"Грани" №№ 131‒134

Книга или статья — произведение закон­ченное и вынесенное на суд читателя. Хоро­ша она получилась или плоха — она уже рож­дена, состоялась (и поэтому последующие авторские усовершенствования уже напеча­танного художественного произведения по­рою кажутся насилием над уже живущим самостоятельной жизнью существом).

Журнал же — это река, поток, поиск. У ежемесячника „скорость течения” быстрее, у ежеквартального журнала — степеннее, солиднее, и не сразу можно вынести оценку нового этапа. Четыре номера, однако, дают какое-то число точек, соединив которые ли­нией, можно увидеть новый фарватер. Ра­зумеется, он оказался новым при новом главном редакторе, Георгии Владимове: журнал, после двухлетних славных стран­ствий по полям исторических событий, вернулся в лоно литературы.

Роман Леонида Бородина „Расставание” (№№ 131—132) — главное литературное со­бытие прошедшего года и, пожалуй, не толь­ко для „Граней”, поэтому мы уделим ему здесь больше внимания, чем другим вещам. Бородину в художественной форме удалось отразить ту, полную противоречий и антино­мий, политическую психологию советского общества, которая до сих пор была неуло­вима как для диссидентской литературы (ее, по понятным и оправданным причинам, влекло в сторону обличения пороков режи­ма) , так и для старающихся быть честными писателей официальных (границы литерату­ры „частичной правды” все же не вмещают в себя всю полноту жизни...)

Главный герой романа, Геннадий, пытает­ся искать правду полную в окружаю­щем его мирю. Мире, с одной стороны, не очень приспособленном для правды, с дру­гой — дающем возможность жить по правде по большому счету. Этот мир, который мы привыкли называть тоталитарным, у Боро­дина показан как сложнейшее в своем ду­ховном многообразии общество, в котором добро и зло, цинизм и идеализм часто соче­таются столь причудливым образом, что иной „классический” моралист будет по­ставлен в тупик. Будто кто-то нарочно, что­бы проверить, на что способен человек, соз­дал это общество перманентной экстремаль­ной ситуации, искусственное общество-лабиринт, выход из которого к свету и душевному покою есть, но, как замечает Геннадий, — „У задачки, которую подкинула мне жизнь, нет такого решения, чтобы все разде­лилось без остатка”...

Перед нами в романе проходят люди, уже свои варианты нашедшие.

Деревенский священник отец Василий, его дочь и любящий ее молодой дьяк, которому она обещает стать его женой, но влюбляет­ся в неверующего Геннадия. Геннадия вле­чет к ним, на их отгороженный от мира островок чистоты и покоя, однако их жизнь кажется ему чужой, „не его”, и такой покой будет для него тоже „чужим”, не заслужен­ным. Эти чистые, как дети, люди выпадают не только из системы, но и из жизненного опыта Геннадия, они сравнимы для него с „резервацией сентиментальных чудаков, которые должны быть записаны в Красные книги и охраняться законом, как какой- нибудь сумчатый медведь или живородя­щая цапля”. „Нормальный” советский мир, о котором дьяк Володя сокрушенно воскли­цает: „Господи! Как вы живете! Как вы все живете! Зачем так живете!” — не отпускает из своего лабиринта „подопытного” Генна­дия — ему предстоит искать другой, „свой” выход.

Вариант сестры-диссидентки тоже не удов­летворяет Геннадия:

„Казалось бы, у этих людей есть идея, есть сме­лость, есть братство в отношениях... А мне вот по­чему-то чуждо все это. Не нужны мне эти самые пра­ва, за которые они так колотятся. Уезжать мне не­куда, сказать нечего, а право глотку драть — разве оно мне поможет начать другую жизнь? Да все миллионы, живущие в громадной стране, какое имеют к ним отношение интеллигенты с вызовами в Израиль или вызовами на Лубянку? Ко мне, во вся­ком случае, никакого. Я не политик и не герой. Я лишен честолюбия, я могу и в существующих пра­вовых рамках найти себе место в жизни, или, по крайней мере, спрятаться от нее...”

