ЛЕРМОНТОВЪ
(Къ 150-лѣтію рожденія Лермонтова)
Русская литература являетъ собою нѣчто отличное отъ остальныхъ національныхъ литературъ — въ соотвѣтствіи съ особымъ мѣстомъ, которое занимаетъ русскій народъ среди другихъ націй. Поскольку мы не даемъ себѣ въ этомъ отчета, мы окрадываемъ себя, предвзято, въ духѣ Западной культуры, расцѣнивая достиженія своего народа.
Исторію человѣчества разсматриваютъ и расцѣниваютъ сами «человѣки», тѣмъ обнаруживая — ярче, быть можетъ, чѣмъ въ чемъ-либо иномъ — силу человѣческаго разумѣнія. И каждый, въ соотвѣтствіи со своими убѣжденіями, избираетъ, среди множества соперничающихъ между собою и мѣняющихся во времени концепцій, ту, которая больше ему по духу.
Можно, однако, разматривать исторію человѣчества иначе. Эта возможность открыта вѣрующему христіанскому сердцу, способному все земное поставить въ уметы предъ церковной Истиной. Судьбы человѣчества намъ раскрыты Самимъ Богомъ. Нѣтъ надобности отвергать человѣческія достиженія въ области познанія нашего прошлаго, но для вѣрующаго христіанскаго сердца все это не имѣетъ цѣны предъ Откровеніемъ Божіимъ. Вотъ — гдѣ Истина намъ явлена. И пребываетъ эта Истина гдѣ? Въ Церкви: хранилищемъ Откровенія является единственно только Церковь. Чрезъ Церковь познаемъ мы то, что открыто человѣчеству Богомъ: личное уразумѣніе Откровенія Божія не дано человѣку, и нѣтъ вообще на землѣ авторитета, кромѣ истинной Церкви, который способенъ былъ бы раскрывать намъ истинный смыслъ Откровенія Божія.
Что же открыто намъ Богомъ о судьбахъ человѣчества?
Долгія тысячелѣтія пребывало человѣчество въ томъ состояніи, которое порождено было грѣхопаденіемъ. Даже избранный народъ Божій, Израиль, ведомый и хранимый Богомъ, жилъ упованіемъ на грядущее вожделѣнное время, когда откроется человѣчеству путь преодолѣнія той отчужденности отъ Бога, которая была порождена грѣхопаденіемъ. Въ концѣ временъ, когда подготовлено было человѣчество къ должному воспріятію того «примиренія съ Богомъ», которое еще до начала временъ было предрѣшено на совѣтѣ Св. Троицы, сошелъ на землю, въ образѣ человѣка, Господь Іисусъ Христосъ и искупилъ человѣчество Своей Крестной Смертью. Тѣмъ открыта была человѣкамъ возможность, слѣдуя за Христомъ въ Его Искупительной Жертвѣ, послѣдовать за Нимъ и въ Его побѣдѣ надъ смертью — и такъ соединиться съ Нимъ въ блаженной вѣчности.
Въ чемъ же заключается подлинный смыслъ и истинное значеніе человѣческой исторіи послѣ прихода на землю Христа Спасителя? Отборъ спасающихся — вотъ подлинное содержаніе Новозавѣтной исторіи человѣчества. Человѣческій познавательный аппаратъ можетъ подъ самыми разными углами зрѣнія собирать и истолковывать историческій матеріалъ — это все остается земнымъ, то есть тѣмъ тлѣномъ, который испытаетъ судьбу всего земного. Съ Неба пришло и надъ всѣмъ земнымъ господствуетъ иное знаніе, открытое намъ Церковью. Оно точно и опредѣленно. Человѣчество искуплено Христомъ; благая вѣсть о томъ, возвѣщаемая человѣчеству апостолами и ихъ преемниками, открываетъ возможность спасенія всѣмъ и каждому, кто только приметъ эту благую вѣсть и пойдетъ за Христомъ; такими, однако, будутъ не всѣ и даже не большинство, а только избранные; концомъ же человѣческой исторіи будетъ не общее увѣрованіе во Христа, а, напротивъ, общее отъ Христа отступленіе, во главѣ котораго, въ самомъ концѣ временъ, станетъ Антихристъ; появленіе Антихриста вызоветъ Второе Пришествіе Христа, низверженіе Имъ Антихриста и Страшный Судъ, послѣ котораго всѣ вѣрные пойдутъ за Христомъ въ Царствіе Небесное, а всѣ Его отвергшіе пойдутъ за Дьяволомъ въ тьму вѣчную.
Новозавѣтная исторія намъ, слѣдовательно, открыта Богомъ какъ постепенное развертываніе двухъ контрастныхъ процессовъ: положительнаго, знаменующаго обращеніе ко Христу спасающихся, и отрицательнаго, знаменующаго гибель людей, Христа отвергшихъ. Въ центрѣ такъ воспринимаемой исторіи человѣчества находится Церковь. Ею держится міръ, и чрезъ нее осуществляется спасеніе. Только Она одна видитъ вещи въ ихъ истинномъ свѣтѣ.
