Начало: К истории журнала "Грани"
В 1982 году Наталья Борисовна Тарасова (1921‒2006, 8.1.2005 ст.ст.) решила посвятить остававшуюся часть жизни Богу и, закончив все мiрские дела, год спустя ушла в Лесненский монастырь. (Последний раз я там видел монахиню Александру в 2000 году.) После нее журнал редактировали философ Р.Н. Редлих (Франкфурт) и историк Н.Н. Рутыч-Рутченко (Париж), при них журнал приобрел сильный исторический крен. С появлением у нас в мае 1983 года эмигрировавшего из СССР писателя Г.Н. Владимова ему была предложена должность редактора. Он принял её с воодушевлением, стремясь, по его словам, продолжать традиции "Нового мира". Но всё окончилось грандиозным конфликтом, в котором участвовали многие известные фигуты "третьей эмиграции"...
В "Миссии русской эмиграции" (гл. 22) я отметил Георгия Николаевича как автора "добротной" прозы:
«...Помимо Солженицына, в традиционном русском реалистическом ключе из наиболее известных "третьеэмигрантов" пишут, например, в числе "посевских" авторов: Г.Н. Владимов...
У Владимова, при всей ограниченности его "третьеэмигрантского" мiровоззрения (что проявилось в редактировании "Граней" и привело к скандальному конфликту), по крайней мере, была добротная проза, например, "Верный Руслан", написанный еще в СССР и изданный "Посевом". Медлительный Георгий Николаевич подолгу и тщательно шлифовал и обстругивал свои тексты, прислушиваясь к звучанию каждого слова, точно так же неторопливо и мастерски любил столярничать одновременно с писательством; обосновываясь под Франкфуртом, он первым делом собственноручно изготовил себе добротный писательский стол как очень личный атрибут творчества, на котором в его ощущении и текст должен был получаться добротнее. Немного удивляло то, что он, при всей внешней скромности, публично называл себя "великим писателем"...»
Георгий Николаевич Владимов (при рождении Волосевич; 19.2.1931, Харьков ‒ 19.10.2003, Франкфурт-на-Майне), родители развелись в 1940 году; воспитывался матерью (М.О. Зейфман). В 1944 году, будучи воспитанником Суворовского училища НКВД в Кутаиси, начал использовать литературный псевдоним «Владимов» в честь поэта Владимира Маяковского. В 1953 году окончил юридический факультет Ленинградского университета. В 1954 году выступил как литературный критик, в 1956—1959 годах был редактором отдела прозы в знаменитом флагмане "оттепельной" литературы ‒ журнале А. Твардовского «Новый мир».
В 1960-1970-е годы он сблизился с диссидентским движением, его публикации на Западе начались с повести «Верный Руслан», изданной в 1975 году в издательстве "Посев". В 1977 году он был исключен из Союза писателей СССР и публиковался только за рубежом, в основном в "Посеве", был руководителем московской секции "Международной амнистии". Под угрозой судебного процесса в 1983 году вместе с женой и тещей выехал в ФРГ.
Мои отношения с Владимовыми складывались хорошо, и первое интервью для "Посева" у него брал я (Что происходит в стране. "Посев", 1983, №№ 7-8). Со старыми эмигрантами он не находил общего языка, общался преимущественно с недавними выходцами из СССР, особенно с А.М. Юговым. Он стал, если не ошибаюсь вторым евреем в издательстве. Приняв предложение стать главным редактором журнала «Грани» (чему руководство НТС было очень радо), он предпочитал жить "вне контроля НТС" в Нидернхаузене (городок между Франкфуртом и Висбаденом) и руководил подготовкой журнала к печати дистанционно.
Владимов предложил мне перейти из редакции "Посева" в редколлегию "Граней" штатным редакционным сотрудником. С этой целью во время поездки в США в 1985 году я должен был также встретиться с Марком Поповским, заместителем Владимова, но там я уклонился от встречи с ним под предлогом других обязательств в Нью-Йорке.
Однако радость руководства НТС была недолгой: редакторство Владимова вызвало в НТС нараставшую критику, так как он был атеистом и, наряду с ценными текстами из России, стал публиковать сомнительных"третьеэмигрантских" авторов (эту двойственность я отметил и в своей рецензии на первые владимовские номера журнала в "Посеве" (1985, № 6). В целом моя рецензия была положительная с основным вниманием к очень хорошим материалам (роман Л.И. Бородина "Расставание", подборка документов, отражающая борьбу русской общественности против решения КПСС повернуть северные реки на юг, поэзия и др.), с вежливой критикой преобладающей в журнале поверхностной "третьеэмигрантской публицистики (кое о чем я милосердно промолчал) и с наиболее резкой оценкой Марка Поповского:
«Разочаровал Марк Поповский своим исследованием о проституции в СССР (№ 132). Помимо явных преувеличений размеров этого явления, как-то упрощенно трактуется его причина — нищета. Сомневаюсь, что это главное. Материализм и небрезгливость, пожалуй, всегда играли большую роль в выборе этой „древней профессии”. Все исследование (две главы из готовящейся книги „Он, она и советская власть”) написано в чересчур бойком стиле, не соответствующем описываемой трагичности положения, и, кажется, рассчитано скорее на западного читателя.
