Из книги проф. Георга Зигмунда "Борьба за Бога. А также История атеизма" (Georg Siegmund. Der Kampf um Gott. Zugleich eine Geschichte des Atheismus. Martin Verlag/Walter Berger, Buxheim, 1975)
Глава 1 О СОВРЕМЕННОМ ПОЛОЖЕНИИ НА ФРОНТЕ БОРЬБЫ МЕЖДУ НЕВЕРИЕМ И ВЕРОЙ
Атеизм в наше время
"Атеизм" ‒ это слово обозначает целый ряд сложных явлений, которые, будучи внешне различны между собою, имеют одно общее в том, что сутью каждого из них является отступление от Бога, совершенное то ли в виде потери веры через утомление, вызванное скепсисом, то ли в виде граничащего с фанатизмом воинствования против всякой веры в Бога. "Атеизм" нашего времени это есть движение, которое, по видимому пронизывает все, начиная от воинствующих атеистов востока до соучастников движения, известного под названием "Бог умер", на Западе. Участники этого движения именуют себя "христианствующими атеистами". Как бы разнообразны ни были формы современного атеизма, его определение всегда колеблется между предвзятым неверием и положительной оценкой того, что ведет к новой вере.
Если мы говорим о «неверии», то этим обозначаем нечто отрицательное, и это легко ведет к недоразумению, ибо дает мысль о некоторой отрицательной ценности. По существу же своему неверие, с которым нам приходится иметь дело, в большинстве случаев оказывается настоящей "верой". В убеждении, что прежняя вера в Бога ушла безвозвратно, новой вере в новое время оказалась присуща сила движения вперед. Сколько людей сегодня стоят в духе и в смысле христианскою веры, столько же окапываются во власти "анти-веры". Когда поверхностный наблюдатель в наши дни созерцает фронт встречи великих блоков политических сил и не замечает при этом предмета фронта в плане мировоззрения, думая, что и в мировоззрении они направлены друг против друга, тогда оказывается, что его суждения нужно принять с большим сомнением.
Скептический атеизм есть обычное мировоззрение очень многих научно-образованных людей Запада. Это те, для которых по выражению Джулиана Гэксли, (который был Генеральным Секретарем ЮНЕСКО с 1946 до 1948-го года) ‒ «Бог сделался ненужной гипотезой, гипотезой, пережившей тот срок, когда она осмысливает себя в эвристике, то есть, в мыслителям искусстве, ведущею к новым изобретениям и стала теперь помехой в нашем современною мышлении».
Вот и другой ученый. Это французский биолог Жак Моно. Он имел необыкновенный успех, когда выступил с книгой под заглавием 'Случайность и необходимость". Тут он выяснял, что человек в природе это просто результат случайности.
В ходе холодного обмирщения, секуляризации индустриалированного общества на Западе, так же как и на Востоке, произошла глубокая потеря веры. Общество становится без-божным в том смысле, что оно погружается в богозабвение и не видит Бога в высотах небесного трона.
Атеисты нашего поколения через своих представителей, то ли ученых, то ли публицистов, писателей и прочих, оценивают атеизм как явление, связанное в своем смысле со временем и во времени имеющем свое основание. Тут говорят о прогрессе, происходящем во времени, о некоторой протяженности биологической эволюции (Гэксли) или же рассуждают в смысле сверхиндивидуальных судеб (Хэйдеггер). С этим у них получается, что-де мол "приходит время" и вот "последний Бог", то есть Бог христианского мира, должен удалиться. Не только один Ницше, но и многие еще вслед за ним несли миру весть о том, что "Бог умер". Хотя бы не все се принимали, но все же, как говорил тот же Гэксли, "религиозная вера и религиозные обычаи всегда представляют собою что-то отсталое".
Эрнст Юнгер и другие вслед за Ницше утверждают, что этот последний прав в своем речении, гласящем, что-де мол "Бог умер". Юнгер (см. его "У стены времен") считает это главной причиной современной мировой катастрофы и в то же время видит в этом, как бы предпосылку для ожидаемого невероятного развития сил человека. По Хэйдеггеру, "нигилизм", возникающий из знаменитого клича, раздавшегося из уст Ницше, что "Бог умер", ставит перед человеком будущего такую "судьбу", которую он должен принять с крепким самообладанием и твердой решимостью. Если, мол, верно, что нигилизм стоит у порога, то это всего-навсего есть «судьбоносный результат" двух тысяч лет истории западных стран». Так пишет Мартин Хайдеггер, и продолжает, говоря, что, ‒ «пусть это будет самый нежеланный, самый непрошеный гость, избежать его не удастся никак, ибо нет такого исторического движения, которое могло бы возникнуть безо всякой причины».
