Социализм или капитализм?

[И.А.Юшта]

Дорогие друзья!
Подозреваю, что здесь могла иметь место очередная провокация с целью отвлечения. Немного повторю ранее сделанное сообщение.
Начать разговор с такими гражданами следует с выяснения их религиозной принадлежности и разъяснения им реальной сатанинской природы данного выкрестом и сатанистом Марксом (сыном раввина Мордехаем Леви) так называемого "учения".
Известны сатаниские стихи Маркса.
Кстати, само это "учение" Маркс создал под влиянем некоего Моисея Гесса, ставшего одновременно основоположником теорий сионизма и религиозного экуменизма.
Когда Ульянов-Бланк говорил о том, что никто не знает Маркса, он подразумевал именно это, то что никто не знает и реальной сатанинской природе "учения" о том, что его корни в сатанизме.
Об этом же в завуалированной форме говорил и сам Маркс.

[Андрей Викторович]

Страна, прежде являвшаяся крупнейшим экспортером зерна, лишившись всех рынков сбыта, уж как-нибудь сама себя прокормила бы.

Зерно экспортировали, а крестьяне голодали.

Уже было показано, что «война за хлеб» началась в мае 18 г., в почти мирное еще время, и никак не инициировалась борьбой с белыми — они тогда представляли из себя лишь отдельные небольшие отряды.

Так город надо было кормить. Уже всеной 1917 г. на полях некому и не на чем было работать. Общее производство зерна и мяса резко упало. Малоземельные крестьянские хозяйства в таких условиях просто не выдерживали. В то же время многие сельхозпроизводители — в основном помещики и кулаки — поспешили воспользоваться ситуацией: они начали припрятывать продукты, надеясь заработать на неизбежном повышении цен. Бороться со спекуляцией пыталось еще царское правительство, столкнувшееся с проблемой нехватки продовольствия для армии и городов. В 1916 г. оно приступило к принудительному изъятию зерна у крестьян, то есть ввело продразверстку. Подчеркиваю, не большевики, не Ленин были инициаторами продразверстки. Они вынуждены были прибегнуть к этому опыту в 1918 г., оказавшись в еще более тяжелых условиях.

Среди белых пятен советской истории долгое время фигурировал великий голод 1932-1933 годов, который судя по неоспоримым сегодня источникам унес 6 миллионов жизней

"Одним из важнейших факторов, приведших к неурожаю 1932 года, было, по мнению М. Таугера [184], катастрофическое распространение болезней растений и вредителей.

РЖАВЧИНА

Наиболее сильно урожай 1932 года был поражен ржавчиной (rust), видом грибков, которые поражают хлеба и много других растений [185].

Возбудители ржавчина - грибы семейства пукциниевые (Puccinia). Симптомами поражения служат выпуклые концентрические пятна или полосы обычно ржаво-бурого цвета на нижней стороне листьев, реже - на черешках и стеблях растений. Заболевание ржавчиной вызывает при сильном поражении - засыхание и опадение листьев. Возбудители болезни переносится ветром или насекомыми [186]. После первой недели заражения грибки ржавчины вызывают преждевременное взросление растений и растения снижают свою способностгь к фотосинтезу. при этом растения продолжают расти, но колоски кажутся пустыми, так как размеры зерен резко снижены. Кроме того зерна содержат меньше питательных веществ, но больше фибриллярного компонента. Хлеба внешне выглядят нормальными, но их урожайность резко снижена. В одном советском исследовании показано, что при 100% поражении вес 1 зернышка снижается в 397 мг до 141 мг [187].

В некоторых районах СССР именно ржавчина стала вдобавок к засухе второй основной причиной резкого снижения урожая в 1921 году. А например, в 1935 году в штатах Северная Дакота и Минессота (США) заражение черной ржавчиной вызвало более 50% потерь зерна. Распространение черной ржавчины снизило урожайность хлебов с 14,5 ц/га в 1940 годы до 3 в 1954 году и только создание устойчивых сортов помогло решить проблему [188].

Ржавчина не только в прошлом, но и сейчас является наиболее часто встречающимся и наиболее зловредным вредителем хлебов. С ржавчиной очень трудно бороться. Она одна из наиболее трудно поддающихся профилактике болезней зерновых. Из-за их огромного разрушительного потенциала армия США производила споры ржавчины в качестве биологического оружия.

В настоящее время основным способом борьбы с ржавчиной является создание сортов пшеницы, устойчивых к засухе. Создание подобных сортов и сделало возможным зеленую революцию. Например, перезимовавшие на барбарисе споры могут потом заразить хлеба. К методам борьбы и профилактики относятся также обработка фунгицидами и удаление с полей других видов растений, на которых могут зимовать споры.

Публикации советских агрономов содержат указания на широкое распространение ржавчины в 1932 году [189]. Особенно широкое распротранение ржавчина имела на Украине и на Северном Кавказе. Ветры привели в переносу спор ржавчины (rust) с территории Балкан на Украину. Возникли локальные, но очень интенсивные вспышки данного заболевания растений повсеместно на Украине и в меньшей степени на Северном Кавказе. Пик заболеваемости пришелся как раз на 1932 год, хотя кое-где признаки заболевания имелись и в 1933 году. Согласно оценкам западных специалистов по болезням растений, в 1932 году из-за ржавчины урожай даже в Западной Сибири уменьшился почти на 20% [190].

Так, в одном исследовании показно, что ржавчина стала наиболее распростаненным заболеванием на территории Украины в 1932 году. В 1932 году в ряде районов Украины, особенно вдоль бассейнов рек, ржавчина поразила до 70% урожая. Вес зерен был снижен на 40-47%, а число зерен в колоске на 20-29%.

В докладах ОГПУ также отмечается поражение хлебов "грибком". Свидетели голода в Поволжье рассказывали советскому историку В. Кондрашину, что колосья были пустыми. На Северном Кавказе крестьяне тоже не могли отличить ржавчину от других болезней хлебов. [191].

По подсчетам советского агронома П.К. Артемова, потери от ржавчины и головни в 1932 году достигли 9 млн т. зерна [192]. Ржавчина повредила часть урожая и в 1933 году, но заражение было менее сильным [193].

В 1932 году всю Восточную Европу поразила сильнейшая эпидемия ржавчины. Она распространилась с Балкан как результат очень теплой погоды, затем пришла на Юг и Восток Украины и Юг РСФСР. Международные метеорологическое общество описывает красные облака спор ржавчины, переносиные ветром вдоль долины Дуная, что вызывало инфицирования хлебов [194].

Вспышки ржавчины были зарегистрированы в Восточной Пруссии, Померании, Силезии, в округе Гановера, Баварии. Исследования в Германии показали, что потери урожая от ржавчины достигли 40-80%, уровень, который никогда не фиксировался ранее.

Если посмотреть на карту, где показано процент снижения численности населения в разных областях Юга СССР, то видно, что наиболее высокий процент жертв располагается вдоль Днепра и Кубани. Особенно пострадала Киевская область. Меньше жертв и расположенных на той же широте, но восточнее Черниговской области и западнее Киева Житомирской области. Почти не было жертв в Винницкой области. Это показывает, что гипотеза М. Таугера о роли болезней растений в неурожае достаточно обоснована.

ГОЛОВНЯ

Не только ржавчина, но также и головня внесла вклад в возникновение неурожая [195]. Об этом свидетельствуют находки в архивах М. Таугера. Карликовая головня встречается в областях, где озимая пшеница стоит в течение долгого времени в незамерзшей почве под снежным покровом. Карликовая головня вызывается грибом Tilletia contraversa. При сборе урожая спелые мешочки головни разрываются и поражают семена и почву [196].