А вот жизненное кредо одного из „нашед­ших себе место в этих рамках”. Говорит де­ловой человек и циник Женька Полуэктов, способный пожертвовать чем-то для друга, но тут же наступить на горло незнакомцу:

„Я считаю, что наше государство... — идеальное для творческого интеллекта. ... Мне интересно в нем. Интересно пробиваться сквозь его запреты и оговорки, даже надувать его, вон оно ведь какое могучее, а ты песчиночка, дрожишь на ветру, а зве­нишь, как хочешь!... Я считаю себя настоящей лич­ностью, потому что я один на один с этим государ­ством, и я не хнычу, что оно меня обижает, бед­ненького, слабенького. Я с ним на равных... Если ты слаб, то тебе и должно сломаться...
Я авантюрист. Существует мнение, что место авантюриста - на Западе. Чепуха! Что найдет дело­вой человек на истоптанных тропах!...”

Еще одно кредо и еще одна попытка ус­покоить совесть, страдающую от компромис­сов, — высказывания отца Геннадия, препо­давателя марксизма-ленинизма. Он прекрас­но понимает пороки системы, но —

„... как явление, достигшее в своем развитии жизнестойкости, социализм не может не вызывать уважения. Блефы в истории не реализуются, в исто­рии реализуется всегда лишь то, что единственно и необходимо, и всегда по воле и желанию самих лю­дей. Мы получили, что хотели. ... Социализм в из­вестном смысле биологическое влечение человека, против которого бессильны всякие факты и аргу­менты, и, следовательно, в нем подлинная истина бытия”*.

‒‒‒
* Нечто подобное мы уже слышали от персона­жей книг А. Зиновьева, в прошлом тоже препода­вателя марксизма. Только в отличие от отца Генна­дия, который все бросил и „уехал в Урюпинск”, Зи­новьев, эмигрировав на Запад, в слепящих лучах славы как-то перепутал свою жизнь с жизнью своих героев и стал говорить их языком. „Обретя свобо­ду”, попал в рабство персонажам собственных про­изведений...
‒‒‒
В конце романа Геннадий принимает реше­ние для читателя неожиданное, но это, види­мо, единственно для него возможный путь к выходу из лабиринта: „... начинается моя "другая жизнь", которая не придумана, не вымышлена, но дана мне от рождения и от судьбы, а я лишь не узнавал ее ранее в суе­те пустых и ненужных мыслей...” Его ва­риант честной жизни начинается с честного поступка, продиктованного совестью и ме­няющего всю его жизнь, и верится, что этот путь — к тому же источнику правды и ду­шевного покоя, которым освещен изнутри мир отца Василия.

Как изломаны, изуродованы системой, мы, советские люди, как сложно с нами Бо­гу в нашем „хитро устроенном богоубежи- ще!” — размышляет Леонид Бородин вместе со своим героем. — Мы прочно защищены от Бога и тем самым от собственного идеала, „крохотные островки в море житейском, вроде обители отца Василия, — случайные проколы в куполе всеобщего богоубежища, лишь там совершается, что предназначено было всему человечеству”.

Но при всем этом роман Бородина опти­мистичен, после прочтения остается ощуще­ние какого-то общего движения к свету, к выходу из лабиринта:

„... мы, простые советские люди — есть в нас что- то славное и сердечное! Может быть, мы даже вовсе и не мерзавцы и прохвосты, ведь, учитывая все, к I чему нас призывали и принуждали, мы могли быть намного хуже. После нашего пионерского детства, комсомольской юности мы еще способны интере­соваться идеалами веры, разве это не чудо?”

Другой роман, напечатанный в прошлом году в „Гранях” (№№ 133—134) — „На ночь глядя” Феликса Канделя — тоже о сегодняш­ней России, но он создает о ней совершенно обратное, чрезвычайно мрачное впечатление. Начинается он с описания кладбища и кончается похоронной процессией. Жизнь семьи Никодимовых, описанная Канделем, — это совершенно беспросветное существование в грязи и мучительное движение к смерти. О ней мысли и разговоры героев (мечта их жизни — похороны по высшему разряду). Жизни в романе просто нет. Нет и той жало­сти к людям, которая справедливо отмечена в послесловии к предыдущему роману („Первый этаж”) того же писателя. Боль­шинство действующих лиц выписаны нарочи­то уродливо, как в „комнате смеха”, что в данном контексте оставляет впечатление не­уместности. Есть лишь профессиональный, емкий, легко передающий общую атмо­сферу язык автора, но и тут слух порою ко­робят излишние причитания и надрыв.

