После конца войны в 1945 году в оккупированной союзниками Германии Юнгеру сначала было запрещено публиковаться. Он отказался заполнить анкету для денацификации, чего требовали союзники, и продемонстрировал, в частности, этим своим отказом свою сдержанность по отношению к подобным методам. Юнгер воспользовался этим периодом, чтобы написать роман «Гелиополис» (1949) и подготовить к печати свои дневники «Излучения» (1949). Таким образом, он после отмены запрета на публикацию смог напомнить о себе общественности сразу двумя значительными произведениями. После этого Юнгер начал выражать свою позицию по отношению к проблемам современности в политической системе координат послевоенной Германии с помощью нескольких эссе, вызвавших большое внимание читателей. В них он четко высказывался относительно угрожающего нигилизма, относительно потери свободы и относительно конфликта между Западом и Востоком.
Наиболее актуальной до сегодняшнего дня из этих его книг можно назвать «Уход в лес», где рассматривается угроза личной свободе в современную эпоху. В момент выхода книги она должна была сбивать читателей с толку, так как Юнгер интерпретирует 1945 год отнюдь не как поворотный пункт, который, с победой союзников, принес якобы большую свободу. Он, скорее, наблюдает постоянную тенденцию на протяжении всего века к порабощению отдельного человека. К этому добавляется то, что Юнгер не делает различия между Востоком и Западом в вопросе свободы. Парламентская демократия и социалистическая народная демократия – это два лица одной и той же тенденции. Выборы превращаются в плебисциты, так как требование к согласию велико и, таким образом, в согласие может включаться также и выступающее против меньшинство. На примере выборного процесса, который совершается внешне свободно, Юнгер показывает зависимость отдельного человека от ожиданий, которые открыто или косвенно предъявляются к нему. Поэтому цифры результатов выборов, опросов и статистик не имеют значения, они не отражают правду. Отдельный человек должен оправдать себя, выдержать проверку вне этих величин, требует Юнгер, там, где к человеку предъявляются другие требования.
Человек, совершающий уход в лес, «партизан», образ которого Юнгер разрабатывает столь же метафорически, как образ рабочего двадцатью годами раньше, – это тот, кто решился на такой шаг. Он тем самым представляет собой то меньшинство, которое благодаря наследию и таланту выделяется на фоне прочей массы. Контроль требует использования обходных путей, которые ведут в лес и вместе с тем в те области, которые скрыты от невооруженного взгляда извне. Уход в лес – это новая концепция свободы, и она означает сопротивление в особенном смысле. Юнгер употребляет к тому же старый образ корабля, на борту которого мы находимся, так как не можем ускользнуть от нашего временного бытия. Единственным выходом является вечное бытие, уход в лес. Мужество, которое относится к этому пути, встречается редко. Юнгер, тем не менее, уверен, что эти мужественные люди появятся. Не в последнюю очередь потому, что того или другого, кто пока медлит, но кто пригоден к уходу в лес, к такому пути принудят обстоятельства.
Сопротивление партизана абсолютно, он не знает нейтралитета, прощения, заключения в крепость. Он не ожидает, что враг признает его аргументы, не говоря уже о том, чтобы поступать благородно. Он также знает, что в отношении него смертная казнь не отменяется.
Сопротивление, которое имеет в виду Юнгер, абсолютно, и ведет через смерть, сомнения, боль и одиночество. При этом Юнгер больше не мыслит националистически и определенно также не связывает со своим эссе «антивосточные намерения». Какую-то тенденцию в этом отношении можно заметить лишь в замечаниях Юнгера о ценности собственности, которая представляет собой гарант свободы – однако, только тогда, если человек может ее защищать.
Отчетливые экзистенционально-философские созвучия соответствовали мышлению времени и способствовали положительному восприятию эссе. За два года быстро появились последовательно четыре переиздания, книга вызвала многочисленные обсуждения. Ее отповедь коллективизму истолковывалась с многих точек зрения и охватывала широкий диапазон от подчеркивания на партизанском образе действий того, кто рискнет уйти в лес, до упреков автора в снобизме. Книгу критиковал, в частности, Эрнст Никиш, за то, что Юнгер в ней дал только критику, но не предложил политической перспективы. Однако, вероятно, именно на этом и основывается тот успех, который до сегодняшнего дня сохраняется у понятия «уходящего в лес», «партизана», уже независимо от эссе Юнгера: это понятие четко выражает альтернативу, действующую во все времена.
Литература: Эрнст Никиш: «Уход в лес», в Sezession (2008), номер 22: «Эрнст Юнгер».