По мнению Хайдеггера, решение о том, окажутся ли Бог или боги способными или не способными хранить вот этот вот наш мир, потянется или не потянется дальше мрак ночи, или настанет снова заря дня святых?.. все это не зависит от человека. В нынешний час не время задаваться вопросом о Боге, думает он. Это и неприемлемо, да и невозможно.
Подтверждая мысль Хэйдеггера, Эрнст Юнгер говорит, что если атеизм «есть явление более высокого порядка, подобное выступлению за пределы некоего поля сил, тогда... «ни в вере нет никакой заслуги, ни в неверии нет никакой виновности».
Если веру считать чем-то судьбоносным, чем-то подавляющим личность, то оценка, исходящая от этих ученых, оказывается предметом безличным. Тогда вопрос о вере изымается из области лично существующих решений и ввергается во мрак чего-то, происходящего до возникновения личности. Тогда вопрос о вере становится делом случая, чего-то, что следует воспринять и нести в жизни, не имея возможности найти в этом опору в жизни. Правда, не приходится отрицать, что хотя неверие широких масс дает возможность характеризовать его именно так, все же, конечно, оно не находится в числе тех духовных исходных импульсов, которые дали в своей ворующей среде решение к неверию и которые тем самым открыли каналы воздействия на массы. В истории религиозных движений пассивная податливость перед неверующим духом времени со стороны всех религиозных вождей, реформаторов и пророков получала клеймо отпадения, в котором виновен и сам индивидуум, внедрившийся в массу, и вина его в том, что он не проявил сознания ответственности и духовной бдительности, необходимых для самозащиты.
Некоторые определяют потерю веры, как нечто "судьбоносное", как нечто, перед чем личность человека поневоле склоняется, но тут же это определение наталкивается на диаметрально ему противоположное. Согласно этому последнему, вера и неверие прежде всего не являются обстоятельством, исходящим от судьбы или от соотношений во времени, но исходят из области собственной ответственности человека перед самим собою, от собственной, ответственной перед собою человеческой деятельности, и тем самым оказываются "экзистенциальным" обстоятельством каждой отдельной личности. При этом, эту ответственность нельзя, да и не возможно, переложить на какой-то анонимный коллектив.
Во всякое переломное время от каждой личности решительно требуется новое осмысливание твердых установлений. Во время тех десятилетий после французской революции, когда Наполеон явился как насильственный преобразователь всего привычного, тогда уже престарелый Гёте, уже созревший внутренне, понял, что для того, чтобы не пасть перед стихией хаоса, необходимо обратиться к более высоким законам и ценностям. Тогда он вновь обратился к Библии и стал вдумываться в Моисеево Пятикнижие. Перед ним возникла новая внутренняя потребность искания, ибо он видел, как его идеалы классического искусства и эстетического восприятия жизни оказывались недостаточными, не охватывали того, что было перед его взором.
Тогда он, Гёте, ощутил потребность сопоставить события своего времени с грандиозныхм масштабом всемирной истории. Тогда-то в нем и зародилось понятие, которое он выразил следующими словами: «Подлинной, единственной и глубочайшей темой истории мира и человечества, темой, которой подчинены все прочие, остаются конфликт между неверием, и верой. Все эпохи, в которые господствует вера, в какой бы то ни было форме, отличаются блеском, сердечных вдохновением и плодотворностью, как для своей современности, так и для последующих времен. Наоборот, все эпохи, в которые неверие в какой бы форме оно себя ни проявляло, осмеливается заявлять о своем тусклом господстве, даже тогда, когда в какие-то мгновения оно может выявляться каким-то своим ложным блеском, ‒ эти эпохи неверия исчезают в последующие времена, ибо нет никого, кто согласился бы признать своим что бы то ни было бессодержательное и бесплодное».