СПОРЫНЬЯ

Еще одной болезнью, поразившей хлеба и снизившей урожайв 1932 году, была спорынья, особенно распространившаяся в 1932 году. Спорынья - ядовитый паразитный гриб из класса сумчатых гибов семейства спорыньевых. Наиболее часто спорыньей поражается рожь. Во время цветения ржи аско-споры гриба попадают на рыльца и прорастают. Мицелий гриба проникает в завязь и разрастается в ней. Таким образом завязь превращается во вместилище гриба. Образовавшиеся здесь споры оказываются в выделяемом грибом сладком соке - так называемой медвяной росе [197].

Пораженные спорыньей зерна содержат очень ядовитые алкалоиды, например лизергиновую кислоту, предшественник синтеза ЛДС. Употребление в пищу зерна ржи, зараженной спорыньей, ведет к заболеваниям, сопровождающимся галюцинациями. Этот факт мог стать одной из причин необычно высокой смертности от голода в 1932 году по сравнению с другими случаями голода.

В августе 1932 года Наркомзем выпустил предписание принять срочные меры по борьбе с спорыньей. Это предписание отражало секретные распоряжения и доклады ОГПУ о том, что им3ются массовые случаи заражения зерна спорыньей сопровождающиеся заболеваниями и смертями среди крестьян, употреблявших зараженное зерно [198].

Итак, болезни растений стали одним из ведущих факторов, приведших к неурожаю 1932 года.

НЕБЛАГОПРИЯТНЫЕ ПОГОДНЫЕ УСЛОВИЯ

Другим фактором, приведшим к неурожаю была плохая погода зимой и во времена сева и уборки урожая. Сельское хозяйство России подвержено вредителям и болезням растений, а не только засухе. Слишком много дождей могут только снижать урожай точно так же, как и когда их слишком мало.

Английский географ Д. Григг заметил, что в Европе в целом урожайность зерновых обратно пропорциональна количеству выпадающих дождей во время сезона роста хлебов, поскольку такие дожди ведут к распространению болезней растений [199].

В январе 1932 года неожиданное потепление в южных областях СССР привело к началу роста озимых, а затем вернувшиеся зимние холода повредили значительную часть озимых. На Украине это привело к повреждению почти 12% засеянного осенью озимого поля. Распределение потерь было неравномерным. Например, в одном районе было повреждено 62% озимых [200].

Цитируя Пеннера (Penner) М. Таугер отмечает, что сильные дожди в ряде областей существенно затруднили уборку урожая. Хотя в некоторых регионах и были местные засухи, в целом год 1932 был очень теплым и влажным. В некоторых областях сильные дожди повредили хлеба и снизили урожайность, особенно на правом берегу Волги, на Северном Кавказе и на Украине. В июне 1932 в Киеве отмечены настолько сильные дожди, что резко поднялься уровень грунтовых вод [201].

Даже в 1930 году многие области пострадали от плохой погоды и полегания хлебов. Частью на Северном Кавказе. Местные власти обратились за помощью в центр и они ее получили. От полегания хлебов пострадали Казахстан и Среднее Поволжье. Поэтому фоном последующего голода 1932-1933 года является хроническая нехватка продовольствия. Как я уже писал выше, постоянные засухи и другие природные факторы в годы НЭПа постоянно вызывали нехватку зерна.

В докладе о сельскохозяйственных условиях весенних полевых работ, подготовленном в Украинском комиссариате земледелия 20 июля 1932 года отмечалось, что в 1932 году посев шел медленнее, чем в 1930-1931 годах из-за большого количества выпадающих осадков, что помешало нормальному севу [202].

Таугер показывает, что осадков на Украине за период апрель-июнь 1932 года выпало в среднем 1,5-2 раза больше многолетней нормы [203].

Примеры роли плохой погоды, не связанной с засухой, в возникновении неурожая есть и в истории других стран. Например, в Румынии сухая погода осенью 1931 года потом сменилась зимой с очень высоким уровнем выпадения снега, холодной и влажной весной, что сделало растения слабыми и чуствительными к болезням [204].

Итак, неблагоприятная погода, не связанная напрямую с засухой, стала еще одним фактором, приведшим к неурожаю 1932 года.

НАСЕКОМЫЕ И ГРЫЗУНЫ

Теплая влажная погода 1932 года привела к вспышке пораженности хлебов насекомыми. М. Таугер приводит сведения из агрономических журналов, которые сообщали о резком увеличении численнсоти азиатской саранчи. Это было обнаружено в Дагестане, Нижнем Поволжье и в окрестностях реки Урал, Северном Кавказе, Калмыкской области [205].

В 1932 году году наблюдалась редкая по интенсивности вспышка численности мышей. Они нередко подчистую сьедали запасы зерна из амбаров [206]. Агрономические журналы того времени писали о резком увеличении в 1932 году численности грызунов. Об этом же сообщало в своих сводках ОГПУ [207]. Колхозы же в условиях всеобщей дезорганизации не заключали с санэпидстанциями договоры о борьбе с насекомыми и грызунами [208]. Следует заметить, что все меры по борьбе с вредителями хлебов эффективны только тогда, когда принимаются в отведенное время. Но эти сроки, судя по сводкам, тоже не соблюдались [209].

Далее, как свидетельствует М. Таугер, документы того времени дозывают, что поля в 1932 году были массово загрязнены сорняками [210], что не способствовало хорошему урожаю.

НАРУШЕНИЕ ПРАВИЛ СЕВООБОРОТА

Существенный вклад в неурожай внесли нарушения правил севооборота, когда для поддержания урожайности земли, одна сельскохозяйственная культура сменяет другую. В 1932 году это проявилось особенно остро. С мест шли доклады, что колхозники пренебрегают необходимостью ротации культур [211]. Колхозы практически перестали бороться с сорняками [212].

Даже когда Наркомзем издавал распоряжения о проведении профилактических мероюприятий и об обработке зерна, руководство колхозов, и особенно единоличники их не выполняли [213]. Посевной материал не обрабатывался формалином для предупреждения головни, как предписывалось Наркомземом. Кроме того часто не хаватало формалина, не могли его подвезти, не хотели травиться и тд. [214].

Роль человеческого фактора нельзя преуменьшать. В 1950-х годах в США поздний сбор урожая и плохое его сохранение вызвали потери зерна до 10% от урожая [215].

Как видим, Столыпин не зря распространял знания среди крестьян и внедрял агронауку на селе и посылал дипломированных специалистов и землеустроителей [216]. После Гражданской войны число спецалистов сельского хозяйства резко уменьшилось. Многие из них были невостребованы единоличниками, которым теперь жилось чуть легче и которые не хотели напрягаться, поскольку тягостность крестьянского труда была очень высока.

Итак, нарушение технологии полевых работ - еще один фактор в пользу неурожая 1932 года.

РОЛЬ ЗАСУХИ 1929 И 1931 ГОДА

Неурожай 1928-1929 года был одной из главных причин зернового кризиса 1932-1933 года, так как резко уменьшил поступление зерна в госрезервы [217].

В 1931 году есть свидетельства о засухе в основном в областях, подверженных засухе. В Среднем Поволжье засуха оставила власти почти без хлеба для распределения среди горожан. Нередко местные власти выгребали у крестьян в счет заготовок даже семенное зерно. Засуха 1931 года оказала существенное влияние на развитие засухи 1932 года. Влияние засухи 1931 года на урожай 1932 года было резко усилено увеличением плана заготовок хлеба в 1931 году. Политбюро было вынуждено это сделать, так как 1930 год был годом полного кризиса в промышленности, финансах и торговле.

