Известно, что мужчине не обязательно быть красивым, его чрезмерная красивость может даже быть неприятной и вызывать подозрение, что с другими мужскими качествами может быть не все в порядке. Он вполне может быть пузатым, лопоухим, с лоснящимся лицом или глубоко изъеденными прыщами-кратерами щеками, с носом картошкой, плешью на голове — но при этом иметь счастливую семью с красавицей-женой, которая любит его за более важные достоинства. Однако такие же внешние дефекты недопустимы для женщин, тем более, в их совокупности они превращают ее в неприятное, никому не нужное «страшилище». Для чего Небеса попускают связанные с этим душевные страдания несчастных девушек, которые во всем остальном могут быть даже идеальными?
Таковой ужасно некрасивой была Нина в свои цветущие девичьи восемнадцать лет. Она и на танцы в Дом культуры давно не ходила — бесполезно. В цеху ее называли Нинкой, и хотя она закончила техникум, теперь, несмотря на диплом ИТР, Нина в грязном ватнике и брезентовых рукавицах, вместе с мужиками и внешне мало отличаясь от них, таскала по снежной грязи кабели, за восемьдесят рублей по третьему разряду — для сознательного начала трудовой деятельности, как ей сказали в отделе кадров.
Завод строился давно и для еще непонятной цели, в которой что-то постоянно менялось и рационализировалось. Экскаватор в который раз рыл новую траншею для трубных и кабельных коммуникаций, выворачивая из еще мерзлой земли наружу обломки бетона с металлической арматурой, обломки пластмассовых и керамических труб, пенопласта, раздавленных досок, куски брезентовых шлангов и искореженных силовых кабелей в стальной обмотке. Как и когда они туда попали — было неясно. Похоже, в этом неотъемлемый признак социалистической экономики. Так что если даже будет война, как этого боится Нинкина бабушка, и завод будет стерт с лица земли, то по такому его культурному слою будущие археологи через тысячи лет вполне смогут установить высокий технологический уровень исчезнувшей цивилизации, несомненно уже строившей коммунизм.
Никто из работавших рядом с Нинкой монтажников не интересовался ею, в отличие от осыпаемых грубоватыми шутками и откликавшихся на это изолировщиц и смущавшихся практиканток, будущих аппаратчиц. Только щупленький застенчивый Витя в обеденной очереди в столовую старался стать вплотную за покинутой всеми Нинкой, вдыхая молочный аромат ее шеи. Он на танцы тоже не ходил, так как был малого роста, с сильно прыщавым лицом, молчалив, поэтому далее совместного стояния в очереди дело не продвигалось.
Жила она в общежитской комнате на четверых и нередко по просьбам остальных соседок ей приходилось надолго покидать комнату — пережидать в рекреации за чтением каких-нибудь «Алых парусов» (она любила Грина) рядом с фикусами и другими растениями, которые она же там разместила в кадушках и сама регулярно поливала. Фикусы были от бабушки — как атрибут домашнего уюта, ощущение которого Нине хотелось иметь в этом чужом уголке наряду с вывешенными там правильным моральным кодексом и плакатами соцсоревнования.
Фамилия у нее была тоже неблагозвучная — Жабина, и практически без надежды на ее обновление. Хотя, вообще-то, это была фамилия ее отчима, а первоначально она звалась Нина Бережная.
Всё это я сообщаю, чтобы вы оценили последовавшую метаморфозу. Однажды Нинку с работы срочно, прямо в ватнике и грязных рукавицах, привезли на газике в КГБ, около часа прощупывали вопросами о комсомольской работе, политике партии, международном положении, а затем ошарашили: некий казачий атаман Бережной из Нью-Йорка, известный враг советской власти, написал в наш советский МИД официальное письмо, желая разыскать свою внучатую племянницу Нину Бережную. «Вот тебе как примерной комсомолке и придется полететь в Америку для выполнения важного для нашей страны задания». И еще куратор покровительственно похлопал по ватнику в месте, где у Нинки предполагалась грудь.
В последующие дни в программе ускоренной подготовки были лекции о международном положении, о продавшейся белогвардейщине, с которой нужно держать ухо востро, и подробные инструкции, как себя вести с богатым стариком, как оформлять его завещания-дарения, как держать себя с его друзьями, которые постараются убедить атамана всё завещать на антисоветский казачий музей. (Но атаману, видимо, это наскучило, и перед близкой смертью он вспомнил о своем роде.)
Итак, Нина полетела в Америку. Фантастический громадный Нью-Йорк был как чужая опасная планета, на которую даже ступить Нина не решилась бы одна. А в разговоре с атаманом сразу выяснилось, что она не его племянница, в чем Нина честно призналась вопреки инструкции. Тем не менее в остававшиеся до отлета две недели белогвардейцы от нее не отставали. Принесли много брошюрок и книжек с сермяжной правдой о советской власти и о том, как ее свергнуть. Всё было интересно и ошеломительно, словно в мире открывался огромный контурный материк с иной историей жизни человечества, но вникнуть в эту иную реальность не было времени.
Такими книгами заполнился весь чемодан Нины и, разумеется, всё это по инструкции она собиралась сдать в КГБ по приезде. В инструкции, однако, не предписывалось сделать это сразу же в аэропорту, где чемодан был проверен и Нину задержали тамошние стражи. Несмотря на ее выяснившийся вскоре статус спецкомандировочной от КГБ, оно заступаться за нее не спешило, желая отомстить «этой дуре» за невыполнение той самой инструкции. И вдобавок она перед кем-то из приехавших к ней операторов еще чем-то лично провинилась — возможно, еще от какого-то предложения неразумно отказалась, иначе невозможно объяснить, почему совершенно аполитичная Нина, никак не успевшая прочесть содержимое своего чемодана, получила максимум по статье семидесятой: семь лет лагеря за антисоветскую агитацию и пропаганду.
