Автору этих строк представляется существенным в настоящее время затронуть не только вопрос, как должна будет выглядеть русская монархия после преодоления большевистского лихолетья, но и вопрос, при каких условиях и в какой обстановке возможно возрождение этой традиционной для России формы правления. При всей необходимости задумываться над вопросом, какую форму примет будущая русская монархия, трудно оторваться от сложившейся в современном СССР реальной политической обстановки, при которой возрождение монархии станет возможным. Эта обстановка несомненно отразится и на будущей форме политического строя и вероятно будет определять его в ечение долгого времени. Идеальные картины будущей российской монархии, не привязанные к конкретным сегодняшним условиям, осуществимы лишь как завершение длительного периода внутреннего развития и совершенствования монархии в послебольшевистской России. Конкретные примеры современной исторической действительности (Испания, Греция) показывают, что от воли к созданию современной, просвещенной, прочной и гарантированной от будущих потрясений, изнутри и извне, монархии до ее практического осуществления — подчас дистанция большого размера.
«Демократическое» оклеветание монархии продолжается уже настолько долго — оно началось, как известно, задолго до русской революции и вовсе не с одной только радикально левой стороны, — что даже тот, кто внутренним чутьем, силой традиции или путем рационального размышления пришел к уверенности в необходимости восстановления этой формы правления, не свободен от сомнений. Будь то «новые» советские люди, будь то «бывшие» советские граждане, к которым принадлежит и автор этих строк, или русские «старые» эмигранты и их второе поколение, — как часто приходится слышать: да, конечно, монархия была бы идеалом для России, но… Ведь это же «устарело», ведь «колесо истории нельзя повернуть вспять», ведь мы живем в век демократии, и т.д. и т.п. А ведь и такие настроения в какой-то степени определяют духовную среду, в которой придется возрождаться русской монархии, безотносительно к тому, доживем ли мы до этого возрождения или только наши внуки.
Есть основание считать, что именно в Советской России, когда спадет с глаз повязка наскучившей пропаганды, освободившиеся умы скорее придут к мысли о монархии, чем «просвещенные» европейцы, да и многие из нас, давно уже коротающие свой век в их среде. «Демократия» скомпрометирована в России еще со времен Керенского, примеры западных демократий действуют — по крайней мере в области их внешнеполитических возможностей — только отталкивающе, диктатуры скомпрометированы примерами Сталина и Гитлера. Что же тогда остается? Зная радикальность русского мышления, еще более обостренную опытом коммунистической катастрофы, в ответе сомневаться почти не приходится.
Современный Запад, сколь ни мало он известен советской общественности, дает ей только один урок: в пользу монархии. Достаточно послушать, с каким негодованием говорят о заигрывании западных демократий с коммунистами советские граждане, которым удается выехать из СССР в порядке нынешнего массового исхода. Упредим возможные возражения: автор этих строк искренне поражен, до какой степени именно эти люди, переварившись в советском котле, стали настоящими русскими, насколько им близки и понятны интересы России. Поражает, как мало они понимают своих отцов и дедов, активно участвовавших в русской революции.
Когда подсоветскому населению откроются все источники информации, мыслящие россияне быстро осознают самое, на наш взгляд, важное: вред не только однопартийной системы, которая им достаточно хорошо известна на собственном опыте, но и многопартийной, вред всякой системы политических партий в стране. Им нетрудно будет понять, что запрет партий в Испании и Греции был вызван не ретроградством испанской военщины и не жаждой власти у «черных полковников», а опытом стран, чуть не погибших от вкушения плодов парламентарной демократии, прошедших через кровопролитные гражданские войны и не желающих погибнуть окончательно.
Кто пережил атмосферу почти гражданской войны в выборной кампании на рубеже 70-х годов в западной Германии и разделение этой столь «спокойной» и «упорядоченной» страны на два смертельно враждующих лагеря, граница которых часто проходит внутри одной семьи, тот поневоле должен прийти к заключению, что политические партии осуждают человеческое общество на медленную смерть от политического прогрессивного паралича. В том же направлении действует пример Америки, показывающий, как отказ от рациональной и целеустремленной политики, вынужденный постоянной оглядкой на идейный хаос, развязанный под маской политических «свобод», приводит сверхмощную мировую державу к капитуляции перед кучкой индокитайских бандитов.