Эрик Ленерт
Из: Staatspolitisches Handbuch (Справочник государственной политики), том 2,
Основные произведения, издательство Edition Antaios, Шнелльрода, 2010 год.
+ + +
[Начало книги:]
Уход в лес – за этим заголовком скрывается отнюдь не идиллия. Читателю следует приготовиться скорее к рискованному походу, который поведет его не только по еще непроторенным путям, но и выведет за пределы рассмотрения.
Речь идет об основном вопросе нашего времени, то есть, о вопросе, который в любом случае влечет за собой угрозу. Мы ведь много говорим о вопросах, как делали это уже наши отцы и деды. Но за это время, конечно, значительно изменилось то, что в этом смысле называют вопросом. Достаточно ли мы уже осознаем это?
Еще едва ли успели пройти времена, когда такие вопросы понимались как большие загадки, порой даже, как всемирные загадки, то есть – с оптимизмом, который приписывали их решению. Другие вопросы вообще считались скорее практическими проблемами, как женский вопрос или социальный вопрос. Эти проблемы тоже считали разрешимыми, хотя не столько путем исследований, сколько в ходе развития общества к новым порядкам.
Между тем социальный вопрос на обширных территориях нашей планеты был решен. Бесклассовое общество разработало его настолько, что он стал скорее частью внешней политики. Естественно, это не значит, что вопросы тем самым исчезают вообще, как полагали в первом порыве энтузиазма – скорее, их сменяют другие и еще более жгучие. Мы здесь займемся как раз одним таким вопросом...
[Окончание книги:]
...Может ли все же бытие в человеке вообще быть уничтожено? В этом вопросе расходятся не только конфессии, но и религии – на него можно ответить, только основываясь на вере. Можно осознавать это бытие как благо, как душу, как вечную и космическую родину человека – всегда будет ясно, что нападение на него должно исходить из самой темной бездны. Даже сегодня, когда царящие понятия понимают только поверхность процесса, люди догадываются, что происходят удары, целью которых является что-то другое, нежели просто экспроприации или ликвидации. Упрек в «убийстве душ» основывается именно на таком предчувствии.
Такое слово может быть сформировано только уже ослабленным духом. Это неприятно коснется каждого, у кого есть представление о бессмертии и основывающихся на нем порядках. Там, где есть бессмертие, там, где хотя бы есть только вера в них, там нужно также принимать пункты, в которых до человека не может добраться или причинить вред, не говоря уже о том, чтобы уничтожить ни одна власть и ни одна могущественная сила на Земле.
Лес – это святыня.
Паника, которую наблюдают сегодня повсюду, – это уже выражение изнуренного, подточенного духа, пассивного нигилизма, который вызывает активный нигилизм. Конечно, легче всего запугать того, который верит, то когда его мимолетное появление на этой Земле будет уничтожено, то на этом закончится все. Новые рабовладельцы знают об этом, и на этом основывается значение материалистических учений для них. Во время восстания эти учения служат потрясению порядка, а после уже достигнутого господства они должны увековечивать ужас. Больше не должно быть бастионов, в которых человек чувствует себя
неприступным и вместе с тем смелым.
В противоположность этому важно знать, что каждый человек бессмертен, и что в нем живет вечная жизнь, неисследованная и все же населенная страна, которую он сам может отрицать, но, все же, ни одна временная власть не может его лишить ее. Доступ у многих, даже у большинства, может быть похож на источник, в который веками бросали обломки и мусор. Если убрать их, то на дне найдут не только источник, но и старые картины. Богатство человека бесконечно больше, чем он думает. Это богатство, которого никто не может лишить, и которое в течение времен также снова и снова заметно притекает, прежде всего, если боль докопалась до глубин.
Это как раз то, что человек хочет знать. Здесь лежит центр его временного беспокойства. Это причина его жажды, которая растет в пустыне – и эта пустыня – это время. Чем больше время распространяется, чем более осознанным и неотложным, но также и чем более пустым будет время в его самых маленьких частях, тем сильнее станет жажда преодолевающих его порядков.
Жаждущий по праву ожидает от теолога, что он успокоит его страдание, и именно по пратеологическому образцу посоха, который выбивает воду из скалы. Если теперь дух в этих наивысших вопросах обращается к философу и довольствуется все более дешевыми объяснениями мира, то это знак не того, что изменились устои, а того, что посредников больше не призывают выступать за занавесом. В таком состоянии наука лучше, так как к мусору, который блокирует доступы и лазы, теперь относятся и те великие старые слова, которые сначала стали соглашением, потом неприятностью, и, наконец, просто скучными.
