах то на лодке по Волге, то на велосипедах по дорогам Крыма, то пешочком по сказочным тропам Кавказа или шляхам Украины… А сверстники все каникулы обливались потом на самых черных работах, чтобы скопить денег на учебу. Ну, во время войны всем приходилось туго, и вполне возможно, что в обозной роте, а потом в военном училище, где Солженицын провел почти два первых года войны, и он затягивал ремень потуже. Однако, оказавшись весной 1943 года на фронте, он, офицер, уж конечно, не ел конину, как приходилось нам, солдатушкам, допустим, той же весной под Сухиничами, что, впрочем, тоже не было голодом. Ведь не от голодной и не от смертельно опасной жизни послал он денщика за две тысячи верст в Ростов, и тот (после войны ловкач укатил то ли в США, то ли в Израиль) по умело состряпанным фальшивым документам привез Солженицыну прямо в уютную землянку молодую жену.
О том, как будущий живой классик и Меч Божий питался в неволе, он рассказывает сам: «Большинство заключенных радо было купить в лагерном ларьке сгущенное молоко, маргарин, поганых конфет». Но он никогда ни в чем не принадлежал к большинству и не покупал поганых конфет, ибо, по его словам, «в наших каторжных Особлагерях можно было получать неограниченное число посылок (их вес 8 кг был общепочтовым ограничением)», но если другие заключенные по бедности или отсутствию родственников все таки их не получали, то Солженицын весь срок получал от жены и ее родственников вначале еженедельные передачи, потом — регулярные посылки.
А общий итог таков: у одного — отдельная комната всего лишь с тремя соседями, кроватка с матрасиком. Другой вспоминал: «Это была длинная, узкая и душная комната, тускло освещенная сальными свечами, с тяжелым удушливым запахом. Не понимаю, как я выжил в ней… На нарах у меня было три доски: это было все мое место. На этих же нарах размещалось человек тридцать… Ночью наступает нестерпимый жар и духота. Арестанты мечутся на нарах всю ночь, блохи кишат мириадами…» У одного — восьмичасовой рабочий день с послеобеденным мертвым часом, у другого — каторжный труд от темна до темна; у одного — 60 выходных в году, у другого — три: Пасха, Рождество да день тезоименитства государя; один после обеда из трех блюд валяется на травке или играет в волейбол, другой весь срок каторги ходит в кандалах; один наслаждается музыкой, чтением классики и сам сочинительствует; другой писал потом: «В каторге я читал очень мало, решительно не было книг. А сколько мук я терпел оттого, что не мог в каторге писать…» А сколько мы потеряли из за этого!
Остается добавить, что к эпилепсии Достоевский подхватил на каторге еще ревматизм, после каторги да солдатчины прожил только двадцать лет с небольшим и умер в шестьдесят лет. И опять же никакой Пушкинской или Демидовской премии. А Солженицын вот уже сорок лет свободно сотрясает мир воплем «Мне ли не знать вкус баланды!».
После долгого раздумья с горечью и досадой приходишь к мысли, что скорей всего основа близости Распутина с Солженицыным, конечно, не голод, которого во втором случае и не было, а, как видно, общее у них отношение к Октябрьской революции и социализму, к советской власти и коммунистам. Принципиальной разницы между коммунистами, вознесшими родину до небесных высот, и ельцинской бандой, загнавшей ее на задворки мира, Распутин, как и Солженицын, не видит: «И в 17 м, и в 91 м году к власти пришла антинациональная революционная верхушка». В выступлении на X съезде писателей России в ноябре 1999 года будущий солженицынский лауреат назвал Октябрьскую революцию «подлой» («НС», № 2, 2000, с. 186). Значит, как видим, и совершили ее подлецы. Мой отец, как тысячи русских офицеров, в 17 м году стал на сторону народа, на сторону революции. И вот его сыну теперь говорят: «Поручик Григорьев Бушин, родитель ваш, сударь, подлец из подлецов!» Мерси… Забыть это невозможно. Одно такое словцо в устах двукратного ленинского орденоносца и «совести народа» тянет на тысяч 10 — 15 заморских, и, разумеется, оно привело в восторг пророка и его «Сараскину контору».