Понять это советским людям будет тем легче, поскольку они воспитаны в СССР в недоверии к многопартийной системе по тем же причинам: невозможность создать или сохранить сильное государство в условиях борьбы политических страстей в стране. Упредим и здесь возражения с «демократической» стороны: сильное государство — не синоним ни диктатуры, ни террора, ни унифицированного мышления, и история старой России лучшее тому доказательство. Что же касается того, что, мол, «тоже самое говорят и большевики», то мыслящего человека подобный довод убедить не может. Важно не то, кто говорит, а насколько сказанное справедливо и может быть доказано. А, кроме того, есть очень правильная немецкая поговорка: если двое желают одно и то же, то это еще далеко не одинаково.
Итак, по нашему мнению, после ликвидации большевистского идейного гнета советские люди логикой вещей придут к осознанию следующего: чтобы сохранить сильное государство, нужна сильная власть, а сильная власть несовместима с хаосом многопартийной борьбы. То, что при таких предпосылках монархия является единственной формой правления, могущей обеспечить внутреннее единство народа без политической идеологии, без духовного и физического террора и без унификации мышления, может считаться логическим выводом из знания прошлой и современной истории и из соображений здравого смысла.
Чтобы, опять-таки, поставить все точки над "i", оговоримся заранее и недвусмысленно: мы говорим о тех русских людях, независимо от их этнического происхождения, которые заинтересованы в сохранении России как великой державы. У нас есть основания думать, что таких — великое множество. Сторонников же полного распада страны на отдельные части можно принимать в расчет тем менее, что осуществление их надежд не может привести ни к чему иному, как к гражданской войне всех против всех, причем прежде всего и больше всего начнут резать друг друга «самостийники» всех мастей. Поэтому, в этой дискуссии мы их сознательно сбрасываем со счетов, как элемент, стоящий за пределами наших соображений: они-то уж, конечно, ни в какой монархии в России заинтересованы быть не могут. Но они ошибаются, если думают, что разделение России на части могло бы пройти мирно и привести к всеобщему благополучию. Уже в семнадцатом году в этом направлении питалось много иллюзий, результатом которых стало лишь большевистское господство.
Для умеренных сторонников национальной автономии заметим, что осуществление их чаяний возможно только в виде компромисса между этими чаяниями и интересами большого государства. Компромисс этот, в свою очередь, едва ли может быть найден в условиях демократического «равенства» и путем голосования. Он может быть скорее достигнут в рамках авторитарной власти, не боящейся создавать неравенство путем дарования привилегий и исключений. Альтернативой может, по-видимому, быть только всеобщая резня, в которой вряд ли заинтересован кто-либо, кроме открытых врагов всех наших народов.
Прежде чем ставить вопрос, в каких условиях будет происходить возрождение монархии в России, нужно поразмыслить над тем, каковы возможные пути преодоления большевизма в стране — оба вопроса тесно связаны друг с другом. Надежды на революцию, «народное восстание» и т.п. следует, по нашему мнению, оставить: советское государство располагает достаточной вооруженной силой, чтобы подавить в зародыше всякую попытку переворота. Ссылка на венгерское восстание малоубедительна: в 1956 году коммунистический режим в Венгрии существовал всего лишь одно десятилетие, кроме того первопричиной восстания было возмущение против советского засилья, против режима, навязанного «освободителями».
Более убедителен пример волнений в Польше, в декабре 1970 года, однако и поляки для нас не пример: и у них коммунистический строй существует еще только треть века, нация не обезглавлена так, как это имеет место в России после трех эмиграций («старая», «новая» и «новейшая») и многолетнего разгула ленинской ЧК, сталинского НКВД и нынешних просвещенных «психотерапевтов». Связь наших «самиздатчиков» и «демократических движений» с народом минимальна, по призыву правителей наши пролетарии пойдут громить непокорных интеллигентов с неменьшим удовольствием, чем в свое время охотнорядцы громили студентов.
Да и упаси нас Бог от «интеллигентской» революции! Даже если бы советская власть вдруг «самоликвидировалась», что мы могли бы ожидать от новых «мини Герценов»? Ни возглавить революцию, ни, тем более, создать новое государство они не были бы в состоянии. Они немедленно раскололись бы на бесчисленные фракции и проводили бы ночи над сочинением конституций и манифестов, в то время как «народ» занялся бы в первую очередь грабежом и самосудом: резать стали бы коммунистов, начиная от колхозных счетоводов и выше, в Москве резали бы евреев и грузин, на окраинах резали бы русских. Порядок в таких условиях смогли бы навести либо новые большевики, либо иностранная интервенция. Как ни печально, но нужно Бога молить, чтобы Он избавил нас от «народной» революции.