Мысль, высказанную и отчеканенную Гёте, признают завершающим словом мудрости и другие мыслители нашей современности. Такой строгий труженик интеллектуальной жизни, каким является английский критик Джильберт Кейт Честертон высказал это как последнее исповедание своих размышлений. Он был на смертном одре. Находился в предсмертной агонии, когда его посетили минуты ясного сознания. 0н поднялся, чтобы высказать итог своего жизненного опыта. Вот его слово: «Теперь ясно. Речь идет о борьбе между светом и мраком, и каждый должен решить за себя, – на какой он стороне».
Так он освободился от тенденций своего времени. Во всё время XIX века философы Западного мира считали себя обязанными пропагандировать идею о том, что "Бог умер". Во многих кругах Западного мира царило временами туманное, временами же довольно ясно выраженное чувство, что история освободительной борьбы против Бога в свете Западной культуры уже завершилась и пришло время описать историю умирающего Бога, «пока еще остались, – как выразился Фриц Маутнер, – свидетели Его живого господства».
Разумеется, картина западного атеизма в своих характерных чертах отличается от того, что представляет атеизм восточный. Этот последний характеризуется прежде всего какими-то действиями против Бога, против веры в Него, выражается каким-то дерзанием. В это же время атеизм Запада характеризуется прежде всего скепсисом, исходящим от оскудения внутреннего мира человека. С удалением из души прежней веры, с утерей веры, в душе образуется угнетающая пустота. Но при этом в обществе не оказывается недостатка в "гневных молодых людях", которые объединяются в своем усилии и в намерении привести к победе новое сознательное неверие.
Однако, несмотря на трудно уловимое различие, связь между атеизмом Восточным и Западным гораздо теснее, чем это обычно предполагается. Всякий, кто углубится в изучение трудов основоположников диалектического материализма, легко найдёт, что все восточные диалектики материализма непременно ссылаются на знаменитых немецких философов XIX века и видят в них своих духовных наставников, слово которых увенчивает все аргументы, все доводы. Еще в 1882 году Фридрих Энгельс заявлял: «Мы, германские социалисты, гордимся тем, что исходим не только от Сэн-Симона, Фурье и Оуэна, но так же от Канта, Фихте к Гегеля». Несколько позднее он писал: «Германское рабочее движение есть наследник и порождение немецкой. классической философии».
И Ленин, как о том свидетельствует Плеханов, в своем диалектическом материализме видит «закономерный и неизбежный продукт общего нового развития философии и общественных наук».
Нельзя забывать того, что тот человек, «который один и в полном одиночестве смог связать пролетарский мессианизм с идеей русского мессианизма и таким образом превратить неясное русское стремление во взрывчатую силу, способную взорвать столетние крепости», – как И. Кологривов характеризовал Ленина в своем труде ".Метафизика большевизма", – этот человек, «для обоснования своего атеизма изучал Карла Маркса и высоко ценил его учителя Гегеля. Он, Ленин, бросал немецким социал-демократам обвинение в том, что те в духе оппортунизма оставили ясную линию великих немецких философов XIX века, ведших к Марксу и Энгельсу. Этот оппортунизм он видел прежде всего в осла6лении решительной борьбы против религии. Так в своем, труде "Государство и революция", вышедшем в 1917ом году, Ленин писал: "известно, что немецкая социал-демократия, по мере того, как она все больше и больше опускалась в оппортунизм, чаще и чаще, соскальзывала к филистерской, ложной знаменитой формуле, по которой религия объявлялась частным делом каждого. А именно: они так приняли эту формулу, словно бы и для партии революционного пролетариата вопрос о религии был бы частным делом каждого. Против этой полной предательства программы революционного пролетариата тогда же выступил Энгельс, едва лишь он заметил тогда еще, в 1891 году, слабые зачатки оппортунизма и тогда же, не без осторожности высказал: "... для дела рабочего класса необходимой предпосылкой является проведение мысли, что религия является частным делом каждого только по отношению к государству"....Энгельс подчеркнул слова "по отношению к государству, чтобы не в бровь, а в глаз попасть в цель и ударить по немецкому оппортунизму, который заявлял, что религия является частным делом каждого по отношению к партии, и тем самым партию революционного пролетариата сплотил на уровень банального мещанского общества вольнодумцев, готового в своей среде терпеть свободу вероисповедания и отказывающегося от борьбы партии против одуряющего народ опиума религии». Так Ленин писал в своей книге "Государство и революция".