Несмотря на эти отдельные вещи, к которым можно предъявить указанные выше претензии, нельзя не отметить, что журнал в целом стал разнообразнее по тематике, ближе к конкретным проблемам сегодняшней жизни в стране. Позади первый год — самый трудоемкий для каждого главного редактора, особенно если стараться охватить в журнале, помимо литературы, еще и политику, социальные проблемы, военно-историческую тематику — отстройка этих разделов требует много усилий и времени...»
Владимов на меня не обиделся, но обиделся сам Поповский, который был помощником главного редактора и основным поставщиком таких "третьеэмигрантских" материалов в "Грани". Вот как он реагировал в письме Владимову (множество опечаток исправлены):
«Дорогой Георгий,
Одна за другой в Русской Мысли и в Посеве появились две недоброжелательные рецензии на ГРАНИ. Если к этому добавить отказ Седыха [гл. ред. "Нового русского слова". ‒ МВН] печатать рецензии на ГРАНИ, то выстраивается фронт наших недоброжелателей, протянувшийся от Нью-Йорка, через Париж до Франкфурта. Пишу тебе, чтобы услышать твое мнение обо всем этом.Обзор Андреева и статья Назарова написаны по-разному, да и уровень интеллектуала Андреева (Фейна) не чета назаровскому. Но в обоих случаях мы видим критику, цель которой не только снизить впечатление от журнала, но и указать нам, что нам следует делать (и чего делать не следует), чтобы заслужить симпатии рецензентов. И тот и другой прежде всего печалятся о том, почему мы не обсуждаем проблему"русские и советские". У Назарова об этом написано грубо и в лоб, а Андреев на эту любимую мелодию шовинистов пропел так, что в плохонькой прозе Некрасова и Довлатова нет ничего про наш русский народ, а все о каких-то там советских инлеллигентиках (читай: евреях). Шовинизм лезет и из восторгов Андреева по поводу жвачки Парамонова о славянофильстве. То, что ты опубликовал эту статью-монстра ‒ дело твое. Мне хочется надеяться, что в этом было с твоей стороны больше политического расчета, нежели подлинной симпатии к диссертациям. Но рецензент нарочно останавливается на этом материале, как самом достойном, ибо ему всего важнее сказать, что славянофильство не может никак, никогда, ни за что быть опасной для человечества акцией. Национализм немецкий может, жидовский уж точно несет опасность всему миру, а наш ‒ ни за что. Этими рассуждениями нас подталкивают и впредь подпевать хору Максимова-Иловайской, которые долдонят лишь то, что слышат от своего кумира Солженицына...» (22/VI-85).
Разумеется, сотрудник с такими взглядами в концепцию русского толстого журнала никак не вписывался. Причем я рецензировал только первые четыре выпуска, а в дальнейших журнал по составу авторов уже почти не отличался от множества еврейских русскоязычных, с отдельными русскими вкраплениями. Рецензию Андреева (Германа Наумовича Фейна) в "Русской мысли" сейчас смотреть лень, тем более что Поповский в своей отповеди "русским шовинистам" совершенно голословно причисляет к ним этого весьма либерального профессора немецкого университета. Он более известен кличкой "Кусок истории", которую получил от своих студентов-славистов, когда после совместного обеда с писателем В.П. Некрасовым в студенческой столовой похвастался: "Перед Вами был кусок истории"...
Итак, отношения Владимовых с коллективом НТС стали портиться, особенно обидчивой была его супруга Наталья, придиравшаяся к очень ценной и квалифицированной сотруднице издательства Анастасии Николаевне Артемовой. Видя и мои нараставшие разногласия с руководством НТС (по другим причинам), Владимовы (а я бывал у них в гостях в соседнем с Бремталем Нидернхаузене, и мы обсуждали эти проблемы) попытались и меня привлечь на свою сторону. Супруга писателя пообещала меня "отмазать" этим от обвинений в работе на КГБ. (Якобы Владимов редактировал книгу Чикарлеева и что-то в ней смягчил?) Но в этом конфликте я никак не мог быть на их стороне.
В 1986 году Владимов решил как бы "приватизировать" журнал (получивший в 1980-е годы субсидию из американского "Фонда поддержки демократии") и обратился за поддержкой к американцам. На что они отреагировали своеобразно, пригласив на беседу во Франкфурте как Владимова, так и представителя Исполбюро Совета НТС, чтобы показать Владимову: хозяин журнала НТС, а не они...
+ + +
По-своему, глазами Владимовых, этот конфликт описывает Светлана Шнитман-МакМиллин в статье "Вы проявили нелояльность. О работе Георгия Владимова в журнале "Грани" и конфликте с НТС" в журнале "Знамя", 2020, № 12. Но она приводит интересные подробности, которые помогают лучше понять суть дела (привожу в отрывках).
Прежде всего уместно обратить внимание на отношение госпожи Шнитман-МакМиллин к сущности НТС:
«... антисемитизм и националистический корпоратизм. В 1946 году планы НТС о судьбе евреев в «свободном русском государстве» предполагали две возможности: евреи должны будут жить в специально отведенной им зоне или покинуть пределы России без сохранения имущества. Но позднее Р.Н. Редлих, член Исполнительного бюро НТС, убедил соратников, что «русский вопрос» находится, как он сформулировал, в «руках международного еврейства», и надежда на американские деньги при антисемитской программе нереальна. Прагматичный НТС радикально убрал антисемитизм из официальной программы и дискурса партии. Солидаристы также полностью изменили свою политическую платформу, расставшись с дискредитированной идеей корпоративного государства фашистского типа...»