Слова двигаются с кораблем; место слова – это лес. Слово покоится под словами как золотой фон под ранней картиной. Если теперь слово больше не оживляет слова, то страшное молчание распространяется под их потоком – сначала в храмах, которые превращаются в роскошные надгробные памятники, затем в преддвериях.
К великим событиям относится смена философии с познания на язык; она приводит дух в тесное соприкосновение с прафеноменом. Это важнее, чем все физические открытия. Мыслитель вступает на поле, на котором снова возможен, наконец, союз не только с теологом, но и с поэтом.
То, что доступ к источникам может быть открыт заместителями, посредниками: там лежит одна из больших надежд. Если в этой точке удастся настоящее соприкосновение бытия, то у этого всегда будут сильные воздействия. История, даже возможность датировать время вообще, основывается на таких процессах. Они представляют собой наделение творческой стихийной силой, которая становится заметна во времени.
Это становится очевидным также в языке. Язык принадлежит к собственности, к своеобразию, к доле наследства, к отечеству человека, которое достается ему, хоть он и не знает его изобилия и богатства. Язык подобен не только саду, цветами и плодами которого наследник подкрепляется вплоть до старости; он также одна из больших форм для всех благ вообще. Как свет делает мир и его образование видимым, так и язык делает их понятными в самом сокровенном, и нельзя представить мир без языка как ключа к сокровищам и тайнам мира. Закон и господство в видимых и даже невидимых царствах начинаются с наименования. Слово – это материал духа и как таковой оно служит для самого смелого наведения мостов; в то же время это наивысшее средство поддержания власти.
Всем захватам земель в реальности и в мыслях, всем строениям и военным дорогам, всем столкновениям и договорам предшествуют откровения, планирования и заклинания в слове и в языке, и стихотворение. Можно даже сказать, что есть два вида истории, один в мире вещей, другой в мире языка; и этот второй включает не только более высокий взгляд, но и более действующую силу. Даже пошлое должно всегда оживать от этой силы, даже если оно превращается в насилие. Но страдания проходят и преображаются в стихотворении.
Это старая ошибка, что из состояния языка можно сделать вывод, нужно ли ожидать поэта или нет. Язык может находиться в полном упадке, и поэт может выступить из него как лев, который приходит из пустыни. Так же и после прекрасного цветения могут отсутствовать плоды.
Язык не живет по собственным законам, иначе грамматисты правили бы миром. В своей первопричине слово – это больше не форма, не ключ. Оно становится идентичным с бытием. Оно станет творческой властью. И в этом кроется его огромная, никогда не пригодная к извлечению выгоды сила. Здесь происходит только сближение. Язык плетется вокруг тишины, как оазис ложится вокруг источника. И стихотворение подтверждает, что вход во вневременные сады удался. От этого живет время тогда даже в эпохах, в которых язык опустился до средства техников и бюрократов, и где он, чтобы симулировать свежесть, пытается взять заимствования из жаргона, он остается в своей статической силе совсем неослабленным. Серое, распыленные пристает только к его поверхности. Тот, кто копает глубже, в каждой пустыне достигает водоносного слоя. И с водой поднимается новое плодородие.
Эрнст Юнгер. "Уход в Лес". Сборник для духовно-политических партизан
Эта книга при ее первом появлении в 1951 году была понята как программный труд революционного консерватизма, или также как «сборник для духовно-политических партизан». Наряду с рабочим и неизвестным солдатом Юнгер представил тут третий модельный вид, партизана, который в отличие от обоих других принадлежит к «здесь и сейчас». Лес – это место сопротивления, где новые формы свободы используются против новых форм власти. Под понятием «ушедшего в лес», «партизана» Юнгер принимает старое исландское слово, означавшее человека, объявленного вне закона, который демонстрирует свою волю для самоутверждения своими силами: «Это считалось честным и это так еще сегодня, вопреки всем банальностям».
Источник: http://www.fatuma.net/text/yunger-uhod-v-les.pdf
+ + +
Эрнст Юнгер (Ernst Jünger, 1895‒1998) считается одним из главных теоретиков консервативной революции. Юнгер о России: «Россия нужна нам не для временного, а для вечного союза (…). Именно эти два великих народа, русский и наш, в силах изменить лицо мира».
Подробнее о писателе, о его отношении к русскому народу и России см. в книге: Назаров М. "Немцы и русские в драме истории", глава 18. Идеологические выводы русских и немцев из Великой войны.