Ликвидировать большевизм без разгула народных страстей могла бы, нам кажется, только военная диктатура. Когда-то даже партийному руководству станет ясно, что, хотя бы в чисто экономическом отношении, режим зашел в окончательный тупик. Комбинация ряда неблагоприятных условий, как-то: полная остановка народнохозяйственного роста, очередной неурожай, отсутствие средств для закупок зерна на Западе, местные волнения в связи с нехваткой продовольствия, возможно в сочетании с внешнеполитическими осложнениями (китайская угроза?) — могут привести к желанию передать осточертевшую ответственность за создавшийся безвыходный бедлам в другие руки, «сильной власти».
Поскольку КПСС представляет собой всего лишь бесформенный конгломерат самых разношерстных элементов, единственным, более или менее цельным сословием в современном СССР следует признать военных, то есть офицерский корпус и генералитет. Состав последнего постепенно меняется: эра безграмотных холуев типа Ворошилова, Буденного и Тимошенко отошла в прошлое. Нынешние маршалы тоже, конечно, в значительной степени продукт сталинской выучки и обязаны своими погонами партбилету, но они уже прошли школу строевого офицера, да к тому же и огонь войны. Чем дальше, тем больший процент высших военачальников будет обязан своим служебным продвижением собственным техническим и командным способностям, ценность партбилета будет все более падать.
Преимуществом же строевого офицера, даже в советских условиях, является знание людей, которыми приходится командовать, и сознание того, что у этих людей есть желания, надежды и чаяния, которые нельзя игнорировать вечно. Ответственность за боевой дух войск и за спокойствие тыла, сознание невозможности ввязываться в конфликты, как Сталин, без корки хлеба в запасе, приведет к постановке перед партийным руководством требований, которые это последнее не сможет удовлетворить в рамках существующего строя по чисто экономическим причинам. Офицерство и генералитет в современной России — единственная группа населения с некоторой спайкой и общностью интересов, с общей организацией, аппаратом командования и подчинения, общим мундиром и профессией. Кроме этой группы, передать власть в России некому.
Взяв в свои руки власть, генералы смогут легче отказаться от основ советской системы общества и хозяйства, чем партийцы. Не они выдумали колхозы, роспуск которых обеспечит им поддержку солдатских масс. Восстановив частную собственность и инициативу в деревне, трудно будет не восстановить ее в городе, хотя бы постепенно, начав, по польскому примеру, с разрешения открывать частные рестораны, мастерские и заправочные станции. В сравнительно короткое время генеральская хунта сможет обеспечить стране сравнительное благополучие, а себе — спокойный тыл, после чего встанет вопрос о дальнейших судьбах государства.
В политическом отношении генералам придется разрешить ряд вопросов, которые нельзя откладывать до образования в государстве твердой и постоянной власти, до начала новой, упорядоченной эпохи. Грязную работу по расчистке Авгиевых конюшен советской действительности должно провести промежуточное правительство, не обремененное традициями, законностью и чрезмерной моралью.
Первой задачей будет ликвидация КПСС как подготовка к будущему беспартийному строю. Перспектива, что миллионы нынешних малых и больших «начальников» должны будут переквалифицироваться не в управдомы, как Остап Бендер, а просто в дворники, в теории чревата бризантными последствиями. Однако, на практике дело будет, повидимому, выглядеть гораздо проще. Партийцы, имеющие полезную профессию, выбросят свои партбилеты в помойное ведро, вздохнут свободно при мысли, что им не нужно больше подчиняться «по партийной линии» безграмотным секретарям и парторгам. Этим последним и прочему, чисто партийному аппарату обеспечена настолько прочная ненависть всего населения, что они рады будут любой возможности избежать резни и самосуда. Поскольку на них долго еще будут указывать пальцами, как на зачумленных, они сами будут заинтересованы в том, чтобы раствориться в наименее заметных профессиях, надеясь на то, что о них постепенно забудут. Шанс избежать солдатского самосуда поможет и многотысячной армии политруков и «замполитов» без большого ропота найти применение своим способностям, взяв в руки метлу или лопату, генералы и полковники смогут переквалифицироваться в ночные сторожа.