Разумеется, это весьма ненаучная и духовно неграмотная характеристика и т.н. "антисемитизма", и корпоративного государства (основанного на католическом социальном учении). Также и относительно "молекулярной теории" по отстройке подполья в СССР, которую якобы:
«... можно проследить еще в страшной нечаевской истории, ставшей основой «Бесов» Достоевского, хотя связь внутри "молекулы" Поремского должна была сохраняться не на крови, а на идейной основе... Таким образом, к моменту приземления Владимова во Франкфурте своеобразный status quo выглядел следующим образом: НТС активно создавал и раздувал миф о своем политическом могуществе и "молекулах"...».
Эту теорию и я считал утопичной и много спорил с руководством о главном направлении деятельности (что подробно изложено в моих воспоминаниях, гл. 9). Но ничего страшного и тем более "нечаевского" в ней не было. Далее госпожа Шнитман-МакМиллин описывает первоначальное отношение Владимова к НТС и его изменение в Германии.
«Я приведу историю конфликта с НТС в рассказе самого Георгия Николаевича Владимова, выдержках из корреспонденции, которую я нашла в архиве и цитатах из существующих публикаций. Начало рассказа восходит к концу 1974 — началу 1975 годов: «Когда мое разрешение на публикацию “Верного Руслана” было “Посевом” получено, ко мне явился курьер от издательства, первый из многочисленных, побывавших в нашем доме. Курьерами были молодые люди 22–23-х лет, изучавшие или знавшие русский язык. НТС оплачивало им половину стоимости путевки в Россию, что очень привлекало студентов. Приезжали курьеры не только из Германии, но и Голландии, Дании и других стран. Им поручалось доставить письмо или книгу, получить ответное послание и иногда вывезти рукопись. Их также обучали, как найти адрес, не расспрашивая прохожих, чтобы “не засветиться”. Переписка была открытая, закрытая, под псевдонимом. На тот случай, чтобы, если курьер попадется, он мог отбрехаться, мол, подошли в аэропорту, попросили передать, бросить в ящик.
И когда из-под пресса КГБ — с непрестанной слежкой, подслушками и глушилками, обысками и допросами — видишь сами лица их курьеров, молодых идеалистов из Англии, Дании, Италии, Нидерландов, прекрасные лица СВОБОДНОРОЖДЕННЫХ, — таким и представляется лицо этой партии, единственного политического объединения в российском Зарубежье.И НТС представлялась нам как глубоко законспирированная и очень симпатичная организация. Эти курьеры (по счету НТС они послали ко мне в Москву 29 курьеров) ее как бы олицетворяли, и мы видели перед собой прекрасных молодых людей, интеллигентных, очень тепло настроенных к России, к Москве, к правозащитникам. Создавалось впечатление, что маленькая, очень спаянная и связанная родственным духом организация противостоит могучему КГБ, которое никак не может с ней справиться. Сколько он ее ни треплет, сколько ни разоблачает, а она существует, и подобраться к ней органы никак не могут. Ни внедрить свою агентуру, ни разложить изнутри, ни уничтожить. Это ложное впечатление владело всеми, кто был с ними связан, хотел у них печататься.
В интервью журналу «Форум» Владимов дает очень живую картину своего тогдашнего состояния и отношения к «Посеву» и НТС: «Вам нетрудно себе представить, что значит там, в Большой зоне, письмо из-за границы. С диковинными марками, в длинном таком конверте, каких в СССР, по причинам исторического материализма, не делают. Письмо оттуда, куда вы полвека не можете выехать, потому как — “невыездной”. Или звонок телефонный — сквозь шорох прослушки и после вчерашнего обыска: “Ваша книжка вышла в Италии…” Это ведь такая отдушина! Или приезжает курьер с этой книжкой, с Тамиздатом. Вы его усаживаете за стол, не знаете, как ублажить, не отпускаете без подарка — в России же не бывает иначе! — он вам подарил маленький праздник: общение с большим недоступным миром…
Было бы ложью, что мы совсем ничего не видим из Большой зоны. Коробят эти высокие словеса, революционные призывы из безопасного далека, но — пропустишь мимо уха: ну, не стилисты, и нетерпение их гложет, зато — делают дело. И мы верим нашим товарищам, которые эмигрировали: читаю, к примеру, Коржавина — какие прекрасные люди в “Посеве”! Оно, правда, странно немного — читать похвалы “посевцам” в одноименном журнале, но пишут же не сами, пишет Коржавин, которого я с 1956 года знаю. Да вот и Максимов, и Галич сотрудничают с НТС,выступают на “посевовских” конференциях. В другое ухо гудит нам родная пропаганда, что НТС — идейный и злейший враг, от которого нас спасают только славные “органы” — вот те самые, что вчера перелопатили вашу квартиру. Наконец, мы вообще абстрагируемся от партии, которая что-то там обещает, бездну всяких благ и свобод, реально — мы видим издательство, где мы многие нашли пристанище. Мы разделяем эти понятия — НТС и “Посев”».
И вот впечатления уже во Франкфурте.