Правительство, тем не менее отреагировало на засуху 1931 года, проведя в октябре 1931 года конференцию, посвященную засухе. Присутствовали специалисты сельского хозяйства и даже предсовнаркома Молотов. Правительство решило начать систематические метеорогические наблюдения и ирригационные работы в Поволжье и д ряде других областей, подверженных засухам. Однако решения зачастую не выполнялись. Например, в Западной Сибири метеобюро просуществовало после этого только один год.

Итак, хроническое персистирование зернового кризиса тоже способствовало возникновению неурожая 1932 года.

КОМБИНАЦИЯ ФАКТОРОВ

Если мы посмотрим на факторы, перечисленные выше и сыгравшие свою роль в возникновении неурожая 1932 года, то увидим, что ни один из них не стал решающим. Однако если каждый из них вносил свои 5% в снижение количества выращенного и собранного зерна, то уже сочетание 6 таких факторов могло привести к уменьшению урожая на 34%, что и наблюдалось в 1932 году (50,1 млн. т меньше 69,9 млн. т на почти 30%). Поэтому в последнее время и российские и зарубежные учёные все больше сходятся во мнении, что голод 1932-1933 годов был вызван совокупностью факторов. Эта версия наиболее последовательно отстаивается М. Таугером. По его мнению, к такому низкому урожаю, за которым последовал голод, привели сочетание следующих факторов: нарушение правил агротехники: экстенсивное использование паров привело к истощению почвы и повышению заболеваемости растений; сокращение числа тягловых животных (лошадей, быков) из-за недостатка кормового зерна влекло за собой задержки выполнения основных сельскохозяйственных операций (вспашка, сев, уборка), в результате которых терялось значительное количество урожая; неблагоприятные погодные условия (засуха). М. Таугер пишет, что нельзя все причины низкого урожая сводить к засухе, например, среди причин голода 1920-1923 года фигурируют не только засуха, но и поражение саранчой, грызунами и болезнями растений. Он указывает, что сущеествует мнение, что если нет засухи, то должен быть хороший урожай, но это совершенно неверно [218].

М. Таугер не определил конкретно, чем был вызван низкий урожай 1932 г. - засухой, болезнями растений, нарушением агротехнических правил. Но он поставил в один ряд с субъективными причинами - заготовительной политикой и сознательным геноцидом против украинцев или немцев - объективное обстоятельство, повлекшее за собой массовый голод - низкий урожай (см. ниже).

Советская агрономическая литература и архивные источники также указывают на то, что в 1932 году хлеба в СССР страдали от комбинации необычно сильных повреждающих факторов, вызванных заражениями растений болезнями, поражением хлебов насекомыми и грызунами [219]."

С. Миронин


Об отсутствии каких-либо свидетельств многомиллионной гибели населения в те годы говорит наиболее авторитетный исследователь того периода – Земсков , которого никак нельзя заподозрить в симпатиях к Сталину и коммунистам. Он однозначно утверждает, что от голода погибло несколько сотен тысяч человек. Немало! Но, для Царской России — это было обычным делом, а после этого провала Советская Власть навсегда решила проблему голода, извечного бича России (если не брать последствия Гражданской и Отечественной войн, к которым общественный строй имел небольшое отношение).

[Александр Голдаев]

Об отсутствии каких-либо свидетельств многомиллионной гибели населения в те годы говорит наиболее авторитетный исследователь того периода – Земсков , которого никак нельзя заподозрить в симпатиях к Сталину и коммунистам. Он однозначно утверждает, что от голода погибло несколько сотен тысяч человек. Немало! Но, для Царской России — это было обычным делом, а после этого провала Советская Власть навсегда решила проблему голода, извечного бича России (если не брать последствия Гражданской и Отечественной войн, к которым общественный строй имел небольшое отношение). [/quote]

Врет твой Земсков. От голода в те годы по подсчетам даже умеренно красного(то есть не потерявшего здравого смысла и совести) историка Вадима Кожинова погибло около 8 млн человек. Он и подсчеты производит и ссылается на других исследователей. Он же в своих последних работах опровергает и многое из вашего либерально-коммунистического вранья о старой России. Он вообще пишет, что Россия вляпалась в революцию не от отсталости, а от слишком быстрого развития и обосновывает это, при том что сам является сторонником социалистического выбора, правда не в том виде, конечно, как ты. Я не буду, как это делаешь ты, помещать здесь огромные куски из его книг, если есть желание разобраться в вопросе - сам найдешь. Что же касается голода, то Вадим Кожинов просто пытается доказать, что ответственность за это несет не Сталин, а другие коммунисты, ничуть не оспаривая этого бесспорного факта.
А свидетельства - да на любом казачьем сайте найдешь, хотя там тебя сразу после первых фраз забанят.
И не ври, что соввласть решила после этого проблему голода, в колхозах как до, так и после во времена Сталина колхозники жили только за счет своего подсобного хозяйства, которые облагались нещадно налогами и времени у них было совсем немного чтобы работать на этих участках, ибо в году надо было отработать более 200 трудодней. Естественно, за бесплатно. А тех кто их не отрабатывал, ссылали уже туда, откуда они как правило не возвращались.
Уж если врать, так надо знать меру. Совсем уже надо обнаглеть, чтобы говорить "об отсутствии каких-либо(!!!) свидетельств). Что, не искал письма Сталину голодающих? И о "черных досках" конечно не прочел? Тогда конечно, свидетельств не будет, если ты их не хочешь видеть. Но это совсем не значит, что их нет. Их - тьма, несмотря на то, что многие ушли в могилу и Советами все это скрывалось, в отличие от царских времен. И информацию об этом было получить гораздо труднее. Однако все тайное становится явным.

[Андрей Викторович]

От голода в те годы по подсчетам даже умеренно красного(то есть не потерявшего здравого смысла и совести) историка Вадима Кожинова погибло 8-10 млн человек.

ссылочку можно?

[Андрей Викторович]

Я не буду, как это делаешь ты, помещать здесь огромные куски из его книг, если есть желание разобраться в вопросе - сам найдешь.

Я читал его книгу "Черносотенцы и революция". Из данной книги:


Что же в действительности произошло в 1917 году?
На этот вопрос за восемьдесят лет были даны самые различные, даже прямо противоположные ответы, и сегодня они более или менее знакомы внимательным читателям. Но остается почти не известной либо преподносится в крайне искаженном виде точка зрения “черносотенцев”, их ответ на этот нелегкий вопрос.

Выше не раз было показано, что “черносотенцы”, не ослепленные иллюзорной идеей прогресса, задолго до 1917 года ясно предвидели действительные плоды победы Революции, далеко превосходя в этом отношении каких-либо иных идеологов (так, член Главного совета Союза русского народа П. Ф. Булацель провидчески — хотя и тщетно — взывал в 1916 году к либералам: “Вы готовите могилу себе и миллионам ни в чем не повинных граждан”). Естественно предположить, что и непосредственно в 1917-м и последующих годах “ черносотенцы” глубже и яснее, чем кто-либо, понимали происходящее, и потому их суждения имеют первостепенное значение.

Начать уместно с того, что сегодня явно господствует мнение о большевистском перевороте 25 октября (7 ноября) 1917 года как о роковом акте уничтожения Русского государства, который, в свою очередь, привел к многообразным тяжелейшим последствиям, начиная с распада страны. Но это заведомая неправда, хотя о ней вещали и вещают многие влиятельные идеологи. Гибель Русского государства стала необратимым фактом уже 2(15) марта 1917 года, когда был опубликован так называемый “приказ № 1”
(ВАДИМ КОЖИНОВ)

[Андрей Викторович]

Вадим Кожинов
Россия. Век XX-й (1901-1939).