В этом высказывании Ленина слышится его гордое сознание долга распространять то "чистое учение", которым он сам обладает. Это сознание собственного превосходства от Ленина перешло на всех, кто бы ни представлял доктрину диалектического материализма или же только держался ея. Все они заранее отказываются серьезно вступать в диалог с "клонистами", которых они вскоре объявят врагами.
Корни большевизма лежат на Западе
Давайте не будем пугаться того, что в большевизме раскрывается не столько русское лицо, сколько демаскируется наше, западное прошлое. Корни большевизма надо искать в нашей, в западной среде. Еще в 1933 году Освальд Шпенглер указывал, что когда весь Западный мир рассматривает большевизм, как русское явление, угрожающее Европе, тогда этим самым Запад обнаруживает, как поверхностно он смотрит на вещи. «На самом же деле, ‒ продолжает О. Шпенглер, ‒ большевизм возник в Европе, на Западе и явился,.. как последний триумф политического рационализма, то есть как венец попытки живую историю подчинить системам и идеалам, изложенным на бумаге» (О. Шпенглер, "Годы решения", 1933 г.).
Нельзя забывать, что коммунизм пришел в Россию, являясь законным дитятею западной, и в том же смысле, немецкой духовной и общественной, интеллектуальной жизни, и что еще Ленин мечтал о том, чтобы столицей всемирной резолюции сделать Берлин, а не Москву.
В противоположность строгой доктрине восточного мировоззрения, отчетливо определенного вышестоящею партийной властью и исходящего из единообразных предпосылок и условий, философское мышление Запада представляет собою хаотический беспорядок взаимно противоречащих основных положений здесь, на Западе, являет собой скепсис, имeющий множecтво ликов. Многоликий скепсис не признает никаких объективных масштабов, никакого станового хребта религии, ибо расценивает их как историческую и психологическую условность.
По сути дела, в области Западного мира в смысле основы мировоззрения приняты те же положения, что и на востоке, с той только разницей, что у Запада не хватило духу и смелости, чтобы из этого мировоззрения сделать логические выводы и применить их на деле, как то было сделано на Востоке и делается там и впредь. По этому поводу приходится слышать глухие голоса, напоминающие, что в мире Западного мышления господствует "жизненно-практический" материализм, который, по большей части расценивается как вещь политически безопасная, но который в то же время представляет собою явление духовного, интеллектуального смятения, вносящего разброд, и влекущего к тяжелы последствиям. В широкой массе он вызывает близорукое ослепление, из-за которого люди не могут распознать важность, степень воздействия и значение всех фаз исхода борьбы в области мировоззрения, происходящей в наше время.
Еще одно затемнение картины борьбы между неверием и верой происходит из представления, будто бы с некоторых пор на востоке наступило некоторое смягчение свойственного ему воинствующего атеизма, служащего делу Всемирной Революции. Бот уже годы и годы приходится слышать разговоры о "разрядке". Между тем на самом деле там произошла всего лишь перемена методов борьбы. Пришло к тому, что на некоторое время нужно оказалось ослабить грубую силу и заменить ее методами интеллектуального, духовного и практического воздействия. Нашлось немало наблюдателей, которым очень хотелось в этом увидеть смягчение борьбы и шаг ко взаимопониманию.
Снова и снова люди стали обдумывать, не пришла ли пора, когда уже оказались удалены те внешние стороны, что вели ко враждебности к вере, раз, теперь уже устранена зерно социальной несправедливости, из которого произрастала враждебность! Мало того, даже из церковных кругов слышалось мнение, что, мол, в странах, находящихся под коммунистическим господством, Церкви вынесли смертный приговор лишь за то, что они проповедуют "дурное учение" (а теперь, мол, когда учредилась классовая справедливость, надобность в борьбе с религией отпадает сама по себе; так пастор Нимеллер).
Но против этого представления стоит непреложная действительность, несомненный факт, что в странах, где властвуют большевики, гайки идеологической борьбы затягиваются все туже и туже с совершенно очевидной целью ‒ добиться всеобщего атеизма.
Сегодня [это д-р Г. Зигмунд писал в 1975-м году. ‒ Прим. пер.], как и раньше мы имеем дело с картиной, которую б 1955 году предъявил Анри Шамбр в своей книге "Марксизм в Советском Союзе" , Париж, 1955 г .