На следующий день после приезда в Эшборн приехали Артемов и Романов: «На другое же утро — первое утро на чужбине — они предложили мне журнал: “Это наша мечта, чтобы Вы приняли и повели «Грани»”». Позднее в «Необходимом объяснении» Владимов писал о том, что ему были поставлены условия: «С нашей стороны — три условия, точнее — пожелания. Чтоб не было фобий: русофобии, юдофобии… Второе — чтоб “Грани” не стали ареной счетов и эмигрантских склок. Ну, и чтоб не было критики НТС. Собственно, первые два — никакие не условия, они — из кодекса интеллигента, третье же было — на редкость привлекательно, я не хотел даже упоминания НТС — помня, чем это грозит авторам в СССР...»
Романов вспоминает об этом совершенно иначе: «Да, три условия были, но не совсем те. У меня есть запись нашей беседы, и по ней хорошо видно, о каких пунктах идет речь. Первое. Журнал — для России, для русских авторов и русских читателей прежде всего, то есть для авторов и читателей в Советском Союзе. Второе. Журнал по своей направленности должен оставаться в рамках российской национальной традиции, то есть в том духе, в каком он всегда и развивался, без крена в проблемы Запада, Восточной Европы и т.д. Третье. Мы не вмешиваемся ни в какие эмигрантские склоки, споры и т.п. Никакого разговора о том, чтобы не атаковать НТС, вообще не было — о чем тут было говорить? Смешно: человек перенимает редакторство нашим журналом, готовится работать с нами бок о бок, в тесном контакте, — так надо еще ставить такое условие?! Такая мысль и в голову никому не могла прийти, как же мог быть такой пункт? Также никакого пункта о русофобии и юдофобии не было, это он тоже выдумал»...
На той же встрече Георгий Николаевич решительно сказал, что он не намерен вступать в НТС, так как позиция писателя должна быть «над-партийной». Артемов казался разочарованным, но Романов сразу согласился с Владимовым и одобрил его решение.
«В течение первой недели я получил от радиостанции “Свобода” в Мюнхене предложение работы редактором отдела культуры. Условия были неравные: заработки на “Свободе” в два раза выше, полтора месяца отпуска, лечение, в котором я нуждался после инфарктов, бесплатные занятия английским языком и американское гражданство через 5 лет. Очень соблазнительно для “отщепенца”, эмигранта, изгнанника, и я впоследствии очень жалел, что туда не пошел. Дело было еще и в том, что, никогда ранее не занимаясь радиожурналистикой, я не представлял себе этого жанра. Я никогда не выступал перед микрофоном, все это было для меня внове. А журнал — вещь для меня знакомая. Я работал три года в “Новом мире” при Симонове, а потом Твардовском среди интеллектуальных, образованных профессионалов самого высокого класса, какой была тогда команда “Нового мира”. Это был мой главный литературный институт.
Я позвонил Леве Копелеву посоветоваться, и он склонял меня принять предложение от радио “Свобода”: большая русская колония, много интересных людей, можно найти себе в отделе культуры достойное применение. А НТС — партия, которая, в конце концов, свое слово скажет и натуру проявит, как и всякая партия. Это был серьезный аргумент, и я об этом и сам думал»...
«Легко ли редактировать партийный журнал? С другой стороны, разве у Твардовского он был свой? И партия нависала над редакторским столом, и собственный партбилет — слева, где сердце, — удерживал от слишком резких телодвижений, но как много он смог, успел. Ну, наконец, и партия все-таки совсем другая, совсем противоположная. И хотя известен закон, что любая оппозиция зеркально копирует своего противника, однако и законы имеют же исключения»...
Твардовский, по свидетельству самого Георгия Николаевича, вплоть до самых последних лет жизни, когда «…вера его начала как-то тускнеть», был искренним и глубоко убежденным коммунистом. Поэтому никакого нравственного или интеллектуального конфликта в том, что он принял и повел в СССР журнал «Новый мир», для Твардовского не было. Положение и ситуация с НТС в этом смысле была совершенно иной. Но Владимов не вникал в партийную идеологию НТС, так как, по его словам, ему было обещано, что он может редактировать независимый, «надпартийный» журнал, — и соблазн был огромным. В письме Жоресу Медведеву от 5 августа 1983 года Владимов подчеркивал: ... «Я всегда мечтал иметь “свой” журнал, которым я мог бы воздействовать на литературный процесс. Передо мной стоял привлекавший меня пример Максимова, хотя в “Гранях” мне таких условий обеспечить не могли. Мне предложили зарплату три или три с половиной тысячи марок, но я согласился. Одновременно велись переговоры с американцами о получении гранта. Я этот грант просил не для себя: “Грани” авторам платили жалкие 3 марки за страницу. А “Континент” — 30 марок во французском эквиваленте, в десять раз больше. Поэтому Максимов был грозным конкурентом, оттягивая себе лучших авторов. И я сказал, что для того, чтобы вести качественный журнал, мне нужен гонорарный фонд.
Приехали какие-то американские представители, и официально “от имени американского правительства” предложили мне вести “Грани”. Деньги — гонорарный грант — поступят из частного пенсильванского фонда, а у меня, как редактора, будут такие же финансовые условия, как были бы на “Свободе”.