Введение. О возможной точке зрения на Российскую революцию
История России в нашем столетии являет собой прежде всего историю Революции. Я пишу это слово с заглавной буквы (так, между прочим, писал его полтора столетия назад в своих историософских стихотворениях и статьях Ф.И.Тютчев, хотя он имел в виду, понятно, европейскую — прежде всего французскую — Революцию, развертывавшуюся с 1780-х по 1870-е годы), ибо речь идет не о каких-либо, пусть значительнейших, но все же отдельных революционных событиях, свершившихся в 1905,1917,1929 и т.п. годах, а о многосторонней, но в конечном счете целостной исторической динамике, определившей путь России с самого начала нашего века и до сего дня.

Два года назад исполнилось 80 лет со времени "пика" Революции — Февральского и Октябрьского переворотов 1917 года; срок немалый, но едва ли есть основания утверждать, что историки выработали действительно объективное, беспристрастное понимание хода событий. И, конечно, мое сочинение — это именно и только опыт исследования, но, надеюсь, в той или иной степени пролагающий путь к пониманию нашей истории XX века.

Революция предстает как результат действий различных и даже, казалось бы, совершенно несовместимых социально-политических сил, ставивших перед собой свои, особенные цели. Общим для этих сил было отвержение российского социально-политического устройства, что выражалось в едином для них лозунге "Свобода! Освобождение!", имевшем в виду ликвидацию исторически сложившихся "ограничений" в сфере экономики, права, политики, идеологии.

Характерно, что явившиеся на политическую сцену на рубеже XIX—XX вв. группы предшественников и большевистской, и вроде бы крайне далекой от нее конституционно-демократической (кадетской) партий с самого начала поставили этот лозунг во главу угла, назвав себя "Союзом борьбы за освобождение рабочего класса" (его возглавил будущий вождь большевиков В.И.Ленин) и "Союзом Освобождения" (его глава И.И.Петрункевич впоследствии стал председателем ЦК кадетской партии).

Сегодня большевики и кадеты кажутся абсолютно чуждыми друг другу, но вспомним, что видный политический деятель того времени П.Б.Струве сначала тесно сотрудничал с В.И.Лениным и дже составлял Манифест Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП; в ее рамках в 1903 году сформировался большевизм), а в 1905 году стал одним из лидеров кадетской партии.

Или другой менее известный — факт: С.М.Киров (Костриков), вначале связанный с РСДРП, в 1909 году на долгое время оказался в русле кадетской партии, став даже ведущим сотрудником северо-кавказской кадетской газеты "Терек", и лишь накануне Октябрьского переворота "вернулся" в РСДРП(б), а впоследствии был одним из главных ее "вождей" (см. об этом, например: Хлевнюк О.В. Политбюро. Механизм политической власти в 1930-е годы.—М., 1996, с. 120—121).

Вообще необходимо осознать, что почти все политические течения начала XX века были, если выразиться попросту, "за Революцию", и переход Кирова из РСДРП к кадетам вовсе не означал отказа от революционных устремлений. Мне, вероятно, напомнят, что большевики обличали кадетов как "контрреволюционеров". Но ведь и кадеты, в свою очередь, клеймили "контрреволюционерами" самих большевиков. И эти взаимные обвинения вполне закономерны и понятны: дело здесь прежде всего в том, что каждая из партий претендовала на главенство в Революции и, далее, в долженствующем создаться после ее победы новом социально-политическом устройстве.

Очень показательно в этом смысле "противоречие", содержащееся в новейшем (3-м) издании "Большой советской энциклопедии". В статье о кадетах (ее авторы s историки А.Я.Аврех и Н.Ф.Славин) эта партия вместе с ее предшественником, "Союзом Освобождения", квалифицирована как "партия контрреволюционной либерально-монархической буржуазии" (т. 11, с. 389), однако в статье той же самой БСЭ "Союз Освобождения", составленной известным специалистом в этой области историографии, К.Ф.Шацил-ло, читаем: "Большевики во главе с В.И.Лениным выступали против попыток "Союза Освобождения" захватить руководство революционно-освободительным движением и одновременно боролись за высвобождение из-под влияния либералов радикального крыла "Союза Освобождения"..."(т,24, с. 272).

Если бы кадеты действительно были контрреволюционной партией, едва ли вообще мог встать вопрос об их "руководстве революционно-освободительным движением", и едва ли в этой партии имелось бы "радикальное (то есть особо "левое") крыло".

Тем не менее в сочинениях советских историков кадеты, как правило, предстают в качестве "контрреволюционной" силы, а "антисоветские" (эмигрантские, зарубежные и в настоящее время многие "бывшие советские" или "постсоветские") историки нередко усматривают "контрреволюционность", напротив, в большевиках, которые, захватив власть, не дали "освободить" Россию, к чему, мол, стремились кадеты (а также эсеры, меньшевики и т.д.).

Как уже сказано, взаимные обвинения из уст кадетских и большевистских деятелей были естественным порождением политического соперничества. Однако совершенно иной характер имеют подобные обвинения, когда они появляются в позднейших сочинениях историков: эти обвинения означают, что историк по сути дела отказывается от беспристрастного анализа, который вроде бы призвана осуществлять историография, и рассматривает ход Революции как бы глазами одной из участвовавших в ней партий.

Сегодня всем ясно, что советская историография, изучавшая Революцию всецело с "точки зрения" большевиков, никак не могла быть действительно объективной (достаточно сказать, что роль большевиков в событиях 1903—1916 годов крайне преувеличивалась; на самом деле они обрели первостепенное значение только летом 1917 года). Но нынешние сочинения историков, фактически избирающих "точкой отсчета" для взгляда на Революцию кадетов либо, скажем, эсеров, в сущности еще более далеки от объективного понимания хода истории, s более потому, что кадеты и эсеры потерпели поражение, и смотреть на ход Революции их глазами едва ли плодотворное дело.

Необходимо четко осознать принципиальное различие между задачами, встающими перед нами в отношении современности, настоящего, сегодняшней ситуации в политике, экономике и т.д., и, с другой стороны, теми целями, которые встают при нашем обращении к более или менее отдаленному прошлому, к тому, что уже стало историей.

Когда мы имеем дело с современностью, у нас есть возможность (разумеется, именно и только возможность, далеко не всегда осуществляемая) оказать реальное воздействие на ход событий, конечный результат которых пока неизвестен и может оказаться различным. Поэтому, в частности, вполне понятны и уместны наша поддержка той или иной политической силы, представляющейся нам наиболее "позитивной" и способной победить в развертывающейся сегодня борьбе, а также наше стремление воспринимать действительность с точки зрения этой силы. Однако в прошлом (что вполне понятно) уже ничего нельзя изменить, результат развертывавшейся в нем борьбы известен, и любая попытка ставить вопрос о том, что результат-де мог быть иным, в конечном счете вредит пониманию реального хода истории: мы неизбежно начинаем размышлять не столько о том, что совершилось, сколько о том, что, по нашему мнению, могло совершиться, и "возможность" в той или иной мере заслоняет от нас историческую действительность. Это, к сожалению, типично для нынешних сочинений о Революции.