Если это такъ, то развѣ этимъ не опредѣляется особое положеніе въ мірѣ русскаго народа?
Каково отношеніе русскаго народа къ Церкви?
Три періода новозавѣтной исторіи знаетъ Церковь. Первый протекалъ подъ знакомъ языческаго Рима, который объединилъ подъ своей властью все жившее общей жизнью человѣчество. Преслѣдуя христіанъ, языческій Римъ тѣмъ самымъ давалъ имъ возможность исповѣдывать истинную вѣру и проповѣдывать Евангеліе спасенія повсемѣстно, тѣмъ обращая ко Христу избранныхъ и приведя, въ конечномъ счетѣ, къ ногамъ Спасителя самого Императора. Тогда начался второй періодъ новозавѣтной исторіи — періодъ главенства Церкви подъ охраной Императорской власти. Постепенно раскрывала Церковь всю полноту своего содержанія, обрѣтая во всѣхъ проявленіяхъ зла, въ частности, въ ересяхъ и расколахъ, лишь отправную точку для соотвѣтственнаго явленія Истины. Къ этому періоду относится и появленіе соперничающей съ истинной Церковью церкви латинской, пожелавшей въ голосѣ Церкви дать мѣсто и дѣйствію человѣческаго разума. Этотъ второй періодъ новозавѣтной исторіи протекалъ подъ знакомъ новой столицы — Константинополя. Съ паденіемъ его подъ натискомъ агарянъ, начался третій періодъ новозавѣтной исторіи, уже послѣдній, когда задачей стало хранить Церковь въ ея до конца раскрытомъ, въ констанинопольскую эру, содержаніи предъ лицомъ и подъ натискомъ все ширящагося и углубляющагося Отступленія, начавшагося съ образованіемъ Латинской Церкви. Этотъ періодъ протекалъ уже подъ знакомъ новой, третьей столицы — Москвы, Третьяго Рима.
Русскій народъ получалъ промыслительное назначеніе: хранить Церковь. Это избранничество было обусловлено тѣмъ, что совершенно особенной была близость русскаго народа къ Церкви: онъ буквально сливался съ Церковью.
Ощущая своимъ призваніемъ сохранять абсолютную вѣрность Церкви, русскій народъ исчерпывалъ свою жажду познанія устремленіемъ къ Церковной Истинѣ, служеніе которой составило самый смыслъ его существованія. Только потому и могъ русскій народъ стать хранителемъ Церкви — на весь, послѣ паденія Царьграда, остатокъ времени до Второго Пришествія, — что ничего иного, кромѣ воспріятія открытой ему Истины, онъ и знать не хотѣлъ. Кругомъ раскрывалась, въ новыхъ широтахъ и глубинахъ, міровая исторія, порождая яркимъ цвѣтомъ расцвѣтающую европейскую культуру, — а Россія продолжала жить своей «отсталой» жизнью, всецѣло пронизанная Свѣтомъ Церковной Истины. Тѣмъ закрѣпила она за собою наименованіе Святой Руси.
Обособленность Руси не была, однако, нѣкимъ осознаннымъ актомъ отверженія чужого образа мыслей и чужого уклада жизни. Здѣсь не было, такъ сказать, нарочитой демонстраціи своей вѣрности. Заднимъ числомъ естественно именно такъ осознавать установку сознанія Исторической Россіи. Но тѣ русскіе, которые свое промыслительное назначеніе осуществляли, такъ это не воспринимали: они скромно жили полнотой своей вѣры — и эта вѣра, дѣйствительно, въ такой мѣрѣ наполняла ихъ жизнь, что у нихъ не возникало даже и желанія заинтересоваться чѣмъ то «чужимъ», какой-то возникающей у сосѣдствующихъ народовъ «культурою», явно, къ тому же, окрашенной отчужденіемъ отъ истинной Вѣры. Да что говорить о чужой культурѣ! Такъ исполнено было сознаніе русскаго народа Церковью, что у него никакой и своей то культуры не возникало. Русскій человѣкъ имѣлъ свой бытъ, пронизанный тѣснѣйшей общностью съ храмомъ, со священникомъ. Русскій человѣкъ имѣлъ лѣтопись, которая была свидѣтельствомъ его совѣсти, всецѣло церковной, въ отношеніи всего вокругъ происходящаго, что надо было запомнить. Русскій человѣкъ имѣлъ свою пѣснь, свой плясъ, свои игры, коими онъ заполнялъ свои досуги — причемъ не по какому-либо особому заданію, а просто силою вещей, все это, если и не всегда получало благословеніе Церкви, то отраженное дѣйствіе Церкви испытывало въ сильнѣйшей степени.
Но никакой особой науки, особаго искусства, никакой литературы — внѣ того, что давала Церковь, русскій человѣкъ не имѣлъ. Онъ жилъ Церковью всецѣло. Даже политики, какъ самостоятельнаго плана мысли и дѣйствій — не было на Руси, что побуждало иностранныхъ наблюдателей воспринимать русскихъ людей рабами, не смѣющими ни о чемъ самостоятельно помыслить. Партіи, политическія объединенія, даже политическія личныя убѣжденія — все это было чуждо русскому человѣку и непонятно. Онъ жилъ Церковью. Онъ могъ грѣшить противъ Церкви, но отдѣльно отъ нея жить — этого онъ представить себѣ не могъ. Жизни, обособленной отъ Церкви — не было на Руси.