Что касается денежного содержания, поскольку позже у Владимовых возникли денежные претензии, необходимо напомнить, что все сотрудники издательства и кадровой системы НТС получали прожиточный минимум не более тысячи марок в месяц (правда, были ещё надбавки на детей), и если бы Владимова оформили как сотрудника издательства, он должен был бы довольствоваться таким же прожиточным минимумом, иначе нарушалось бы равенство между сотрудниками. Поэтому Владимову предложили в три с половиной раза больше на гонорарной основе и, возможно, что-то еще, если американцы обещали такие же финансовые условия, как были бы на “Свободе”. На "Свободе" зарплата редактора программы (как, например, у прот. Кирилла Фотиева) была около 10 тысяч марок плюс оплата квартиры. Понятно, почему Георгий Николаевич «впоследствии очень жалел, что туда не пошел».
С этим я приступил к работе, и “мой” первый номер “Граней” (131-й) вышел в феврале 1984 года. Поначалу отношения были эйфорического плана. Я очень нуждался в новых друзьях. Не зная немецкого языка, я вынужден был пользоваться их переводческими услугами. Они меня очень опекали»...
О том, что изначальные отношения были очень хорошими, говорит тот факт, что в первое лето Владимовы провели отпуск вместе с Романовым в Голландии. Однако такая идиллия продолжалась недолго.
«Но, как и предрекал Копелев, “природа партии” начала проявляться довольно быстро. Мне настоятельно рекомендовали взять в качестве ответственного секретаря редакции жену председателя НТС, А.Н. Артемову: при ней будет “полный порядок”, на нее можно полностью положиться, она — давнишний работник “Посева”, редактор, корректор.
Вскоре выяснилось, что эта дама была ко мне приставлена, как комиссар Фурманов при Чапаеве. Она сразу стала своевольничать и нажимать: это — “мы печатаем”, а это — “мы не печатаем”. Она отвечала за переписку, и писала авторам совершенно дурацкие и глупые письма, вызывая их насмешки. Так что у нас сложилась полуконфликтная ситуация, и я ей напомнил, что журнал — это не коллективное руководство и должен быть один редактор, а не два. Сотрудницей она оказалась совершенно негодной, так что Наташе приходилось и читать, и отвечать авторам. И она тоже, конечно, была этим недовольна: “Почему я должна за нее работать?” В конце концов, я попросил Романова, нового председателя НТС, чтобы Артемову убрали из журнала. И он тогда сам предложил, чтобы Наташа официально заняла ее место.
Артемова же была в партии очень влиятельная дама-патронесса. И я ощутил при ее отставке глухое противодействие. Это был первый удар по клану, который был потревожен, обижен и снести мое своевольство без последствий не мог...»
В отношении к Анастасии Николаевне ‒ скромному добрейшему человеку и прекрасному, лучшему в издательстве, редакционному работнику (к ней как к редактору и корреспонденту в деловой переписке с издательством полное доверие имел Солженицын), ‒ Владимов совершенно необъективен. Она могла лишь лично не соглашаться с какими-то неправославными текстами, противоречившими её совести, но не "была приставлена" к нему для контроля ‒ это уже что-то параноидальное. Владимов также обвинил ее в самостоятельном цензурировании и редактировании публикуемых текстов. На деле же мои рецензии на произведения писателей-деревенщиков (Распутина, Астафьева и др.) публиковались в его "Гранях" с изменениями, которых не могла делать Анастасия Николаевна.
«Но я разговаривал с друзьями, рассказывал им, в какой среде оказался, и потом слушал упреки от членов НТС в “неколлегиальности”: “Не нужно было про это рассказывать…”.Не скажу, чтобы вначале вмешивались в то, что печатал. Но когда я захотел изменить обложку — она была цвета лягушки в обмороке — на голубую новомировскую, это вызвало большое недовольство: “Зеленый — цвет надежды!”
Это уже мелочность, тем более что в цвете обложки ему уступили (с № 135), изменив ради него "зеленую" традицию художника Н. Мишаткина, которая, возможно, была связана с довоенными идеологическими учебными пособиями НТСНП - т.н. "зелеными романами"...
«Постепенно обстановка стала ухудшаться, хотя журнал выходил и стал ведущим в эмиграции. Стали приходить письма от каких-то членов НТС, что журнал я веду неправильно. Один раз пришла анонимка (по почерку мне кажется, что ее писала Артемова) [глупое бездоказательное ложное обвинение. ‒ МВН] с упреком, что я допускаю много ненормативной лексики в журнале. Они считали Васю Аксенова и Сашу Соколова “фривольными авторами”. А уж Феликс Кандель был просто шоком. Это все была глупость, потому что в “Гранях” ненормативной лексики было меньше, чем в других журналах. Но получение анонимок в западной жизни — с этим я мириться не собирался»...
«Потом начались разговоры, что раньше это был “русский журнал”, а теперь “русскоязычный”. И письма такие приходили. Слишком много еврейских фамилий среди авторов. Раньше журнал был “истинно русский”, а теперь стал просто “эмигрантский” и “интеллектуальный”. Я хорошо знаю, что за такими упреками в “русскоязычности” кроется»...
«А.М. Югов выражает свое недовольство в формах вполне унитазных: орет благим матом (и буквально — матом) на моего сотрудника Л. Рудкевича, сотрясая междуэтажные перекрытия, что мы ему, Югову, маститому публицисту, предпочитаем “каких-то” Вайля и Гениса; называет он их — “шваль и пенис”…»...