Нет оснований думать, что ликвидация партийного аппарата приведет к образованию армии безработных преторианцев, готовых защищать свои привилегии с оружием в руках. Деловое напоминание при увольнении, что в случае попытки организоваться они попадут в рабочие батальоны и будут строить автострады в Сибири, поможет им тем легче забыть свое привилегированное прошлое, чем более иллюзорными были в действительности их привилегии и чем больше подлое существование в роли погоняемых погонял надоело лучшим из них.
Далее, есть основание полагать, что освобождение народной энергии для занятия, наконец, полезным делом, надолго избавит правителей России от необходимости считаться с мнением доморощенных интеллигентских политиканов. Всем откроются неведомые до тех пор возможности. Свободный доступ к запретной доныне информации, массовая перепечатка дореволюционной, эмигрантской и иностранной литературы, возможность учиться на опыте мирового знания, вместо зубрения марксо-ленинской абракадабры, получение образования согласно своим желаниям и способностям, а не по партийно-комсомольскому «блату» — все это займет интересы и поглотит энергию мыслящей молодежи. Сотни и тысячи авторов, режиссеров и артистов найдут, наконец, издателей, читателей и зрителей.
Люди практического склада будут заняты в новой для них сфере частной торговли, ремесла и промышленности: возможность развернуть свои способности в этой доныне недосягаемой области с перспективой выйти в люди, не будучи обязанными своим благополучием ни партбилету, ни жульничеству, ни пресмыканию перед партийными ничтожествами, придаст даже этой трезвой и неромантической деятельности налет джеклондоновской авантюры и увлекательной «езды в незнаемое». В условиях свободы мысли и деятельности, при полной возможности путем собственного и общего процветания, каждый советский гражданин рад будет забыть о надоевшей политике, предоставив ее тем, кому выпадет на долю неблагодарное дело преодоления большевистского кабака.
Второй задачей явится сохранение сильной державы как главное моральное оправдание самого существования генеральской хунты. Ликвидация КПСС приведет к автоматическому исчезновению всякого рода «республиканских Цека» и «советов министров» из местных невежд. «Ленинская национальная политика» явно обанкротилась, создав в новой России национальный вопрос, которого не знала старая. Сегодня русские с презрением смотрят на кавказских «мандаринщиков», мандаринщики ненавидят своих соседей больше, чем русских, в Прибалтике милиционеры не отвечают на вопросы, заданные не на местном языке. Преодолеть этот шовинистический бедлам можно только путем игнорирования национального вопроса, как не заслуживающего того, чтобы нормальное государство уделяло ему внимание. В старой России существовала национальная литература без того, чтобы нужно было писать об этом в декретах и указах, воспитывали детей мусульманские, еврейские, грузинские и армянские школы, а если не было украинских, то только потому, что ни у кого не было желания учиться говорить на «мове».
Когда газеты, журналы и книги станут делом частных издательств, когда появятся, как во всех европейских государствах, частные, церковные, монастырские и прочие школы, когда государство возьмет на себя миссию координирования и поощрения народного просвещения без его направления и унификации, тогда национальный вопрос отпадет сам собой. Автоматически станет ясно, какой язык и чья культура имеют шансы выжить и распространиться, а что обречено на вымирание или изучение филологами и этнографами. В разумно организованном обществе культура, как церковь и религия, как торговля, ремесло и промышленность — дело частной общественной инициативы при благожелательном к ним отношении со стороны не обремененного идеологией государства и поощрения с его стороны.
В послесоветских условиях военной хунте не останется ничего иного, как, по крайней мере поначалу, разделить страну на генерал-губернаторства. И здесь все шансы за то, что освобожденная энергия всех народностей устремится на строительство личного и общего материального и духовного благополучия, вместо того, чтобы затевать неразрешимые споры о взаимных границах. Каждому ясно, что если пустить, скажем, на Украину американских галичан, никогда не живших в России, то они начнут с того, что потребуют расширения границ «УССР» до Кавказа, Волги и Смоленска, а затем разделят свое население на «щирых» и «москалей», причем последние будут лишены гражданских прав, а первых путем террора заставят голосовать за отделение от России. В общих интересах генеральской хунте придется избавить послебольшевистскую Россию от иммиграции бандеровских «диячей».