Вместе с тем нельзя не видеть, что пока еще крайне трудно, пожалуй, даже вообще невозможно изучать ход Революции, полностью отрешившись от нашего отношения к действовавшим с начала XX века политическим силам. В более или менее отдаленном будущем, когда уместно будет сказать словами поэта, что "страсти улеглись", подлинная объективность станет, очевидно, достижимой целью. Но сегодня, в наши дни, когда на политической сцене появляются течения, открыто провозглашающие себя "продолжателями" дела тех или иных возникших в начале века партий (от радикально социалистических до принципиально "капиталистических"), требования смотреть на Революцию с совершенно "нейтральной" точки зрения являются заведомо утопичными.

Проблему, встающую сегодня перед историками Революции, можно и важно осмыслить именно в плане соотношения прошлого, настоящего и будущего. Ясно, что любое исследование истории _ это взгляд из будущего в прошлое, а исследование настоящего, современности (то есть предпринятое непосредственно в период развертывания исследуемых событий) едва ли способно стать полноценным явлением исторической науки; оно представляет собой, скорее, явление политической публицистики, цель которой заключается не столько в том, чтобы беспристрастно познать ход событий, сколько в том, чтобы воздействовать на этот ход, стремиться направить его по наиболее "позитивному" (с точки зрения автора того или иного публицистического сочинения) пути. Это, конечно, не значит, что публицистика вообще не может нести в себе объективного понимания хода нынешних событий, но все же главная цель исследования современных событий (конечный итог, "плод" которых еще, так сказать, не созрел) естественно и неизбежно раскрывается как стремление способствовать тому или иному вероятному итогу.

Тот очевидный факт, что сегодня так или иначе продолжается политическая и идеологическая борьба, начавшаяся на рубеже XIX—XX веков (например, если выразиться наиболее кратко и просто, борьба между "капитализмом" и "социализмом"), побуждает придти к существенному выводу: история России XX века (в отличие от истории XIX-гo и предшествующих веков) еще не стала для нас в истинном смысле слова прошлым, мы еще в сущности не можем смотреть на нее из действительного будущего —то есть из иной, "новой" исторической эпохи, наступающей тогда, когда итоги предыдущей так или иначе подведены, и о них в самом деле можно судить беспристрастно.

Вместе с тем было бы, конечно, нелепо "отложить" на какое-то время изучение этой истории, а, кроме того, даже наиболее политизированное (скажем, догматически советское или заостренно антисоветское) исследование хода Революции все же способно выяснить нечто существенное — пусть и с определенными ограничениями и искажениями. Наконец, нельзя упускать из виду, что у современных историков, которые не отдалены от событий многими десятилетиями и тем более веками, есть и несомненные преимущества перед теми, кто будут изучать Революцию в условиях совсем иной, грядущей эпохи с ее особенными проблемами и настроениями (хотя, конечно, наши потомки обретут, надо думать, такую объективность взгляда на итоги Революции, которая нам недоступна).

И, рассуждая о непреодолимой "тенденциозности" нынешних сочинений об еще не ставшей "прошлым" Революции, я отнюдь не перечеркиваю усилия историков, основывающихся на той или иной "точке зрения" ("большевистской", "кадетской" и т.п.); в конце концов эти усилия в своей совокупности способны дать многостороннюю картину. Я только предлагаю подойти к делу более ответственно и, прежде всего, более осознанно, чем это обычно имеет место. Если вдуматься, главные "недостатки" тех сочинений об истории XX века, которые основываются на "точке зрения" какой-либо из политических сил (большевиков, кадетов и т.д.) проистекают не столько из самой этой — по сути дела в настоящее время неизбежной — "политизированности", сколько из того факта, что она или не выявлена, или даже вообще не осознана авторами этих сочинений, преподносимых в качестве будто бы вполне "объективных". Открытое признание о сделанном автором такого сочинения выборе "точки зрения" дало бы существенную корректировку его анализа и его выводов. В моем сочинении "точка зрения" или, вернее будет сказать, "точка отсчета" избрана вполне сознательно, и я говорю о ней с полной откровенностью: это крайне "консервативные" политические движения начала века, которые обычно называют "черносотенными".

Этот выбор вроде бы означает, что я оказываюсь в точно таком же положении, как и историки, которые сегодня избирают "точкой отсчета" большевиков, кадетов, эсеров и т.д. Ведь в настоящее время действуют если и не в полном — практическом — смысле слова политические, то, по крайней мере, идеологические силы, прямо и непосредственно считающиеся (и даже сами считающие себя) наследниками "черносотенцев" начала века. И, следовательно, мое сочинение будет являть собой не столько исследование истории, сколько выдвижение "черносотенства" в качестве программы для современной, сегодняшней борьбы в сфере идеологии и, в конечном счете, политики.

Однако мое сочинение, надеюсь, убедит каждого читателя в том, что программа "черносотенцев" не может "победить" — как не могла она победить уже и в начале нашего века... Впрочем, и здесь, в предисловии, уместно и должно сказать об этом хотя бы вкратце.

"Черносотенцы" начала века исходили из того, что преобладающее большинство населения России нерушимо исповедует христианско-православные, монархически-самодержавные и народно-национальные убеждения, которые составляют самую основу сознания и бытия этого большинства. Однако ход истории со всей несомненностью показал, что такое представление было иллюзорным. Ныне же, в конце века, лишь не желающие оглянуться вокруг, замкнувшиеся в мире чисто умозрительных построений люди могут надеяться на победу "черносотенных" идей (о политиканах, только делающих вид, что они верят в соответствующий дух современного народа, говорить в данном случае незачем). И я избираю "черносотенцев" в качестве точки отсчета для взгляда на истерию России XX века отнюдь не потому, что вижу в их идеологии вероятную программу грядущего пути России. События последнего времени (в частности, результаты различных избирательных кампаний) показали, что политические силы, которые в той или иной мере являются "наследниками" большевиков, или кадетов, или эсеров, могли получать более или менее широкую поддержку населения страны. Однако нынешние православно-монархические течения, так или иначе, но действительно "продолжающие" линию "черносотенцев" начала века, явно не имеют такой поддержки и не способны повести за собой значительные слои народа. Едва ли можно назвать хотя бы одного современного политического деятеля, который, открыто выдвинув последовательную православно-монархическую программу, победил на каких-либо выборах.

Говоря об этом, я, понятно, отнюдь не имею в виду патриотические устремления вообще, которые в той или иной ситуации были присущи и "советской" эпохе. Идеология "черносотенства" всецело основывалась на безусловной, так сказать, врожденной православной Вере, еще сохранявшейся к началу XX века в душах миллионов русских людей; подлинный монархизм и немыслим без Веры, ибо монарх должен представать как "помазанник Божий", находящийся на троне по Высшей (а не человеческой) воле.

Здесь уместно и важно сделать отступление общего характера. Современные русские люди, полагающие, что можно возродить в душе народа, — или хотя бы весомой его части — то зиждившееся на православной Вере национальное сознание, которое было реальностью еще в прошлом веке, не принимают во внимание своего рода переворот в самом "строении", "структуре" человеческих душ, совершившийся за последние десятилетия.

Утрату людьми убежденной, как бы врожденной Веры обычно истолковывают только как последствие запретов и борьбы с Христианством в советское время. Между тем история мира дает немало доказательств тому, что жестокие гонения на христиан нередко вели к противоположному результату — к укреплению и росту Веры;

есть подобные примеры и в советские времена. И характерно, что очень многие люди, родившиеся накануне или в первые годы после Революции и под воздействием жестоких гонений и антирелигиозной пропаганды вроде бы совсем отошедшие от Церкви, в пожилом возрасте стали возвращаться в нее; это даже дало серьезные основания говорить (главным образом в так называемом Самзидате) о "православном возрождении" конца 1960—1970-х годов.