«Не скажу, чтобы увольнение было для меня полной неожиданностью. Мне позвонил Владимир Рыбаков, автор романа “Тяжесть”, работавший ответственным секретарем журнала “Посев”. Он мне сказал, что готовится увольнение. Я до сих пор не знаю, был этот звонок его личной инициативой или НТС хотел меня припугнуть в последний раз. Я ответил, что это не секрет: “Я вижу, что что-то готовится. Но вы представляете, какой разразится скандал?” “Из-за чего?” — удивился он. Я ответил, что эмиграция такого не потерпит: увольнение редактора успешного журнала! На что он уверенно заявил: “Ни одна эмиграция никогда ни вокруг чего не объединится”...».
Если даже еврей-либерал-атеист Югов, с которым у меня по отбору материалов в "Посев" были постоянные конфликты, и Рыбаков (масон-атеист) теперь уже не поддерживали курс Владимова, то что уж говорить об Анастасии Николаевне и всех православных энтээсовцах...
«Когда меня уволили, эмиграция объединилась. После увольнения я написал отрытое письмо “Необходимое объяснение”, и за меня вступились 62 человека. Весь цвет эмиграции — там только Солженицына и Синявского не было — правозащитники и писатели Максимов, Аксенов, Гладилин, Копелев, Тарковский, все важнейшие фигуры высказались в мою поддержку. Максимов напечатал в “Континенте”. Когда я ему позвонил, он сразу стал собирать подписи»...
НТС ответил опубликованием в «Гранях» открытого письма, озаглавленного «Вынужденный ответ». Отрицая все аргументы Владимова, письмо оглашало главную претензию к писателю: «…отсутствие интереса и желания работать с авторами в России. Владимова интересовали только один-два человека из его старых друзей. Так начала раскрываться оброненная осенью 1983 года на посевской конференции — показавшаяся тогда случайной — фраза Владимова, что он видит журнал “Грани” как “посадочную площадку” для авторов, вынужденных покинуть страну. Другая тенденция — вмешательство в административные и коммерческие вопросы издания журнала, лежащие в компетенции издательства. Потребовалось немало времени, чтобы десятки беспричинных, как нам казалось, конфликтов привели нас к пониманию горькой истины: для нас журнал “Грани” всегда был инструментом служения России, а для Владимова —“посадочной площадкой”»...
Этот "Вынужденный ответ" (видимо, Романова) спокоен, очень логичен и информативен. Резкое обвинительное письмо Владимова было напечатано рядом в том же 140-м номере, и в сопоставлении оказались представлены два разных типа психологии. Но это ещё не всё...
«И тут, очень поздно, я узнал, что эти жулики меня на работу с самого начала не оформили. Мое жалование называлось “гонорар”, который я получал за редактирование каждого номера, хотя журнал выходил раз в квартал, а деньги я получал каждый месяц. А Наташа, оказывается, была не “ответственный секретарь”, а мой личный секретарь. Так что это я должен был платить ей выходное пособие, когда “Посев” ее уволил. Мы подали в суд, адвоката нам рекомендовал Вадим Белоцерковский».
Через два месяца после увольнения Владимов отправил в издательство письмо, где излагал свои финансовые претензии к НТС. Они включали:
1. Возмещение всех социальных страховок, то есть больничной кассы, пенсионного фонда, страхования на случай потери работы и т.д., которые при отсутствии контракта ему не выплачивались;
2. По немецким законам о расторжении рабочего договора положено предупреждать за шесть месяцев, и в течение этого времени зарплата сохраняется. Владимов требовал, чтобы, несмотря на отсутствие договора, ему выплатили деньги за полгода;
3. Георгий Николаевич считал, что на том же основании издательство должно оплатить Наташе три рабочих месяца и выплатить отпускные;
4. Он полагал, что его гонорары, пока он жил в Москве, или были плохо инвестированы в Швейцарии, или НТС присвоило себе часть процентов, и поэтому требовал возмещения. Общая сумма требуемой компенсации составляла 72 000 немецких марок.
Странная бездоказательно обвинительная сумма требуемой компенсации. Это упущенная выгода в сравнении с зарплатами на "Свободе", что ли?
Не получив ответа, Владимовы подали в суд. Лев Копелев нашел немецкого адвоката Ульриха (Gerd J. Ulrich), специалиста по «рабочему праву», который согласился вести дело pro bono, то есть бесплатно. Среди бумаг Владимова в архиве я нашла письмо этого адвоката от 11 марта 1988 года. Он извещает Георгия Николаевича, что снимает с себя адвокатские функции в текущем процессе по двум причинам: во-первых, Владимовы не предоставили ему необходимых документов, которые были необходимы для ведения дела. Я предполагаю, что этого не было сделано из-за отсутствия таковых документов. Нанимая Владимова на работу, ему объяснили, что НТС договоров не заключает: «У нас все на доверии»; во-вторых и главное, Ульрих узнал, что, не оговаривая с ним заранее, Владимов пришел в здание суда и попросил свидания с судьей. С помощью переводчика в разговоре с судьей он пробовал объяснить свою ситуацию и склонить судью на свою сторону. По западным понятиям и законам это было серьезнейшим нарушением судебной процедуры, желанием «повлиять на исход процесса». Адвокат расценил это действие как выражение недоверия к себе.