Он глубоко изучил относящиеся: к вопросу документальные данные и установил как не допускающий сомнений факт, что ‒ несмотря на иной раз глубокие изменения, практикуемые со времени революции 1917 года, в области религиозной советская идеология за все истекшие четыре десятка лет (а теперь уже семь десятков) равно как и идеологическая позиция коммунизма, несмотря на временные вариации, в целом и в существе не изменилась нисколько. Сегодня, как и вчера, говорит Анри Шамбр, ленинский марксизм ведет все ту же неизменную, активную борьбу против всего, что способно напоминать человеку о Боге. Как бы облик ведущих возглавителей большевизма ни изменялся, подчас совершенно непредвиденным образом, они все останутся образцами и представителями системы, которая продумана до конца, которая проводится до конца и которая не может сойти со своих основных позиций, не отказавшись от самой себя.
Несмотря на все разговоры о «разрядке», как их провозглашал Хрущев, в 1961 году на XII съезде КПСС он же сам заявил: «Коммунистическое воспитание ставит непременное условие в том, чтобы освободить сознание от религиозных предрассудков и от суеверий, которые все еще не дают советскому человеку полностью показать свою творческую силу. Нам нужна хорошо организованная и ясная система научно-атеистического воспитания, которая охватила бы все слои населения и ответила бы на все происки религиозных воззрений, особенно среди детей и юношества».
Вот что говорится в программе KПСС в 1961 году относительно борьбы против "суеверий" и "религиозных предрассудков":
«Партия смотрит на борьбу с проявлениями буржуазной идеологии и морали, с остатками собственнического менталитета с суевериями и предрассудками как на необходимый элемент коммунистического воспитания. ... Партия пользуется средствами идеологического влияния с целью воспитания человека в духе научно-материалистического мировоззрения и борьбы с религиозными предрассудками, не допуская оскорбления чувств верующих. Необходимо проводить систематическую, широко охватывающую научно-атеистическую пропаганду».
Со стороны советского государства принимаются все меры к тому, чтобы к 1980 году не осталось ни следа религии. Теоретики советского атеизма постоянно пересматривают установки своей антирелигиозной пропаганды и связанные с этим мероприятия, тем самый признавая, что большого успеха им достичь не удалось.
В течение долгого времени спор с диалектическим материализмом на духовном уровне был ослаблен из-за характерного предрассудка. Высокая научная философия смотрела на диалектический материализм свысока, не считая возможным унижаться для диалога с ним. Говорили: «Материализм это мировоззрение ископаемой окаменелости» (Варвара Морган в «Познание Бога сегодня», изд. 1951 г.) Звучали высказывания в том духе, что, мол, материализм это побочный продукт науки, о котором можно было говорить во второй половине прошлого века. Его считали не более чем суррогатом мировоззрения, который рассыпается в прах при первых новых шагах науки, когда она вскроет зерно бытия.
Между тем, материализм диалектический нес в себе много такого, что отличает его от плоского, дешевого вульгарного материализма прошлого века. Его отвергали и им пренебрегали, потому-де, что в нем видели мировоззрение Востока, обязательное для партии и не достигающее высоты западной философии. Поэтому западные наблюдатели считали невозможным вообще заниматься им.
Вмешиваются сюда и большевицкие "философы". Они утверждают, что располагают "научной философией" и обо всех других говорят, как о представителях "псевдонауки", изобретенной то по приказу американского империализма, то по указке Ватикана, для того, чтобы лучше эксплуатировать рабочий класс. Отсюда, конечно, ни у кого не возникает желания идти на собеседование с «диаматчиками». В результате, если марксизм, ‒ когда на него смотрят философски ‒ делает какие то успехи, то этот успех соскальзывает в область социологических теорий, разумеется, основанных на базе материализма.
Если мы берем на себя задачу представить исчерпывающий анализ атеизма, то нам не следует уклоняться от прямого пути и заниматься рассмотрением различных форм и видов материализма. По мере того, как мы станем предъявлять наши данные, здесь будет обнаруживаться, что у атеизма есть корни никак не материалистические. Нужно копать глубже, и надо не уклоняться от вопроса, ‒ почему в некоторых кругах мыслящего общества на Западе атеистический марксизм приобрел неожиданный успех, В этом случае нам нельзя ограничиваться одним только опровержением материализма. Еще Ленин высмеивал профессоров, которые «с лукавой улыбкой бормотали, ... что, мол, «материализм уже давно опровергнут».