Впрочем, подлость революции и коммунистов Распутин видит гораздо глубже. Для разъяснения этой тайны писатель обращается к упомянутому выше пушкинисту: «В одной из последних статей Валентин Непомнящий сказал, что роковой ошибкой большевиков было то, что они не стерли с лица земли русскую классику и позволили ей спасти культуру XX века и тем самым спасти Россию» (там же). Поняли? Цель то коммунистов состояла в том, чтобы истребить искусство, литературу, а идея — уничтожить Россию, но они почему то роковым образом оплошали, промешкали, не выполнили директиву Агитпропа и только благодаря этому позволили России спастись. Вот какой душевный консенсус у Валентина Григорьевича с Валентином Семеновичем… Полезно друзьям Валентинам, поскольку оба они оказались непомнящими напомнить и о том, что при коммунистах все семьдесят лет, начиная с 1918 года, вопреки «директиве Агитпропа» издавались переиздавались невиданными в истории тиражами не только русские классики и советские писатели, в том числе В.Г. Распутин, но и писатели всего мира — от Гомера до Кафки, не к ночи будь помянут.
Однако вернемся к статье В. Нилова и к протесту против нее трех членов редколлегии. По моему, редакция поступила разумно: пригласила высказаться читателей. Они живо откликнулись, их письма напечатаны в восьмом номере журнала за прошлый год. Причем в противоположность несокрушимо согласному хвалебному хору пяти литературных знаменитостей, о котором говорилось, на этот раз редакция дала возможность выразить разные точки зрения. Разумеется, у Солженицына нашлись почитатели, но, увы, доводы их оказались однообразны и неубедительны, главный из них — «патриоты бьют по патриотам».
Но в целом в подборке писем преобладали совсем иные суждения. Вот несколько выдержек. А.А. Сидоров: «Это общечеловек горбачевского типа, обладавший определенным талантом литератора, но растерявший его в антисоветской злобе… Я лично был бы совершенно безразличен к нему, если бы он в угоду русофобам не поддержал клевету на Шолохова…» С.И. Анисимов: «Этого „художника и мыслителя“ можно с полным правом назвать одним из самых заслуженных могильщиков страны… Никаких чувств, кроме ненависти, я к нему не испытываю… За то, что произошло у нас и с нами, вина его так огромна, что ему ничем ее не искупить, и он не заслуживает никакого снисхождения…» Софья Авакян: «Он — враг моей Родины. Он употребил все свои силы, весь свой холодный, расчетливый фанатизм на ее уничтожение, а потому он мой личный враг на самом сокровенном уровне моей души, такой же враг, как Гайдар, Чубайс, Ростропович. И я ненавижу его… Я испытываю почти физическую боль, когда пытаются прислонить его хоть каким то бочком к Толстому…»
Казалось бы, достаточно было одного лишь напоминания о злобном и самом активном участии Солженицына в травле Шолохова, чтобы опомниться. Ведь Распутин же устно и письменно многократно объяснял нам великое значение творца «Тихого Дона» в нашей литературе и твердил о своей неизбывной любви к нему. А Солженицын давно исходит ненавистью даже к его внешности: «Невзрачный Шолохов… Стоял малоросток и глупо улыбался… На трибуне он выглядел еще ничтожнее». Одно это должно бы, как током, ударить руку патриота России и ее литературы, если она невзначай протянулась вдруг за премией.
На веку Солженицына были два огромных исторических события — Отечественная война и ельцинская контрреволюция. И в обоих случаях, все рассчитав, взвесив, устроив, он изловчился явиться с опозданием: на фронт попал только в мае 1943 года, после Сталинградского перелома, когда все определилось и война была уже совсем не та, что в 41 м, да и в 42 м; и вернулся из Америки лишь после того, как все определилось и стало для него вполне безопасно… А Шолохов всю жизнь был на переднем крае и своими бесстрашными хлопотами в 1932 году столько земляков спас от голодной смерти, столько в 1937 году вызволил из неволи, столько великого таланта, жара души, да и собственных денежных средств отдал на благо соотечественникам, что сказать о нем «палаческие руки», как Солженицын, мог только… Предлагаю читателям самим найти здесь подходящее слово для человека, способного на это: у меня цензурных слов нет.