„На ночь глядя” — не лучшее произведе­ние Феликса Канделя. Может быть потому, что написано оно в нелучшее, наиболее труд­ное для него время (1974—1976, годы „от­каза” перед эмиграцией). Роман вполне впи­сывается в ту струю „диссидентского реализ­ма”, подсознательный мотив которой — оправдать эмиграцию, потому что в СССР ужасно.

Поэзия в рецензируемых номерах журна­ла представлена авторами достаточно извест­ными, биографии которых как бы иллюстрируют судьбу всей современной русской литературы: Иван Елагин (вторая волна эмиграции, сейчас профессор русской лите­ратуры в одном из американских универси­тетов), Юрий Кублановский (поэт-смогист, первая публикация — в „Гранях” в 1966 г., сейчас живет в Париже), Семен Липкин (печатается с 20-х годов, живет в Москве, в 1980 г. с женой — поэтом Инной Лиснянской — вышел из Союза писателей СССР в знак протеста против преследований участ­ников самиздатского альманаха „Метро­поль”), Ирина Ратушинская (арестована в Киеве в 1982 г. и осуждена на 7 лет лаге­рей плюс 5 лет ссылки за самиздатские стихи, находится в мордовском лагере ЖХ-385/3-4, уже около полугода из отбытых трех лет провела в голодовках протеста...).

Судьбы этих талантливых поэтов отраже­ны и в опубликованных подборках их сти­хов — у каждого словно свое окно, через ко­торое поэты видят мир, а мы, из этого мира, — их души.

Этот ряд представителей современной рус­ской поэзии дополняется еще одним сла­гаемым — прекрасным портретом Беллы Ахмадулиной в статье Василия Аксенова „Прогулка в калашный ряд” (№ 133), в разделе литературной критики. Ахмадулина поэт официально признанный, но она пишет, "... никогда не изменяя себе, не под­халимствуя власти, но только лишь делая вид, что власти этой, с ее страннейшей системой логики, просто нет на дворе”. И даже вступается за Сахарова, Владимова, за арестованного Бородина...

Но об Ахмадулиной — только вторая часть статьи Аксенова. Первая же заставляет нас еще раз задуматься о проблеме взаимоот­ношения писателей (поэтов) официальных и неофициальных. Аксенова задели строки Кублановского, который осуждает неко­торых официально признанных своих со­братьев по перу за то, что их успех и выход к массовому читателю оплачен компромис­сами с властью и „полуправды хвастливой гримасой” в творчестве. Думается, Аксенов прав в том, что не следует осуждать живу­щих в СССР за грех „полуправды”, — если поэт (или писатель) идет не к этому греху, а через него к иной цели: стремясь хоть части­цу настоящей правды донести до читателя и хоть немного, явочным порядком, расши­рить границы свободы творчества (как это пытался делать сам Аксенов). Переступил при этом писатель или нет морально допустимый предел, — Бог каждому Судия, а не неофициальный писатель официальному. Но и в обратную сторону судить не следует тоже. Не следовало, пожалуй, Аксенову столь резко осуждать Кублановского и объяснять его позицию лишь тем, что „со­ветские коллеги” его в „в чем-то (житей­ском, разумеется, приспособленческом) пе­реплюнули”, — этого Кублановский не заслужил. К тому же его упреки касаются конкретных лиц, которые, к сожалению, дали повод для такого к себе отношения, что отчасти признает и сам Аксенов (стр. 183). Статья написана очень живо, раскованно, с тонким юмором.