Ликвидация КПСС и комсомола как институций, наряду с охранением страны от «самостийной» войны всех против всех, явится главной черной работой, которую придется взвалить на себя генералам. Поскольку генеральская диктатура сменит партийную, а хунта лишь заменит Политбюро, постольку после первых же успехов в расчистке советских конюшен и создании условий нормальной жизни в стране, неизбежно появится сознание сомнительности и недолговечности всякого рода диктатуры и необходимости заменить ее прочной властью, основанной на традиции, которая заслуживала бы безоговорочной поддержки и продолжения. Перевод России на рельсы нормально устроенного государства может начаться с восстановления функции главы государства еще до того, как установится форма государственного строя, обеспечивающая бесперебойную и не могущую быть оспоренной преемственность высшей власти. Если исключить обе ныне наличные возможности — закулисный выбор подставной фигуры из числа правящего ареопага, вроде недавнего «главы государства» Подгорного, и комедию западных «демократических» выборов, при которых побеждает тот, кто более фото- или телегеничен, у кого лучше привязан язык, чья партия располагает большинством в парламенте или большими деньгами — то остается решение, освященное русской традицией и выдвигающее на пост главы государства личность, стоящую вне партийных страстей: патриарх Московский и всея Руси мог бы взять на себя бразды мирского правления, как это уже имело место в Смутное время.
Патриарх во главе России снял бы с генеральской хунты в глазах заграницы одиозную окраску южноамериканской диктатуры и поставил бы во главе нации авторитет, не подлежащий оспариванию ни с политической, ни с моральной, ни с «национальной» стороны. При всех, подчас обоснованных, сомнениях относительно роли Московской патриархии в среде эмиграции или во внешнеполитических акциях советского правительства, назвать многострадальную Русскую православную церковь пособницей большевицкого режима внутри страны все же никак нельзя.
Поскольку очевидно, что глава Православной церкви согласится принять мирскую власть лишь при условии, что власть исполнительная будет впредь осуществлять правление на принципах христианской морали, диктатура сможет без потрясений уступить место авторитарной системе правления как преддверию к восстановлению монархии. Постепенная замена сделавших свое дело генералов гражданскими специалистами состоится в этих рамках бесперебойно, как обычная смена министров в нормальных условиях, если предпослать, что генеральская клика не возымеет желания увековечить свою власть в виде предложения бесконтрольной диктатуры. Но мы исходили при описании нашей картины возможного будущего из того, что после советского опыта замена одной диктатуры другой будет предоставляться даже самым примитивным Скалозубам делом малопривлекательным. Если считать это невозможным, то все предыдущие рассуждения не стоят бумаги, на которой они напечатаны. Святой Дух, однако, веет там, где Он хочет — почему бы ему не снизойти в один прекрасный день и на генералов, хотя бы и советских.
Авторитарная власть под эгидой патриарха создаст в России обстановку, при которой передача власти законному Государю — при участии Земского собора или без оного, но при заведомом исключении «демократического» голосования — станет само собой разумеющейся формальностью, проведение которой сможет быть осуществлено в виде всенародного празднества, первого после безрадостной социалистической каторги. Когда в феврале 1917 года генерал-адъютанты и думские лидеры уговорили Государя, якобы для пользы России, отречься от престола, то мнения народа они не спрашивали и голосовать никого не просили. Для восстановления законной и традиционной власти голосования тоже не потребуется.
И. Глазенап
Русское возрождение. Нью-Йорк‒Москва‒Париж. 1980, № 9, сс.83-97
PS. Горько становится при чтении этой статьи русского человека за рубежом осознавать, что Россия пошла совершенно не тем путём. Да и кто мог в полной мере предвидеть как быстро спаянной на этнической почве банде прихватизаторов на высоких советских постах удастся покорить, разорить, расчленить великую страну. Трагичен для русского народа итог их 30-летнего владычества. Но, кажется, сейчас особенно можно надеяться что, «Святой Дух, однако, веет там, где Он хочет — почему бы ему не снизойти в один прекрасный день и на генералов, хотя бы и советских». А может Он найдёт и другой объект Своего спасительного снисхождения, если найдёт русский народ в целом этого достойным?
Прот. Георгий Титов
altai.rusidea.org
МВН. Разумеется, Игорь Ольгердович в 1980 году не мог предвидеть многих разрушительных факторов в описанном сценарии, как и денационализированного атеизированного состояния советского народа и главное: отсутствия в нём, в том числе в предполагаемом советском генералителе, национально и духовно образованного ведущего слоя, способного исполнить его мечту. Поэтому западнической части номенклатуры КПСС в союзе с еврейчской мафией и мiровой закулисой удалось "толкнуть падающий режим" в нужную им сторону.