Торжественная церемония состоялась в Доме русского зарубежья. «Гостей в зал набилось много, не все и сидели», — сообщает Бондаренко младший. Всех их, «литературных и окололитературных», «VIP гостей» и проныр безбилетников, он, как ныне принято на таких церемониях в таких Домах, именует, разумеется, господами. Едва лишь порадовались мы тому, что господа в тесноте, но не в обиде, как вдруг тут же читаем о них: «Наверное, и те и другие чувствовали себя в этом „невольном“ объединении немного не в своей тарелке…» Я думаю! Вот, допустим, VIP гость Андрей Вознесенский. Наверняка он чувствовал себя в чужой тарелке. Ведь учредитель премии сказал о нем когда то: «Деревянное сердце! Деревянное ухо!» А он все равно тут как тут, и еще, того гляди, стихи напишет об этом. Он уже давно не оставляет без своей рифмы ни один юбилей, ни одно награждение, ни одни похороны.
Церемония началась, естественно, речами, по выражению того же автора, «двух знаковых русских писателей». Знаковый писатель А.С. говорил длинно и возвышенно. Он, разумеется, очень хвалил знакового писателя В.Р. Но как то очень странно. С одной стороны, назвал его прозорливцем. Прекрасно! Но, с другой, заявил: «Он не ищет слов, не подбирает их — он льется с ними в одном потоке». Красиво, но сомнительно. Как это «не ищет слов»? Пушкин, о чем буквально вопиют его черновики, искал. Толстой, по нескольку раз переписывая романы и повести, искал. Блок искал. Маяковский божился, что изводил «единого слова ради тысячи тонн словесной руды»… Да ведь и сам оратор даже в этой речи буквально землю роет в поисках нужного словца, другое дело — всегда ли удачно. Например: «перепущен (!) срок отъезда», «война явно при конце» (!), «повествование просочено (!) сибирской натурой», то есть природой, «писатель натурально сжит (!) с природой», то есть натурально «сжит» с натурой, «писатель передает природу нутряно»… Даже о трагическом говорит так, что невольно становится смешно: «догружается неизбежность раскрыва беременности», «Настёна утепляется (!) в Ангаре»… Я не стану это обстоятельно комментировать (о языке живого классика у нас еще будет речь), а замечу только, что в том же номере «Дня» Виктор Топоров пишет: «Сатира Ильфа и Петрова, как прежде, бьет не в бровь, а в глаз»: «Инда взопрели озимые». Да разве все, что я привел, не того же пошиба?.. Так вот, все писатели, включая оратора, ищут нужные слова, и только один единственный Распутин не ищет их, а как только возьмет перо в руки, так оно и скачет само по бумаге: трр… трр… трр… Полно, Александр Исаич, напраслину то на человека возводить, изображая его литературным выродком.
Но еще удивительнее то, как он нахваливает повесть «Живи и помни»: «Валентин Распутин заметно выделился в 1974 году внезапностью темы — дезертирством, — до того запрещенной и замолченной, и внезапностью трактовки ее». Все тут — привычное для велосипедиста кручение колес. Никто тему дезертирства и предательства не запрещал, и вовсе не была она «замолчена». Еще в 1941 — 1942 годах печатались в многомиллионной «Правде», в «Красной звезде», в других газетах и передавались по радио произведения, в которых были и предатели и дезертиры, — таков, например, сильный рассказ Александра Довженко «Отступник». В те же годы написана и шла во многих театрах страны пьеса Леонида Леонова «Нашествие», в которой выведена целая галерея образов предателей: городской голова Фаюнин, его прихвостень Кокорышкина, фашистский холуй Мосальский, начальник полиции Федотов… А чуть ли не за пятнадцать лет до Распутина повесть, которая так и называлась — «Дезертир», опубликовал у себя на родине, а потом в Москве замечательный писатель, участник Отечественной войны Юрий Гончаров, живущий в Воронеже. И вот при всем этом, не моргнув глазом, благим матом: «Запретили! Замолчали!..» И ведь так всегда и во всем…
А в чем же «внезапность трактовки»? А вот слушайте: «В Советском Союзе в войну дезертиров были тысячи, и даже десятки тысяч, о чем наша история сумела смолчать…» Во первых, откуда знать велосипедисту о «десятках тысяч», если в истории Великой Отечественной войны он так безграмотен, что даже, как видели мы раньше, не знает, где он сам то воевал. Во вторых, а с какой стати аж сама История должна заниматься хотя бы и «десятками тысяч» шкурников и трусов, оказавшихся в многомиллионной армии? У Истории есть дела поважней. И потом, уж чья бы корова мычала: сам нахваливает мастерство фашистских летчиков, афиширует бесстрашие и ловкость румынских диверсантов, а о героизме защитников Брестской крепости и Одессы, Москвы и Ленинграда, Севастополя и Сталинграда, о мужестве всей Красной Армии — не только «сумел смолчать», но и все это оболгал, уверяя, например, что в 41 м году мы бежали в панике по 120 километров в день, — да что ж тогда помешало немцам через две недели быть в Москве? И ведь сам Гитлер признавал уже в конце войны, что ни в одной кампании немецкая армия не одолевала в день больше 50 километров, и притом — лишь короткое время.