Однако с теми, кто начали жизнь, скажем, в 1950-х годах и, тем более, позднее, дело обстоит по-иному, Правда, в наши дни, когда все запреты с религии и Церкви сняты, многие из этих людей посещают храмы. Но нередко это, увы, диктуется, — прощу извинить за резкость, — модным поветрием, а не духовным прозрением.

Я отнюдь не хочу сказать, что среди сегодняшних посетителей Церкви вообще нет подлинно религиозных людей; речь лишь о том, что они все же составляют меньшинство и, пожалуй, не очень значительное...

И причина утраты глубокой подлинной Веры заключается не столько в воздействии официального атеизма и всякого рода запретов, имевших место до последнего десятилетия (что затрудняло или вообще исключало посещение храмов), сколько в кардинальном изменении самой "структуры" человеческого сознания в условиях современной цивилизации.

Еще сравнительно недавно для абсолютного большинства людей их сознание и их деятельная жизнь были чем-то нераздельным, и верующий человек участвовал в религиозных обрядах в храме или в собственном доме, не задумываясь о самой своей Вере, не подвергая ее какому-либо "анализу". Он в сущности вообще не мог воспринять свое религиозное сознание как "объект", который можно осмыслять и оценивать.

Но в новейшее время совершается широчайшее и стремительное распространение различного рода предметных форм "информации", которые существуют "отдельно" от людей и их непосредственной жизнедеятельности. Если еще сравнительно недавно человеческое сознание было всецело или хотя бы главным образом порождением самой жизни, формировалось как прямое и непосредственное "отражение" реального быта, труда, религиозного обряда, путешествия и т.д., то теперь оно во все возрастающей степени основывается на том, что явлено в каком-либо "тексте", на различного рода "экранах" и т.п. Могут возразить, что книга и даже газета — "изобретение" давних времен; однако только в XX веке они становятся привычной реальностью для большинства, в пределе — для всех людей. Ранее постоянное чтение было уделом немногих даже из среды владеющих грамотой людей (и, кстати сказать, религиозные сомнения в те давние времена были характерны почти исключительно для "книгочеев").

Человек, обретающий преобладающую или хотя бы очень значительную часть "информации" о мире из "специально" созданных для этой цели "объектов" — текстов, изображений, кино- и телеэкранов и т.п. — тем самым обретает возможность и, более того, привычку — как бы необходимость — воспринимать в качестве объекта свое сознание вообще — в том числе религиозное сознание, которое ранее было неотделимой стороной самого существования человека, — подобной, например, дыханию.

А превращение своего собственного религиозного сознания в объект неизбежно ведет к "критическому" отношению к нему (под "критикой" здесь подразумевается не "негативизм", а, так сказать, аналитизм).

В свое время человек малым ребенком входил вместе со своей семьей и соседями в храм, вбирал в себя религиозность как органическую часть, как одну из сторон общего и своего собственного бытия, и ему даже не могло придти в голову "отделить" от цельности бытия свое субъективное переживание религии и анализировать это переживание.

Ныне же такое "отделение" в той или иной мере неизбежно, что обусловлено, как уже говорилось, не большей, в сравнении с отцами и дедами, "образованностью" (именно этим нередко пытаются объяснять утрату религиозности), а существенным изменением самого строения душ, для которых собственное сознание становится объектом осмысления и оценки. А осмысление и оценка основ религиозного сознания — это поистине труднейшая и сложнейшая задача, плодотворное решение которой под силу только богато одаренным или исключительно высокоразвитым людям.

И сегодня подлинная Вера присуща, надо думать, либо людям особенного духовного склада и своеобразной судьбы, сумевшим сохранить в себе изначальную, первородную религиозность, не поддавшуюся "критике" со стороны "отделившегося" сознания, — либо людям наивысшей культуры, которые, пройдя неизбежную стадию "критики", обрели вполне осознанную Веру, — ту, каковая явлена в глубоких размышлениях классиков богословия.

Я близко знал такого человека — всемирно известного ныне Михаила Михайловича Бахтина, который, кстати сказать, утверждал, что любой подлинно великий разум —религиозен, ибо нельзя достичь безусловного величия без Веры в Бога, дающей истинную свободу мысли; поскольку люди вообще не могут жить без какой-либо веры (пусть хотя бы веры в правду безверия), отсутствие Веры в Бога, воплощающего в Себе безграничность, с необходимостью означает идолопоклонство, то есть веру в нечто ограниченное (например, гуманизм, обожествляющий человека, социальный идеал, обожествляющий определенную организацию общества, и т.п.).

Это, конечно, отнюдь не значит, что подлинная Вера доступна только людям великого разума; речь идет в данном случае о глубоко осознанной Вере, но Вера, впитанная, как говорится, с молоком матери и нерушимо пронесенная через все испытания, являет собой безусловную ценность и свидетельствует об особенной духовной одаренности ее носителя. Другой вопрос — что люди, наделенные таким даром, едва ли составляют значительную часть населения страны, хотя их, очевидно, намного больше, чем людей, обладающих высшим разумом, дающим возможность всецело осознанно обрести Веру.

Основная же масса нынешних людей, так или иначе обращающихся к Православию, оказывается на своего рода безвыходном распутье: они уже привыкли к критическому "анализу" своего сознания, но для решения на высшем уровне вопроса о бытии Бога и, тем более, о бессмертии их собственных душ, у них нет ни особенного дара, ни высшей развитости разума...

Исходя из этого, едва ли можно полагать, что Православие и все неразрывно с ним связанное — в том числе идея истинной монархии— способно возродиться и стать основной опорой бытия страны... Утверждая это, я имею в виду современное положение вещей; нельзя исключить, что в более или менее отдаленном будущем положение в силу каких-либо исторических сдвигов и событий преобразуется. Но сегодня тот духовный фундамент, на который стремилось опереться "черносотенство", менее — и даже гораздо менее — "надежен", чем в начале нашего века...

Повторю еще раз: я обращаюсь к "черносотенству" начала века вовсе не потому, что усматриваю в нем некий прообраз нашего будущего пути (по крайней мере — предвидимого сегодня будущего). Как раз напротив! "Черносотенство" в данном случае нужно и важно в качестве воплощения не будущего, а прошлого.

Как уже сказано, мы еще по сути дела не можем смотреть на Революцию из будущего; она в той или иной степени остается не преодоленным настоящим, которое властно порождает стремление не столько познавать, сколько действовать — хотя бы действовать словом — и создавать скорее "программы", чем исследования хода истории. Но если пока еще крайне труден или вообще немыслим взгляд на Революцию из беспристрастного будущего, есть основания попытаться взглянуть на нее из предшествовавшего ей прошлого, которое как раз и являли собой на политической сцене начала века "черносотенцы". Могут возразить, что воплощением прошлого была прежде всего сама тогдашняя власть — царь и его правительство. Но это едва ли сколько-нибудь верно; понимание российской власти начала века как всецело "реакционного" явления было первоначально внедрено в умы (и в сущности остается в них и сегодня) боровшимися с ней силами — от кадетов до большевиков. Одна уже фигура председателя Совета министров П.А.Столыпина, игравшего первостепенную роль в 1906—1911 годах, опровергает подобное понимание, ибо "прогрессизм" явно преобладал в этом правителе над "консерватизмом". Так, осуществленные тогда кардинальные изменения в судьбе миллионов крестьян превосходят по своей значительности все, что предпринимали до февраля 1917 года другие "прогрессивные" силы.

И вполне закономерно, что "черносотенцы", которые поначалу поддерживали политику Столыпина, решительно боровшегося с бунтами и террором 1906—1907 годов, позднее резко и даже очень резко выступали против его реформаторской деятельности, ибо смотрели на современность всецело с точки зрения прошлого России.