Во второй период моей жизни в Мюнхене (1987‒1994, после десятилетней работы в "Посеве) мне довелось быть в дружеских отношениях с И.О. на основании общих интересов и целей. Помимо работы в Баварской государственной библиотеке (с использованием его опыта копирования запрещенной к копированию литературы) несколько раз работал с редкими изданиями в его домашней библиотеке. В продолжении этого сотрудничества мною, по благословению архиепископа Брюссельского и Западноевропейского Серафима (Дулгова, 1923–2003), был издан подготовленный И.О. Стенографический отчет киевского судебного процесса по ритуальному убийству хасидом Бейлисом христианского мальчика Андрея Ющинского на территории тайной синагоги: Убиение Андрея Киевского. Дело Бейлиса – "смотр сил".
Игорь Ольгердович фон Глазенап происходил из обрусевшей семьи остзейских немцев. Он родился в 1915 году в Петрограде в семье военного инженера, Георгиевского кавалера (за участие в русско-японской войне). При советской власти Ольгерд Глазенап занимался строительством, строил ДнепроГЭС, а в начале 30-х годов был назначен на должность начальника ОКСа (отдела капитального строительства) Академии наук СССР. В 1937 году О. Глазенап был арестован и получил "10 лет без права переписки".
Игорь Ольгердович получил хорошее воспитание. Он рос в добротной и требовательной интеллектуальной и культурной атмосфере, учился в немецкой школе (Anna-Schule и Peter-Schule не были закрыты), хорошо знал немецкий язык. Французскому языку его обучила бабушка по матери Ланина, а английскому ‒ дядя”.
В 1937 году Игорь Ольгердович был арестован почти в одно время с отцом, будучи слушателем третьего курса военной академии, где он учился на военного инженера-строителя. Получил, "милостиво" по тем временам, три года "за антисоветские разговоры", вышел на свободу в 1940 году и полтора года с Дальнего Востока добирался Ленинград. Был призван в армию. По его рассказам, он не питал иллюзий и ждал повторного ареста. Поэтому, когда в августе 1943 года в расположение его полка на Курской дуге приехал особист из штаба фронта и уединился с командиром полка для разговора, Игорь Ольгердович не стал ждать ареста и бросился из окопа на нейтральную полосу, накануне ночью заминированную его сапёрами (он воевал командиром сапёрной роты). “Я бы мог застрелиться, но тогда глумились бы: мол, из страха перед разоблачением пустил себе пулю в висок!” Он вознамерился подорваться, якобы проверяя минирование, и подорвался-таки, осколок остался у него в спине до конца жизни. С нейтральной полосы его выволокли немцы. Так он оказался в плену.
Когда после окончания войны все пленные распределялись по лагерям, Игорь Ольгердович сумел использовать свою немецкую фамилию и знание иностранных языков и попал в американский лагерь якобы как французский военнопленный, откуда не грозила репатриация в СССР. В лагере он познакомился с князем С.Н. Лейхтенбергским (первым председателем НТС). Эта встреча определила дальнейшую судьбу Игоря Ольгердовича. Князь рассказал ему о знакомстве с его двоюродным дядей, белоэмигрантом, генералом П.В. Глазенапом, который жил в Мюнхене. Так по выходе из лагеря началась у И.О. новая жизнь.
После университета и защиты докторской диссертации по истории Игорь Ольгердович через дядины связи устроился работать заведующим русской редакцией радио “Немецкая волна” в Кёльне; потом вернулся в Мюнхен, где стал сотрудником исследовательского отдела радио “Свобода” — под псевдонимом “Игорь Ланин”. Много пришлось конфликтовать с еврейскими сотрудниками из "третьей эмиграции", вследствии чего начальство предложило ему уйти на пенсию на 5 лет раньше пенсионного возраста. На пенсии, Игорь Ольгердович писал статьи о русской истории, ездил с лекциями, особой темой его исследований был "еврейсчкий вопрос", масонство, мiровая закулиса. В том числе знаменитое дело Бейлиса (о чем я уже упомянул): этот его труд и сейчас остаётся лучшим в данном вопросе.
Также Игорь Ольгердович перевёл с английского на русский книгу Д. Рида “Спор о Сионе”. Он издал её анонимно, в Мюнхене, поставив в выходных данных “Иоганнесбург” — во избежание неприятностей с немецкой спецслужбой.
Скончался Игорь Ольгердович летом 1996 года.
(Частично использованы уточненные сведения из статьи Игоря Блудилина-Аверьяна в "Нашем современнике", 2005, № 8.)