И вот венец похвалы: «В отблещенной советской литературе немыслимо было вымолвить даже полслова понимающего, а тем более сочувственного к дезертиру. Распутин — переступил этот запрет». И на девятом десятке не устает выдавать отблещенные образцы лжи. Валентин Григорьевич, да вы поняли, что он сказал публично и вам в глаза, или до вас не дошло сквозь трепет торжественной церемонии? Я всегда считал, что герой повести Андрей — это не родной брат гоголевского Андрия, сознательно предавшего своих и заслужившего смерть, что он не шкурник и трус, а лишь оступился, допустил слабость, не устоял перед соблазном, но в жестоких условиях войны и это было недопустимо, и это привело к страшной беде. Суть повести выражена уже в самом заглавии, и я толковал его так: «Что ж, война кончилась, 7 июля 45 го года была амнистия дезертирам, черт с тобой, ЖИВИ, но всю свою жизнь ПОМНИ, какой тяжкий грех на тебе, сколько зла натворил — не только предал свою армию, своих живых и убитых товарищей, но и стал причиной безмерных мучений, а затем и гибели любившей тебя жены, беременной твоим долгожданным сыном». Автор сурово осудил дезертира и справедливо наказал его, виновника таких бед. «Ничего подобного! — заявил Меч Божий. — Распутин сочувствует дезертиру!» Как же вы, Валентин Григорьевич, могли проглотить это?
Увы, проглотил, принял, да еще пять раз «спасибо» сказал в ответной речи: «великое и огромное спасибо» — персонально благодетелю за саму премию, еще одно «спасибо» — ему же за «мудрое слово», в котором он раскрыл автору глаза на его собственную повесть, два подряд «больших спасибо» — членам жюри, дружно проголосовавшим за премию, и последнее пятое «спасибо» — аудитории, то есть Андрею Вознесенскому, Бэлле Ахмадулиной и всем остальным.
Некоторые места затейливо витиеватой и несколько натужной, но возвышенной лауреатской речи В. Распутина я не совсем понял. То, что оратор опять поставил рядом Октябрьскую революцию и нынешний сатанинский переворот, который, по его мнению, «сродни революции»; то, что советскую эпоху, когда он лично под тяжестью гонораров и орденов, премий и звезд безбожно благоденствовал, теперь называет «мрачным временем безбожия», — все это уже не удивляет. Озадачивает и огорчает другое. Прежде всего — дух покорства, уныния и безнадежности. Так прямо и говорит, предлагая понимать это как позицию патриотов: «Мы, кому не быть победителями… Все чаще накрывает нашу льдину, с которой мы жаждем надежного берега… И на стенания этих чудаков, ищущих вчерашний день, никто внимания не обращает. Они умолкнут, как только искрошится под свежим солнцем их убывающая опора…» Да, стенаний у нас много. Но живые впечатления бытия не позволяют мне разделить уныние писателя, если в данном случае он представлял точку зрения патриотов. Не могу согласиться и с тем, что все наше общество «низким сделалось пропитано» (так в тексте!). Конечно, низкого, убогого кругом много, если даже не выходить за литературные пределы. И все же я не приемлю мрачного уныния, покорства и обреченности Распутина. Я вижу кругом множество прекрасных людей.
В начале своей речи лауреат опять же в весьма скорбном тоне сказал: «Чего мы ищем?.. Мы, кто напоминает, должно быть, кучку упрямцев, сгрудившихся на льдине, невесть как занесенной ветрами в теплые воды. Мимо проходят сияющие огнями огромные комфортабельные теплоходы, звучит веселая музыка, праздная публика греется под лучами океанского солнца и наслаждается свободой нравов…» Впечатляющая картина. Но неужели среди этой публики на одном из сияющих теплоходов не видит Распутин своего кумира? Это ж он, наслаждаясь свободой нравов, под веселую музыку обрушил на нас потоки лжи и клеветы. Это он под лучами солнца ельцинской демократии веселит и греет «уже хладеющую кровь», в частности, и такими вот церемониями.