В тот же день Ульрих отправил письмо и Льву Копелеву, объяснив свой отказ от ведения дела. Он писал и Владимову, и Копелеву, что квалифицированная адвокатская поддержка необходима, чтобы была хоть какая-то надежда на благополучный исход очень трудного дела, и рекомендовал немедленно обратиться к другому адвокату. Очевидно, тогда и всплыл адвокат Вадима Белоцерковского. Этот эпизод — ясная иллюстрация того, насколько Георгий Николаевич не понимал западной системы, что делало его совершенно беспомощным в защите своих прав: «... Доказать ничего было невозможно. Мы были неопытными и не оформили с адвокатом контракта, а он вроде бы нас взял тем, что, если выиграет — возьмет с нас гонорар, а проиграет — счет выставлять не будет. Я думаю, что НТС (или КГБ) его просто подкупило, так как он дважды не явился в суд и совсем ничего для нас не сделал. Его официальное объяснение состояло в том, что дело было изначально совершенно проигрышное. Таким образом, нас в одночасье выбросили на улицу, без пфеннига. [Опять преувеличение. Владимовы имели квартиру и никто из неё не мог их выбросить. ‒ МВН.] Мне Романов со Ждановым предлагали отступного — 30 000 марок, но с тем, чтобы я молчал: “Ваши заявления плохо сочетаются с нашим намерением…” То есть молчи — тогда получишь. Злоба в них была страшная, когда я выступил с “Необходимым объяснением”. Но я им сказал, что со мной так разговаривать невозможно, я ультиматумы не признаю. И, живя в свободной стране, я не могу добровольно нарушать ее законы о свободе слова и печати. И тогда они эти деньги просто оставили себе.
Я пробовал связаться с ЦРУ [!!! ‒ МВН] через Васю Аксенова, у которого был там знакомый генерал. Но тот навел справки (он прямого отношения к НТС не имел) и сказал, что, мол, конфликт слишком далеко зашел, и вмешиваться они не хотят. Деятели НТС с самого начала все устроили так, чтобы можно было в любой момент от меня освободиться. Они хотели под меня получить дополнительные деньги, американский грант. Десять номеров дали мне сделать, а потом, так как я обманул их ожидания, решили выгнать на улицу. А грант у них остался»...
Владимов предполагал, что его гонорар платился из того же источника. Среди бумаг Георгия Николаевича в Бременском архиве есть написанное по-немецки письмо, датированное 3 ноября 1986 года, от американского адвоката Dr. Helga I. Brennan из фирмы, находящейся в Silver Spring поблизости от Вашингтона. Явно отвечая на письмо Георгия Николаевича, она просит прояснить, был ли грант именным, то есть данным на имя Владимова, — единственная возможность для него получить деньги. Есть много свидетельств, что грант именным не был. Расставаться с «Гранями» и деньгами НТС совершенно не собирался, и руководители рассматривали обращение Владимова к американцам как предательство.
Романов пишет, что разрыв произошел по двум главным причинам. Он, как и многие, считает, что источником конфликта была Наталия Евгеньевна Кузнецова [жена. ‒ МВН], не ладившая с сотрудниками и оказывавшая на Владимова слишком большое влияние. Но, по его словам, и это была не главная причина разрыва. Он утверждает, что Георгий Николаевич не понимал основу сотрудничества американцев с НТС, а именно: ЦРУ финансировало организацию, требуя строгого отчета, но давая ее членам самим решать, куда идут деньги. Владимов же, не поладив с НТС, не только захотел вести «Грани» как свой независимый журнал, но считал, что НТС «дурит голову американцам своими “молекулами” для выжимания денег», и его прямой долг — раскрыть ЦРУ глаза на этот бессовестный обман. Он попросил американских представителей о встрече. ЦРУ связалось с Романовым и Брюно и пригласило их на встречу. Окончившись безуспешно, она послужила толчком для окончания совместной деятельности.
«...Постепенно я пришел к выводу, что это [НТС] был филиал КГБ на Западе... Задача КГБ была — использовать НТС для борьбы с инакомыслящими. Юрий Галансков был их член, так и умер в лагере. Якиру и Красину грозили 64-й статьей за связь с НТС. Меня лишили гражданства. Я был, конечно, председателем “Амнисти Интернешнл”. Но с точки зрения закона — что я делал антисоветского? Вступался за Сахарова, за других людей. Так ведь это законом не запрещено. А вот забрав мою переписку с “Посевом”, они могли доказать мою связь с НТС, что для Андропова было основанием для лишения меня гражданства. То есть, понимаете, как для КГБ удобно: сама связь с этой организацией была криминал, так что можно было легко посадить за нее. Ну, а то, что они во время войны сотрудничали с гитлеровцами, было очень удобно для дискредитации всех, кто был с ними связан. [Уже и советские обвинения пошли в ход... ‒ МВН.]
Наташу дважды останавливали на улице Нидернхаузена непонятные люди — то ли НТС, то ли КГБ — и предлагали “поговорить”. Она отвечала, что позовет полицию...»
Параноя, как видим, зашкаливает...
«Потом была переписка, в которой я потребовал расчета за книги. У них были все права на мои произведения, и на 75 лет. Но раз у нас такое политическое противостояние, я хотел, чтобы права вернулись ко мне. Они отнекивались, бумаги мне не посылали и всячески оттягивали отказ от прав. Тогда я обратился к западным издателям с компьютерным письмом о том, что мои отношения с “Посевом” разорваны, и прошу их отказаться от договоров с этим издательством. Все западные издательства это сделали. А теперь Гольдман проставил мой мировой копирайт, так что будущие договора будут заключаться прямо со мной.
А с гонорарами выяснилось, что пока я жил в России, они присваивали себе львиную часть моих гонораров, да и не только моих...»