Я отдаю себе отчет в том, что предложение смотреть на Революцию "из прошлого" может быть воспринято как сомнительный или по меньшей мере парадоксальный "метод". Но подчеркну еще раз, что по отношению к XX веку естественный для историка взгляд на прошлое из будущего вряд ли осуществим в наше время, и историография, так сказать, обречена смотреть на Революцию ее глазами (вернее, глазами той или иной действовавшей в ней политической силы). А обращение к прошлому, к принципиально "реакционной" политической силе дает — при всех вероятных оговорках — возможность увидеть Революцию "сторонним", то есть в какой-то мере объективным взглядом (между тем глазами большевиков, кадетов и т.п. мы неизбежно смотрим на Революцию не извне, а изнутри).

И если даже эта постановка вопроса воспринимается с полнейшей недоверчивостью, дальнейшее изложение, надеюсь, в той или иной степени убедит моих читателей в оправданности (пусть хотя бы частичной, относительной) предлагаемого "метода" исследования хода Революции.

И еще одно соображение. Уже было отмечено, что взгляд на Революцию с точки зрения кадетов или эсеров малопродуктивен, ибо эти партии потерпели сокрушительное поражение — и, значит, оказались недальновидными, не понимали или хотя бы плохо понимали, куда ведут события — в том числе события, вызванные их собственными действиями. Но ведь и "черносотенцев" — скажут мне — постиг полный крах, — притом даже раньше, чем тех же кадетов; они фактически сошли с политической сцены уже во время Февральского переворота 1917 года, и (выразительный факт!) один из их известнейших предводителей, В.М.Пуришкевич, летом этого года объявил о своем присоединении к кадетам!

Однако в идеологии "черносотенцев" имелся, как будет показано, существеннейший момент: они, в отличие от кадетов, эсеров и т.д., рано (не позднее 1910 года) и достаточно ясно осознали неизбежность своего поражения (я имею в виду, конечно, не всех участников "черносотенного" движения, а его основных идеологов). И это осознание дало им немалые преимущества перед "слепо" рвавшимися к победе кадетами, эсерами и т.д.; они гораздо лучше других политических сил понимали, к чему ведет Революция.



--------------------------------------------------------------------------------

[Андрей Викторович]

И эту книгу Кожиновая я тоже читал, поэтому давайте без этого выскомерно-поучительного тона, о том, что следовало бы мне почитать. И я не вру, а высказываю свою точку зрения и привожу свои источники.

[Александр Голдаев]

Впрочем, вот цитата из Кожинова:

"Мне могут возразить, что множество смертей в первое послереволюционное пятилетие объясняется жестокой засухой 1921 года, вызвавшей массовый голод. То есть миллионы людей погибли из-за стихийного природного бедствия, а не из-за Революции. Однако тридцатью годами ранее, в 1891 году, засуха была еще более широкомасштабной: неурожай охватил тогда территорию России с населением в 30 млн. (в 1921 -м — 25 млн.) человек. И тем не менее, благодаря мерам, предпринятым и государством и обществом, голодных смертей в прямом, точном смысле этого слова в 1891— 1892 годах, в сущности, не было; от недостаточного питания умирали лишь больные и слабые. Между тем в 1921—1922 годах миллионы стали жертвами тотального голода."

[Александр Голдаев]

И эту книгу Кожиновая я тоже читал, поэтому давайте без этого выскомерно-поучительного тона, о том, что следовало бы мне почитать. И я не вру, а высказываю свою точку зрения и привожу свои источники.

Что ж, точка зрения так точка зрения. Статья В.В. Кожинова, посвященная подсчетам людских потерь России после революции была опубликована в журнале "Наш современник" или "Москва", сейчас точно не помню, постараюсь найти. В Интернете статьи не видал, но в других работах мелькают схожие цифры. Там он касается и вопросов методологии подсчета потерь и приводит свои цифры: потери во время Революции - около 20 млн, в начале 30-х - около 8 млн, а в 37-38 годах - что-то около 600 тысяч кажется. Это было написано чтобы опрвергнуть миф о 37 годе, как годе наибольших людских потерь(когда в основном на самом деле коммунисты друг друга расстреливали").

[Андрей Викторович]

Между тем в 1921—1922 годах миллионы стали жертвами тотального голода.

Ну и? Что вы хотели этим сказать? При царе государственные структуры работали в режиме мирного времени, а после гражданской войны совесткая власть только начала создавать свои государственный структуры, если бы победили "белые", то они тоже столкунулись бы с таким же голодом.

[Андрей Викторович]

потери во время Революции - около 20 млн,

Корче нет у вас никаких данных, а вот, что писал Кожинов в книге “Черносотенцы” и Революция:


Чтобы со всей очевидностью понять относительную “незначительность” войны между Белой и Красной армиями в общей картине того времени, достаточно обратиться к цифрам человеческих потерь в этой войне. Благодаря недавнему рассекречиванию архивных материалов выяснено, что в 1918-1922 годах так или иначе погибли 939755 красноармейцев и командиров [ 176 ]. Что касается Белой армии, о ее потерях есть только ориентировочные суждения; согласно одним из них, количество погибших было примерно то же, что и в Красной, согласно другим — значительно меньшее.

Допустим, что в общей сложности обе армии потеряли все же около 2 миллионов человек. Но в целом человеческие жертвы — даже не считая умерших в условиях всеобщей разрухи малых детей [ 177 ] — составили за 1918-1922 год примерно 20 миллионов человек, — то есть на целый порядок больше! Ведь из тех 147,6 миллиона человек, которые жили на территории будущего СССР (в границах до 1939 года) в 1917 году, за следующие десять лет умерли — согласно вполне достоверным данным переписи 1926 года — 37,5 миллиона человек, то есть каждый четвертый (точно — 25,5%)! Для осознания всей громадности людских потерь тех лет следует вдуматься в следующее сопоставление. В 1926 году, как и в 1917-м, в стране жили именно 147 млн. человек (это совпадение дает особенную наглядность), и за следующие десять лет (то есть в 1927-1936 годах), несмотря на тяжелейшие потери в период коллективизации (4 с лишним миллиона людей из числа родившихся до 1927 года), из этих 147 млн. умерли 21,7 млн. человек — то есть почти на 16 миллионов (!) меньше, чем за предыдущие десять лет, в 1917-1926 годах (все это рассматривается мною в специальной статье). [ 178 ]

Понятно, что из 37,5 миллиона людей, умерших за первое десятилетие после 1917 года (не считая детей до 10 лет), многие у шли из жизни в силу “естественной” смертности; но около 20 миллионов были жертвами Революции (во всем объеме этого явления). Даже по официальной статистике к концу 1922 года в стране было 7 миллионов (!) беспризорных — то есть лишившихся обоих родителей — детей... [ 179 ]

Как уже говорилось, потери Красной и Белой армий вместе взятых не превышают двух миллионов военнослужащих; остальные около 18 миллионов — это так называемое “мирное население”, гибель которого тогда по существу не “учитывалась”. И это с беспощадной очевидностью показывает, что “главное” было не в самом по себе столкновении Белой и Красной армий.


Но прежде чем говорить о наиболее трагической сущности Революции, надо завершить разговор о проблеме двух армий. М. В. Назаров (который — подчеркну еще раз — по-иному понимает некоторые стороны проблемы), говоря о несомненной “ориентации Белой армии на Антанту”, на Великобританию, Францию и США, — ориентации, которая в случае победы белых привела бы к подчинению России иностранным силам, делает следующий вывод: “В немалой степени это обстоятельство... толкнуло к большевикам и ту часть офицеров, которые не стали... служить в Красной армии (как ген. Брусилов; всего добровольно или вынужденно по этому пути пошло не менее 20 процентов офицеров Генштаба)” (цит. соч., с. 218).