В том же разделе „Литературная крити­ка” в № 134 обращает на себя внимание самиздатская статья „Христианские аспекты романа Михаила Булгакова ’Мастер и Марга­рита”. Автор, А. Чедрова, с удивительной скромностью, тактичностью и мудростью пы­тается найти ответ на вопрос, вокруг кото­рого разгоралась не одна дискуссия: почему у Булгакова между сатаной и Христом нет онтологической вражды? В статье рассмат­риваются несколько гипотез, из которых од­на наиболее прямолинейна (М. Булгаков — не христианин); другая наиболее интересна для размышлений (Воланд-сатана прельщает Мастера, который на руку сатане искажает образ Христа, поэтому Мастер „не заслужил свет”, а заслужил только „покой”); и третья гипотеза, пожалуй, наиболее близка к истине: Булгаков как „чистый худож­ник” предлагает читателям свои собственные „правила игры”, при которых образы Иешуа и Воланда — произвольный вымысел, не во всем тождественный понятиям Христа и дьявола.

Совершенно неожиданно, тема взаимоот­ношений между художником и дьяволом возникает еще в одной публикации (№ 131) — воспоминаниях Л. Копелева и Р. Орловой об Анне Ахматовой. Авторы, в заключение своих записей, начинают усматривать в твор­честве Ахматовой „демонический источник”, проводя параллель с Фаустом и пытаясь под­крепить свое подозрение цитатами, весьма скудными и неубедительными. Вероятно, ав­торы вкладывают в слова „демонизм” и „бесовщина” не религиозный смысл, а про­сто имеют в виду нечто злое, что „гнездится едва ли не у каждого в душе”. „Здесь дья­вол с Богом борются, а поле битвы — сердца людей” (Достоевский) — это общеизвест­ное свойство человеческой природы. Ахма­това была человеком с таким же сердцем. Но при чем здесь параллель с Фаустом, ко­торый заключил сознательный договор с реально существующим дьяволом, продав ему душу? „Демонизм Ахматовой был иной породы”, — пытается смягчить несмягчаемое определение Копелев, и тут же не чув­ствует, как бьет читателя обухом по голове: „Она скорее сродни Мефистофелю, чем Фаусту” (!). Неизвестно, что Копелев здесь понимает под Мефистофелем, вероятно, все же не реально существующего дьявола, ибо трудно предположить, что он хочет этим сравнением оскорбить Ахматову. Но чита­тели, которые привыкли вкладывать в эти слова первоначальный смысл, будут крайне огорчены такой вольностью уважаемого ли­тератора.

Уникальные материалы, полученные из России, опубликованы „Гранями” в № 133 — подборка документов (180 страниц), отра­жающая борьбу русской общественности против решения КПСС повернуть северные реки на юг. Среди защитников русского Се­вера известнейшие в СССР ученые, писате­ли, деятели искусств. Документация содер­жит не только их письма советскому руко­водству, но и серьезное технико-экономи­ческое исследование утопического проекта, а также отдельный материал о множестве историко-культурных памятников и целых комплексов, которые будут уничтожены в случае реализации проекта.

Хотя черненковский „мелиоративный” пленум ЦК КПСС и взял окончательный курс на поворот рек, смена руководства на верхах в СССР, быть может, дает еще один шанс остановить готовящееся преступление. Во всяком случае, после публикации в „Гранях” тема поворота рек в СССР стала привлекать к себе большее внимание запад­ной печати, где отмечается, что климатиче­ские отрицательные последствия могут быть не только для нашей страны, но и для всего северного полушария.

В № 134 — пример того, что при достаточ­ном общественном резонансе обществен­ность может все-таки чего-то добиться от власти. Неизвестный автор из России пишет об улучшении положения в знаменитой Оптиной пустыни в Козельске:

„Многое отреставрировано... На общем фоне разоренных монастырей Оптина пустынь находится в первой, думаю, "десятке" по состоянию и уходу. Правда, это — результат последних лет, о прошлом мы можем судить по описанию В. Солоухина...”

Статья иллюстрирована множеством сде­ланных автором фотографий и снабжена цен­ным приложением — краткой исторической справкой об Оптиной пустыни (автор справки — М. Рубцова) и списком рекомендуемой литературы.