Доказательств "присвоения львиной доли" Владимов не приводит. Насколько я помню атмосферу того времени, в НТС такой обман был невозможен. Но, конечно, литературные агенты по продаже прав берут себе определенный процент.
Когда мы были в гостях у Василия Аксенова в Вашингтоне, я [Шнитман-МакМиллин] спросила его об этой истории. И записала в тот же вечер его точный ответ: «Жора напрасно с ними разругался. Они были довольно безобидные, суетились, конечно, чтобы деньги от ЦРУ получать, но журнал-то они ему вести не мешали. А редактор он был замечательный! Всегда там кто-то что-то говорит, всегда в журналы анонимки приходят… И, конечно, там много антисемитов, а где их нет? Не обращал бы внимания. Дело делал прекрасно, деньги получал хорошие. Они бы его не тронули, им тоже скандал был ни к чему.
Я слышала и от Владимира Войновича схожее мнение. Вот его слова в моей записи: «Зря Жора себе так напортил. Журнал при нем был прекрасный, платили очень хорошо. Конечно, они были ему люди чужие, так ведь не детей ему было с ними крестить. Серьезно работать не мешали…»
Войнович, знавший больше подробностей, чем Аксенов, считал, что главной причиной конфликта была Наташа.Владимов не сомневался в том, что КГБ инфильтрировал НТС. Сами члены НТС такой возможности не исключали... [А доказательства? ‒ МВН]
Добавлю еще, что позднее Владимов считал, что квартиру в Москве ему тоже не возвращали из-за ссоры с НТС. Приведу отрывок из его письма Борису Ельцину от 18 сентября 1995 года, к которому он обращался с просьбой о предоставлении жилплощади в Москве. По словам Георгия Николаевича, московский мэр Юрий Лужков готов был предоставить ему жилплощадь только на определенных условиях, которые от его коллег, получивших квартиры, не требовались: «Ближе моих коллег я соприкасался с эмигрантским Народно-трудовым союзом, небезызвестным НТС: не только публиковался в его печатных органах, но один из них, журнал “Грани”, редактировал по выезде. Эта организация считалась (уже не считается) злейшим врагом нашей державы, при отягощающем статусе пособников Гитлера; говорилось (уже не говорится) о ее разветвленной “молекулярной сети” глубоко просочившейся в наши структуры и готовящей самые крутые изменения; за связь с ней карали правозащитников особенно жестоко, давали максимальные сроки заключения, П. Якиру и В. Красину грозили высшей мерой, а я вот подвергся — без сколько-нибудь внятных обвинений, просто “за связь” — изгнанию из отечества. При близком рассмотрении мне нетрудно уяснить, что эта ядовитая организация живет блефом и сплошь инфильтрирована людьми КГБ, если не является его филиалом на Западе. На этой почве возник у меня с НТС конфликт скандального свойства с переносом скандала в советскую печать. Читатели в эмиграции и России не упустили, что выступления публицистов Лубянки отличались повышенной злобностью и поняли это так, что я имел неосторожность сильно повредить нашей агентуре.
Я бы принес извинения и обещал впредь не разоблачать НТС, если бы дело шло только об агентуре, которую должна, наверное, иметь всякая уважающая себя разведка — скажем, для игровых контактов с ЦРУ. Но это воронье пугало использовалось бывшим КГБ еще и для расправы с нашим демократическим движением. Коль скоро я не умалчиваю об этих темных деяниях КГБ, легко понять, что его наследница ФСБ не так жаждет моего возвращения, при сохранении свободы выезда».
Ответа на это письмо не было, и квартиру от московской мэрии Владимов так и не получил.
Результат разрыва с НТС в 1986 году был ужасный. Гонорары за книги подходили к концу. Владимовы оформили социальный грант, при котором они получали деньги на оплату квартиры и самые основные нужды. В связи с этим переезд куда бы то ни было был очень осложнен, и Владимовы оказались в изоляции в маленьком провинциальном немецком городке без родных, без друзей, без работы, без языка и с минимальным количеством денег. Единственной отдушиной было общение с Львом Копелевым и Раисой Орловой, которых они время от времени навещали в Кельне...»
Источник: https://magazines.gorky.media/znamia/2020/12/vy-proyavili-neloyalnost.html
Об авторе: Светлана Шнитман-МакМиллин — литературовед, публицист, доцент Лондонского университета.
МВН. Бедный Георгий Николаевич... Мне его искренне жаль, тем более что он дошел до утверждений про НТС, что «это был филиал КГБ на Западе». Еще более жаль мне руководителей НТС, которые в своем прагматизме в 1980‒1990-е годы всё больше принимали к себе разношерстную публику по принципу одного лишь "антикоммунизма" и этим привели НТС к позорному концу.
В заключение скажу, что в творчестве и интересах Георгия Николаевича, при всей его причастности к "третьей" эмиграции, не было чего-то типично еврейского (как у Поповского и других его авторов) и было много русского (см. мое интервью с ним сразу по его приезде во Франкфурт). Он уважал т.н. "Русскую партию" в СССР, Леонида Бородина, любил песни Татьяны Булановой. Но, к сожалению, у него не было русского мiровоззрения и знаний из исторического опыта русской эмиграции. Скорее его можно охарактеризовать так, как я озаглавил эту статью.
М.В. Назаров
Октябрь 2025 г.
Интересно, спасибо.