Одна лишь оборона недостаточна
Нужно ли говорить о том, что не только в широких народных массах, но так же и в среде образованного общества, наблюдается неумная близорукая занятость будничными вещами повседневных забот, а также недостаточное чувство ответственности за великие решения, что приводил к ослеплению. Человек перестает ощущать надвигающуюся опасность. Пользуясь картинкой, нарисованной Фридрихом Ницше, представим себе человека, шагающего по льду, когда на этот лед дует ветер оттепели и слой льда становится все тоньше и тоньше. Это легкомыслие толпы, не замечающей, что лед вот-вот проломится, налагает на тех, кто мыслит и понимает, обязанность в наше время воспринять на себя ответственность за легкомысленных.
Спор, вызванный обстановкой нашего времени, быть может придет к своему концу раньше чем мы ждем этого конца. Это значит, что не довольно парировать наносимые нам. удары. В отношении диалектического материализма далеко не достаточно стать на территорию противника и вести борьбу его методами. Нельзя допускать, чтобы дешевая, оскорбительная, фанатическая и удаленная от сути дела агрессивность, порождаемая из эмоций, из чувствований, из аффектов заменила бы мышление деловое, направленное на суть вопроса. Нам следует в полной беспристрастности к эмоциональной стороне вопроса устремить наши усилия к тому, чтобы освободить ядро опроса от ширмы сопровождающих его аффектов, осветить весь предмет беспристрастно и непредвзято и к душевным причинам фанатизма подойти с другой стороны.
Не что иное, как именно сопровождающие аффекты в противоречии между неверием и верой, несомненно показывают, что весь вопрос здесь коренится глубоко в существе бытия самого человека. Тут речь идет о самом коренном, самом личном каждого человека, о его самостоятельном решении, о самом крайнем и абсолютном вопрошании человека, как это ярко говорит немецкая фраза: Die Frage nach dem Letzten.
Как Маркс с самого начала требовал обоснованности, основательности, "Gruendlichkeit', так и расщепление вопроса о вере должно идти вглубь, до того основания, из которого оно происходит. У Карла Маркса отрицание веры в Бога тесно связано с его основным тезисом о революции. «Основа Германии, – говорит он, – не может быть революционной, не может революционировать, если не произошло революции в основе. Освобождение немца есть освобождение человека. Головою этого освобождения является философия». Именно так. Этот глубокий философский подход надо принять со всей серьезностью и тогда преодолеть укорененность противника. Это значит, что идти надо до глубины корней, из которых растет все дерево.
Как часто делались попытки вступить в поединок с марксизмом лишь на подступах к позиции, занимаемой им в действительности. О самом Марксе думают, что он политикэконом, что он создатель экономического и социального учения и ведут дискуссию с ним на этом уровне, несмотря на то, что он сам о себе говорил много больше. Но вот сегодня даже сами теоретики экономики досматривают до глубины ходов марксизма и пытаются понять марксизм как "контррелигию". [...]
В самом деле, для Маркса атеизм никоим образом не является "надстройкой" или случайным одеянием, которое можно снять, убрав его из его мыслительной системы, не изменив её сути. Судя по собственному его высказыванию, атеизм для Маркса является предметом более фундаментальным, нежели коммунизм, и действительно, атеизм есть не только составная, но ‒ основная часть марксизма, без которой марксизм перестает быть.
Правда, эта "новая вера" с возмущением отвергает все попытки определять марксизм только как "контр-религию". Марксизм охотнее выдает себя за философию и считает себя самой передовой философией нынешнего времени. Если бы в свое время какой либо "буржуа" спросил Маркса о духовных источниках его мышления, он несомненно определил бы себя учеником философа Гегеля. Это именно его, Гегелевский, диалектический метод, Маркс поставил на ноги. Его именно он применил к явлениям общественной и экономической жизни и именно таким образом создал идеологическое единство как средство фундаментальной революции. Так же именно и русский ученик Маркса, Ленин, и его кавказский ученик, Сталин, определили бы себя философами и инженерами человечества.