Историческая тематика, доминировавшая в „Гранях” в 1982—1983 гг., выделилась в свою рубрику. Пока что в ней были опубли­кованы два матерала. И если раньше истори­ческие публикации „Граней” концентриро­вали внимание на революции и Белом движе­нии, то обе публикации 1984 года посвяще­ны событиям в Красной армии в те же годы. В. Рапопорт и Ю. Алексеев в своих отрыв­ках из подготавливаемой к печати книги („Измена Родине. Очерки из истории РККА 1918—1938”) ставят себе цель, как и во всей книге, приподнять завесу лжи над истинной историей советской армии в этот период.

„Пророк в своем отечестве” (№ 132) — история генерала (царского, а затем совет­ского) А. А. Свечина, „центральной фигуры в советской военной науке 20-х и 30-х го­дов”, который, как и большинство военных-профессионалов Красной армии, был расстрелян в 1930-е годы. Его весьма муд­рые с военной точки зрения рекомендации относительно предстоявшей войны учтены не были, в результате чего советское коман­дование (Сталин, Тимошенко, Жуков) до­пустили немцев до Москвы, — считают В. Рапопорт и Ю. Алексеев.

Их вторая публикация — „Дело гражда­нина Миронова” (№ 134) — посвящена судь­бе другого видного военачальника Красной армии — командующего Второй Конной ар­мией Ф.К. Миронова, казака, беспартийного, верующего. Будучи революционером-идеалистом, он примкнул к большевикам, но „по­нимал революцию как свободное творче­ство народа, созидающего себе новые формы жизни” и неоднократно протестовал против большевицкой политики, особенно на До­ну, в родных ему казачьих областях. 31 ию­ля 1919 г. Миронов писал Ленину:

„Невозможно, не хватит времени и бумаги, Владимир Ильич, чтобы описать ужасы ’коммуни­стического строительства’ на Дону...”

„Уничтожение казачества стало неопровержимым фактом, как только Дон стал советским... Как на­звать эти деяния красных? Вся деятельность комму­нистической партии, возглавляемой Вами, направ­лена на истребление казачества, на истребление че­ловечества вообще”.
<

Бедный Миронов, надеясь на вмешатель­ство вождей, он не знал, что в то время уже существовало секретное циркулярное пись­мо ЦК РКП (б) от 29 января 1919 г. с таки­ми директивами:

...признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путем поголовного истребления.
Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно, провести беспо­щадный массовый террор по отношению ко всем казакам, принимавшим какое-либо прямое или кос­венное участие в борьбе с Советской властью...
... полное уничтожение всех, поднявших восста­ние, расстрел на месте всех, имеющих оружие, и да­же процентное уничтожение мужского населения”.

Миронов, не получая ответа от Ленина, поднимает мятеж и выпускает воззвание: „Чтобы спасти революционные завоевания, остается единственный путь: свалить партию коммунистов”, — но все же выступает не против коммунистов, а против... „Деникина и буржуазии”. В этом вся трагедия множе­ства революционеров-идеалистов того време­ни, считавших „буржуазию” бóльшим злом, чем большевицкий террор. Жертвами этого террора все они позже и стали: Миронову простили бунт и дали „кровью смыть по­зор”, но позже, в 1921 г., — трусливо рас­стреляли.

Публикация В. Рапопорта и Ю. Алексеева содержит много интересных фактов и доку­ментальных цитат. И замысел их работы можно только приветствовать: до сих пор в свободной русской печати описывалось то, что происходило в Гражданскую войну на одной — белой — стороне, теперь нужно по­казать, что было на другой — только так можно установить полную картину и полную правду.

Однако, при всех достоинствах опублико­ванной работы, остается впечатление какой-то перекошенной „правды”: на 150 страни­цах текста у авторов не нашлось ни одного теплого слова в адрес белых (разве что в какой-то цитате мужество белых отметил... сам Миронов). На протяжении всего пове­ствования читателя не покидает ощущение, что белые — для авторов чужие, а красные — более привычные, „свои”. Очевидно, стремясь к объективности и увлекшись взглядом „с той стороны”, авторы незаметно для себя, даже в оценочных суждениях, взяли не тот тон, при котором деятельность белого раз­ведчика в стане красных называется „пре­дательской”, а относительно большевицких вождей может мелькнуть такая фраза: „Будем верить хотя бы в их добрые наме­рения”...