Нельзя не отметить, что “20 процентов” — это весьма значительное и даже, если разобраться, очень значительное преуменьшение доли офицеров Генштаба, оказавшихся в Красной армии. Умевший собирать информацию В. В. Шульгин писал — и, как теперь выяснено, справедливо — еще в 1929 году:

“Одних офицеров Генерального штаба чуть ли не половина осталась у большевиков. А сколько там было рядового офицерства, никто не знает, но много”. [ 180 ] М. В. Назаров ссылается на статью эмигранта генерала А. К. Баиова (кстати сказать, его родной брат генерал-лейтенант К. К. Баиов служил в Красной армии!), опубликованную в 1932 году в парижской газете “Часовой”, и трактат превосходного военного историка А. Г. Кавтарадзе, изданный в 1988 году в Москве. Но М. В. Назаров принимает на веру именно цифру А. К. Баиова, который не имел возможности подсчитать количество офицеров в Красной армии. Между тем А. Г. Кавтарадзе по документам установил количество генералов и офицеров Генерального штаба, служивших в Красной армии (преобладающее большинство из них предстает в его книге даже поименно), и выяснилось, что отнюдь не 20, а 33 процента их общего количества оказались в Красной армии. [ 181 ]

Если же говорить об офицерском корпусе вообще, в целом, то в Красной армии служили, по подсчетам А. Г. Кавтарадзе, 70000-75000 человек — то есть примерно 30 процентов общего его состава (меньшая доля, чем из числа генштабистов, — что имело свою многозначительную причину). Однако и эта цифра — “30 процентов”, в сущности, дезориентирует.

Ибо, как доказывает А. Г. Кавтарадзе, еще 30 процентов офицерства в 1917 году оказались вне какой-либо армейской службы вообще (указ. соч., с. 117). А это означает, что в Красной армии служили не 30, а около 43 процентов наличного к 1918 году офицерского состава, в Белой же — 57 процентов (примерно 100000 человек).

Но особенно выразителен тот факт, что из “самой ценной и подготовленной части офицерского корпуса русской армии — корпуса офицеров Генерального штаба” (с. 181) в Красной армии оказались 639 (в том числе 252 генерала) человек, что составляло 46 процентов — то есть в самом деле около половины — продолжавших служить после октября 1917 года офицеров Генштаба; в Белой армии их было примерно 750 человек (цит. соч., с. 196-197). Итак, почти половина лучшей части, элиты российского офицерского корпуса служила в Красной армии!

До последнего времени приведенные цифры никому не были известны: этот исторический факт не хотели признавать ни белые, ни красные (поскольку тем самым выявлялась одна из истинных, но не делающих им чести причин их победы над белыми); однако это все же непреложный факт. Между прочим, его достаточно весомо воссоздавала художественная литература; вспомним хотя бы образ полковника Генштаба Рощина в “Хождении по мукам” А. Н. Толстого. Но этот всецело характерный для эпохи образ воспринимался большинством читателей как некое исключение, как отклонение от “нормы”. Конечно, можно попытаться утверждать, что генералы и офицеры шли в Красную армию по принуждению, или с голодухи, или для последующего перехода к белым (впрочем, из Белой армии в Красную перешло гораздо больше офицеров, чем наоборот). Но когда речь идет о выборе, который сделали десятки тысяч человек, подобные объяснения не представляются достоверными. Дело обстоит, без сомнения, значительно сложнее.

Между прочим, недавно был опубликован подсчет, согласно которому (цитирую) “общее количество кадровых офицеров, участвовавших в гражданской войне в рядах регулярной Красной Армии, более чем в 2 раза превышало число кадровых офицеров, принимавших участие в военных действиях на стороне белых” (“Вопросы истории”, 1993, № 6, с. 189). Но это, очевидно, преувеличение. “Достаточно” и того, что количество офицеров в Белой армии не намного превышало их количество в Красной. Размышляя об этом — могущем показаться парадоксом — историческом факте, следует прежде всего осознать, что служа — нередко на самых высоких и ответственных постах (например, из 100 командиров армий у красных в 1918-1922 годах 82 были “царскими” генералами и офицерами) — в Красной армии, эти офицеры и генералы сами не становились “красными”. А.Г. Кавтарадзе подчеркивает, например, говоря о кадровых офицерах, что “среди них членов партии большевиков насчитывались буквально единицы. Реввоенсовет Республики отмечал в 1919 году, что, “чем выше была командная категория, тем меньшее число коммунистов мы могли для нее найти...” (с. 211).

Все говорит о том, что русские офицеры и генералы, “избиравшие” для себя Красную армию (или по крайней мере большинство из них), делали тем самым выбор из двух зол в пользу зла, представлявшегося им меньшим. Это были люди, которые, надо думать, хорошо знали своих коллег по воинской службе и отчетливо видели, что во главе Белой армии стоят исключительно “дети Февраля”, его нераскаявшиеся до самого конца выдвиженцы.

[Александр Голдаев]

Между тем в 1921—1922 годах миллионы стали жертвами тотального голода.

Ну и? Что вы хотели этим сказать? При царе государственные структуры работали в режиме мирного времени, а после гражданской войны совесткая власть только начала создавать свои государственный структуры, если бы победили "белые", то они тоже столкунулись бы с таким же голодом.

Андрей Викторович, там ведь и дальше написано:

"Факты ясно свидетельствуют, что революционная власть не только не предприняла необходимых мер для спасения людей, но и подавила общественные инициативы в этом направлении. Более того: власть воистину варварски использовала страшный голод в своих интересах, проводя изъятие церковных ценностей якобы ради закупки продовольствия для голодающих. В опубликованном в наше время “строго секретном” предписании Ленина недвусмысленно сказано:

“Именно теперь и только теперь, когда в голодных местностях едят людей... необходимо провести изъятие церковных ценностей... чем мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей... Без этого фонда никакая государственная работа вообще, никакое хозяйственное строительство в частности, и никакое отстаивание своей позиции в Генуе (где проходила тогда международная конференция. — В.К.) в особенности совершенно немыслимы” 30 . Из этого очевидно, что церковные ценности (их денежную стоимость Ленин, надо сказать, сильно преувеличивал) отнюдь не собирались превращать в хлеб для голодающих...

И другой факт из той же истории голода. Как только выявилась надвигающаяся катастрофа, представители старой интеллигенции, не забывшие о борьбе общественности с голодом 1891 года когда в спасении людей активно участвовали, среди других. Толстой и Чехов, создали (29 июня 1921 года) “Всероссийский комитет помощи голодающим”, который, в частности, мог получить весомую поддержку за рубежом. Большую роль в создании и работе Комитета играл А.М.Горький.

Ленин был явно недоволен участием Горького в работе Комитета, и 8 августа 1921 года, в ответ на просьбу писателя о поддержке комитетских инициатив, писал, что-де “ничегошеньки” не может сделать для выполнения его просьбы, и, ссылаясь на болезнь Горького, настоятельно предлагал ему уехать из России: “В Европе в хорошем санатории будете и лечиться и втрое больше дела делать... А у нас ни лечения, ни дела — одна суетня. Зряшная суетня. Уезжайте, вылечитесь. Не упрямьтесь, прошу Вас” 31 ."

И в начале 30-х СССР тоже находился в режиме мирного времени.