И закончилась речь возвратом к тому же образу: «С проходящих мимо, блистающих довольством и весельем океанских лайнеров кричат нам, чтобы мы поднимались на борт и становились такими же, как они». Кому это — нам? Мне, например, не кричат. И неужели Распутин опять не слышит, что кричат ему персонально: «Герой Труда! К нам, на лайнер „Новая Россия“! Да не. забудь захватить орден Ленина!» И уже спущен на воду трап в 25 ступенек… Горько и больно за большой талант…
На упоминавшемся съезде писателей Распутин вдохновенно говорил о нашем языке: «Один русский язык — это неумолчное чудо в руках мастеров и в устах народа, занесенное на страницы книг, — один он, объявший собою всю Россию, способен был поднимать из мертвых и до сих пор поднимал». Прекрасно! Но почему же проницательный писатель в языке Солженицына не видит того, что видят читатели? Мне уже не раз доводилось писать о текстах Солженицына, поэтому не буду повторяться.
Цитированный выше читатель А.А. Сидоров, по моему, совершенно прав, утверждая, что талант Солженицына уничтожила антисоветская злоба. Злоба же лишает и чувства языка, если зачатки его все таки есть. И тут я приступаю к самым печальным строкам своего повествования…
Мне кажется, что и у Валентина Распутина тоже появились признаки этой тяжелой профессиональной болезни. Нет, еще не глухоты, но уже некоторой тугоухости. Первый раз я подумал об этом еще в тот день, когда на Съезде народных депутатов СССР он с трибуны сказал: «А не выйти ли России из состава Союза?..» Я обомлел… Неужели человек не знает, что ведь поистине «в начале было Слово», неужели неведома ему мистическая сакраментальная природа языка, его волшебная сила?.. Есть же слова, которые просто нельзя произносить, уж тем более на всю страну. Этого не понимают иные труженики пера, готовые до бесконечности мурыжить, например, гнусную байку насчет баварского пива, но мастер то должен знать, что «Солнце останавливали словом, / Словом разрушали города…» И в разрушении нашей Родины черное слово сыграло огромную роль…
Но вот дальше — цитата из Евангелия от Матфея. Хоть это ныне и замусолено, но — как возразишь? Скажут — сталинист. Лучше напомним, что такое цитирование тоже, как и высокий штиль праздничной речи, кое к чему обязывает. Оратор сказал: «В мрачные времена безбожия литература в помощь гонимой церкви теплила в народе свет упования небесного… Из книг звучали заповеди Христовы, и ликовала от восторга читательская душа: Он есмь…» То есть жив Христос. Прекрасно! Однако почему же «есмь»? Ведь это первое лицо единственного числа: аз есмь. А дальше то: еси… естмы… есте… суть. Конечно, всем знать это вовсе не обязательно, но если ты употребляешь такие слова в помощь гонимой церкви, то должен за это отвечать… Божье милосердие безгранично, но все же не напоминает ли «Он есмь» отчасти солженицынскую «охлябль»?
И ведь до чего это характерно ныне! Нахватаются библейско церковных словечек «окормлять», «нестроения», «Голгофа» и ликуют: «Возрождается святая Русь!..» А часто и не понимают слова эти, как и где можно употреблять их…
Да, подобные речения требуют деликатности, ибо, как сказал Ярослав Смеляков: «Владыки и те исчезали/ Мгновенно и — наверняка, / Когда невзначай посягали/ На русскую суть языка…»
Вот Осип Мандельштам. Уж, казалось бы, эрудит — дальше некуда, аж под завязку. Но вот что писал в своих «Стансах»: «Я должен жить, дыша и большевея, / Работать речь, не слушаясь, сам друг…»
Сам друг значит вдвоем, а ведь поэт хотел здесь сказать «один», никого не слушаясь, совершенно самостоятельно.
У Блока же в Куликовском цикле читаем: «Мы, сам друг, над степью в полночь стали…»
Сам перст, сам друг, сам третей, сам четвёрт… Один, вдвоем, втроем, вчетвером… И опять повторю: сейчас необязательно всем это знать. Но Блок знал. В чем же дело? Да только в том, что молоко у матери Блока было совсем другое, чем у матери Мандельштама…
Но, к слову сказать, при всей непохожести двух поэтов невозможно представить ни того, ни другого получающим премию в долларах, заработанных на том берегу клеветой на Россию.
- Зайберт Юлия Андреевна
Вернуться в Вопрос М.В.Назарову
Кто сейчас на конференции
Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1