Движущая сила марксизма
Для марксизма философия есть средство, которым пользуется воля, направленная на перестройку мира и человечества. Поразительную силу, импульс, силу, движущую к победе марксизму-ленинизму в большевизма дало то, что в него влились неограниченные силы некоторой мессианской мысли, надеявшейся найти в нем cекуляризированное исполнение своих религиозных чаяний. [...]
Также и на Западе, по истечении целого столетия процесса отступления от христианства, отступления, связанного с именами Макиавелли. Гоббса, Вольтера, Наполеона, Ницше, марксизм мог привлечь к себе силы умов, потерявших веру и искавших замену, ибо сила, одушевляющая эту контр-веру, провозглашает: Мы ‒ сила будущего! С нами идет движение вперед, прогресс, остановить который невозможно, ибо он, будучи процессом свойственным природе, неизбежно сложит все преграды.
В основании неверия и марксизма лежит фантастическая псевдорелигия. основательно разработанная вера в прогресс, поддерживаемая. диалектическим материализмом. Однако колесо истории достаточно часто возносило вверх то, что было внизу и низвергало то, что было вверху, и это ясно обнаруживает, насколько примитивно это прогрессивное верование. Вера же не основывается на доводах, ‒ скорее отвергает их ‒ почему доказательством ея безосновательности может быть только историческая очевидность. Неверие себя не оправдало. Давно уже из Советской России, все усиливаясь, идут вести о духовном возрождении. Мало осталось людей, которые всерьез склонны принимать давно выдохшиеся лозунги и убеждение, что старая религия вымрет сама, как только у нея отберут все подпорки.
Мы решительно подчеркиваем, что не собираемся обращаться к животрепещущим проблемам текущего дня. Скороспелое "решение" извечных вопросов устаревает еще быстрее, чем эти решения выносятся. Заключения постфактум о спорных вопросах прошлого, когда аффект уже улегся и паруса опустились, потому что ветра не стало, по большей части дают возможность выяснить, что позиции за и против были взяты без надлежащей зрелости, необходимой для точного попадания в цель. Поэтому весь вопрос веры, как он видится в настоящем, надлежит изъять как эпизод из современности и вписать его в панораму всей истории человечества. Отдалив во времени постановку вопроса мы избегнем помехи, создаваемой археологическими наслоениями рассуждений, свойственных спорам в вопросах любой современности. В этим смысле мы и применили Гётевское слово о конфликте между неверием в верой как о подлинной теме истории, и теперь обратимся к тому, чтобы из всемирной истории духовной, интеллектуальной жизни разузнать, ‒ действительно ли здесь скрыта тема, лежащая в основе всего и замечательная тем, что ей подчинены все остальные.
Проф. Георг Зигмунд
1975 г.
Немецкий католический теолог Георг Зигмунд (Georg Siegmund, 1903‒1989) был ректором авторитетного Высшего Философско-боголовского Университета в г. Фульда, основанного в 1571 году. Данная его книга "Борьба за Бога. А также История атеизма" (Georg Siegmund. Der Kampf um Gott. Martin Verlag/Walter Berger, Buxheim, 1975) является ценным трудом также и с анализом "классической немецкой философии", в которой, в частности, марксисты видели истоки своего "единственно верного учения".
В 1984 г. права на русское издание этого труда получил от Г. Зигмунда известный автор Русской Зарубежной Церкви Николай Павлович Чурилов (литературный псевдоним – Кусаков, 1.1.1909–23.6.1997). Он списался со мной и прислал эту книгу вместе со своим ее черновым вольным переводом для возможного русского издания в России. (Своему переводу он дал свое заглавие "Бог в вихре противоречий, или История атеизма", и в этом виде его рукопись кем-то была позже размещена и доступна в интернете, правда с погрешностями сканирования.) По его предложению, будучи профессиональным переводчиком, я собирался подготовить книгу к печати в "Русской идее", но руки не дошли, т.к. помешал "дефолт" 1998 года (нанесший моему издательству большие убытки), кроме того, в тексте есть серьезные погрешности, а уточнение перевода и комментарии, необходимые русскому читателю, требовали большой работы. Надеюсь, кто-то возьмется за это.
Текст публикуемой тут первой главы я досконально не сверял с оригиналом, проверил лишь неясные места, исправил ошибки и в целом подредактировал. Ранее цитаты о немецких философах использовал в книге "Немцы и русские в драме истории": 7. Философия "немецкого идеализма", "романтизм" и "антисемитизм" в Германии.