Из публицистики в этих четырех книжках „Граней” выделяется статья А. Югова о творчестве А. Зиновьева „Дух противоре­чия как концептуальный синдром” (№131). Югов предельно логично разбирает противо­речивые концепции бывшего профессора ло­гики, не оставляя от них камня на камне и делая справедливый вывод: „... автор не так озабочен правотой своих суждений, как их оригинальностью и непохожестью на других авторов”.

Каждая статья по своему интересна, но к сожалению в рецензии нет возможности под­робно остановиться на большинстве из них. Д. Штурман в статье „Крик шепотом” (№ 133) приводит массу советских анекдо­тов, отмечая, что это — своего рода незави­симое общественное мнение в нашей стране, индикатор отношения народа к режиму. Роман Редлих в этом же номере пишет о миссии эмиграции: „Не ждать, когда Бог переменит орду, а вместе с Россией доби­ваться этой перемены”. Г. Бонафеде в статье „Китай — страна коммунистическая” (№ 132) считает, что китайский „нэп” в лю­бой момент может быть ликвидирован, по­ка остается политическая и экономическая монополия компартии.

К не лучшим, на наш взгляд, публикациям прошлого года можно отнести оба материа­ла В. Козловского: „Заморозки между сверхдержавами” (№ 131) — статья скорее газетная, чем журнальная (есть информация, но без политического анализа), и его ин­тервью с бывш. советником президента США Р. Пайпсом „Хотят ли США войны с Совет­ским Союзом?” (№ 132). Пайпс справедли­во раздражается банальностью вопроса: „Вы знаете, этот вопрос из той категории, которую американцы называют: ’А вы уже пе­рестали бить свою жену?’...”. Вместо того, чтобы играть роль „адвоката дьявола” (В. Козловский сознательно использует со­ветскую аргументацию в вопросах) и за­ставлять известного политика разъяснять в очередной раз, что черное это черное, а белое — белое, ему можно было бы задать более важные для будущего наших обеих стран вопросы: кто противник США — „русские” или коммунистическая власть? почему в амери­канской политике до сих пор нет четкого разграничения этих двух понятий? почему так мало делается для завоевания доверия русского народа и его отрыва от властите­лей?

Той же общеизвестностью и вторичностью страдают „Свобода — против социализ­ма” Ганса Хойна (он известный западногерманский политик) в № 132, „Понимают ли они нас” Екатерины Юнг в № 134. Конечно, для читателя в СССР, лишенного правдивой информации, все эти материалы будут по­лезны. Но жаль ограничивать область поли­тики только пропагандной функцией, осо­бенно для „толстого” журнала. Политика — это и творчество, профессионализм, откры­тие новых тенденций и явлений, оказание влияния на тех, кто политику делает.

Разочаровал Марк Поповский своим ис­следованием о проституции в СССР (№ 132). Помимо явных преувеличений размеров это­го явления, как-то упрощенно трактуется его причина — нищета. Сомневаюсь, что это главное. Материализм и небрезгливость, по­жалуй, всегда играли большую роль в выбо­ре этой „древней профессии”. Все исследо­вание (две главы из готовящейся книги „Он, она и советская власть”) написано в черес­чур бойком стиле, не соответствующем опи­сываемой трагичности положения, и, ка­жется, рассчитано скорее на западного чита­теля.

Несмотря на эти отдельные вещи, к кото­рым можно предъявить указанные выше претензии, нельзя не отметить, что журнал в целом стал разнообразнее по тематике, бли­же к конкретным проблемам сегодняшней жизни в стране. Позади первый год — самый трудоемкий для каждого главного редакто­ра, особенно если стараться охватить в жур­нале, помимо литературы, еще и политику, социальные проблемы, военно-историческую тематику — отстройка этих разделов требует много усилий и времени. Но осуществление этого стремления, несмотря на все трудно­сти, уже с первых номеров — совершенно правильно, ибо журнал делается не для ре­цензентов, всегда в чем-то субъективных (как и автор этих строк), а для читателей в России. Главных судей и критиков редак­ция справедливо видит там. И, по доходя­щим оттуда первым откликам, „Грани” этот читательский суд с успехом выдержи­вают.

М. Назаров
("Посев", 1985, Т 6, сс. 57-62.)

---