И вот что вскоре выяснилось. Ни она, ни операторы из КГБ тогда не знали, что она действительно была троюродной родственницей другого белоэмигранта, однофамильца Бережного (фамилия эта распространенная, и не только у казаков). Инженер-строитель Джон (т.е. Иван) Бережной родился и жил в Канаде, он узнал от друзей эту историю с Ниной и, наведя справки, решил ей помочь не только из чувства родства, но и из сочувствия к политической узнице совдеповского режима. Через знакомых новейших эмигрантов, покинувших СССР по методу Джексона-Веника, Иван купил фиктивные документы о своем еврейском происхождении якобы от некоей общей с Ниной бабушки-еврейки, вытащил ее после лагеря к себе в канадскую провинцию и потом, будучи старым холостяком, неожиданно даже женился на ней.
Она потом как-то прислала бывшим соученикам по техникуму вместе с неожиданным для них поздравлением к Рождеству фотографию тридцатилетней хорошо одетой дамы в шляпке у огромного автомобиля алого цвета, с таким же огромным и добродушным мужем-бородачом в казачьем мундире, тремя детишками и огромной собакой — ее семейное фото на фоне православной церкви, где она пела в хоре. Никак в ней не узнать было цеховую Нинку: царевна-лягушка преобразилась в Ассоль. Причем надо отметить, что уже после лагеря черты лица ее утратили одутловатость и прыщавость, оно от перенесенных невзгод и страданий приобрело резковатые худощавые формы, а в Канаде обнаружилась и женская талия, и стройные ноги на высоком каблуке под рост мужа, и светящиеся счастьем красивые глаза. И фамилия у нее теперь стала de Berezhnoy, с намеком на дворянство.
Наверное, ее сказочного заморского счастья захотели Небеса, которым стало жалко некрасивую бесформенную Нинку Жабину именно в тот день в совдепии (полагаю, Небеса тоже именно так называли СССР), когда она в ватнике таскала по грязи и снегу тяжелые кабели. Статья семидесятая (из-за ее инстинктивной пощечины ненасытно похотливому оператору-куратору) и политический лагерь Небесами тоже были предусмотрены для ее физического совершенствования и политического воспитания, где, конечно, много чего могло произойти и плохого, но к счастью, она была тогда очень некрасива, и Небеса это изначально учитывали в сохранении ее девственности, чем она потом поразила своего канадского Джона-Ивана. Это был для него, сильно верующего, некий знак качества, гарантирующий дальнейшую благосклонность Небес к их семье. Наверное, всё это изначально входило в предохранительный Небесный план воспитания урожденной дурнушки в красавицу.
А как там щупленький Витя? — иногда вспоминалось ей о нем и в лагере, и уже в Канаде... Витя был призван в армию, оттуда в звании сержанта пошел на работу в милицию, где его за добросовестность рекомендовали в партию, хотя ему самому это вовсе не было нужно для защиты трудового народа от хулиганов и преступников. Затем его пригласили в КГБ, там для защиты уже планов самой партии были очень нужны идейные разнопрофильные специалисты. Направили Витю аппаратчиком КГБ в тот самый цех, где они с Нинкой таскали кабели, поскольку достроенный, наконец, и дважды перепрофилированный цех производил ракетное топливо и стал секретным, где требовалось своевременное предотвращение возможных провокаций белогвардейских диверсантов. Прыщи у Вити тоже исчезли, однако семьей он так и не обзавелся. Небеса, наверное, считали, что либо еще не готов, либо ему это уже и не нужно при его ответственной должности.
Судя по всей этой истории с царевной-лягушкой Ниной, Небеса, похоже, были на белогвардейской стороне, а не на стороне КГБ, но Витиному сомнительному назначению не препятствовали, видимо, потому, что диверсантов в том цеху не ожидалось, а бдительный контроль за опаснейшими химическими аппаратами, с чем Витя хорошо справлялся, был необходим не только для полетов ракет к врагам социализма, но и для безопасности тысяч людей в окрестностях завода, чтобы каким-нибудь случайным взрывом их жизнь не закончилась прежде того, как они успеют понять ее главный Небесный смысл. Белые враги избранной народом красной власти повлиять на это никак не могли, печатая листовки своего Ревштаба в Нью-Йорке для таких редких советских туристов, как тогдашняя Нина, но распространяли их в неумирающей надежде, что кто-то окажется решительнее Нины и устроит-таки революцию.
Наверное, и Небеса не были бы против этого, однако, не помогали белогвардейскому проекту, чего-то выжидая в своих сложных и многоступенчатых планах. Быть может, окончательного исхода построения коммунизма? Может, он тоже курируется свыше примерно по сценарию преображаемой дурнушки, правда с садистскими и уголовными нравами, из которой выйдет ли что-то хорошее? К счастью, срок окончания великого построения точно назначен историческим съездом, недолго уже осталось.
М.В.П.
Москва, 1975 г.
Источник: Из Сениной тетради. В поисках «экзистенции» (М.В.П., 1975)
(Следует пояснить, что студент-автор этого рассказа мечтал бежать на Запад.)