Въ самомъ церковномъ дѣланіи, все настолько исчерпывалось заданіемъ спасенія души, что не возникло у насъ даже богословія, какъ чего-то, самостоятельное бытіе имѣющаго. Это не значитъ, что всѣ у насъ были неучи — никакъ! Наши предки читали святыхъ отцовъ и глубоко проникали въ существо вѣры — что и являли, когда практическая въ томъ была потребность, во спасеніе душъ. Ереси разоблачались, всякія личныя соблазнительныя мудрованія обличались, чѣмъ давалась людямъ возможность избѣжать соблазна. Но никому не приходило въ голову — дѣломъ своей жизни избрать профессіонально-кабинетное углубленіе въ богословскія темы на предметъ написанія особыхъ трактатовъ.
Конечно, географическое сосѣдство, не раздѣленное никакими естественными преградами, обусловливало извѣстное общеніе, прежде всего торговое, съ европейскимъ міромъ. Поскольку Русь видѣла себя вынужденной пользоваться тѣми или иными достиженіями западной «культуры», это происходило въ планѣ чисто утилитарномъ, причемъ обычно не въ порядкѣ усвоенія самими западной мудрости, а путемъ привлеченія иностранныхъ «хитрецовъ», которые выполняли потребное, не ассимилируясь съ окружающей ихъ массой.
Нѣсколько измѣнялось отношеніе къ Западу съ теченіемъ времени, но радикальное измѣненіе Россія претерпѣла лишь въ силу реформъ Петра Великаго. Осваивать Западную культуру отнынѣ стало повинностью, не только вынужденной, но порою и вымучиваемой, и это въ цѣляхъ именно проведенія достиженій этой культуры въ жизнь. Нѣтъ основанія стилизовать петровскую реформу принципіально-антицерковно, превращая самого Петра въ нехристя. Если отвлечься отъ чрезмѣрностей и срывовъ Реформы, существо ея заключалось въ томъ, что русскій человѣкъ вынуждаемъ былъ выйти изъ своей обособленности во имя — самосохраненія. Россія вынуждаема была войти въ европейскій «концертъ», какъ равная къ равнымъ. Русскій человѣкъ воленъ былъ остаться всецѣло преданнымъ своей Церкви, но онъ вынуждаемъ былъ открыть глаза на все происходящее на Западѣ и, въ мѣру практической необходимости, проходить западную выучку. Утилитарный подходъ оставался въ силѣ и теперь, только уже не отдѣльныя достиженія западной культуры воспринимались, да и то, какъ чужое достояніе, а вся западная культура въ цѣломъ должна была стать русскимъ достояніемъ, и долженъ былъ являть это достояніе русскій человѣкъ во всей широтѣ своего жизненного дѣланія.
Это, за рѣдчайшими исключеніями, не проходило даромъ!
Россія, въ своемъ правящемъ отборѣ, ставшемъ и «культурнымъ» отборомъ, напялившимъ на себя западный мундиръ, самодовольно гарцовала, приосаниваясь въ своемъ новомъ величіи. Что могло остаться отъ прежней органической церковно-православной цѣлостности! Съ точки зрѣнія церковнаго сознанія трудно представить нѣчто болѣе жалкое, а порою и отталкивающее, чѣмъ состояніе душъ русской «элиты» XVIII вѣка. Душа русскаго «барина» отъ самаго ничтожнаго приживала до высшаго сановника, являла нерѣдко, въ планѣ духовномъ, просто погорѣлое мѣсто, на которомъ дотлѣвали случайные остатки былого благочестія и правовѣрія. Въ лучшемъ случаѣ, то было своеобразное двоевѣріе, причудливо сочетавшее Богопочитаніе старозавѣтное съ иностранщиной.
Въ еще лучшемъ случаѣ, касающемся крупныхъ личностей, иногда отмѣченныхъ геніальностью, было то нѣкое скольженіе надъ пропастью, трагичность какового скрадывалась свойственной вѣку празднственной экзальтаціей, нерѣдко напыщенно-патріотической. Въ самомъ лучшемъ случаѣ то было, дѣйствительно, торжество генія, въ планѣ церковномъ, однако, уже ущербленнаго и окраденнаго. Достаточно назвать Ломоносова и Державина. Можно много высококачественнаго обнаружить и въ ихъ твореніяхъ, и въ ихъ личностяхъ. Можно установить въ ихъ наслѣдіи нѣчто высококачественное, въ частности, въ планѣ религіозномъ и даже православно-церковномъ. Но повернется ли у кого языкъ употребить по отношенію къ нимъ словосочетаніе: «Святая Русь»? Христова тепла мы не найдемъ ни у того, ни у другого!
Если подвергнуть оцѣнкѣ духовной общее состояніе умовъ русской массы, ставшей достояніемъ западной культуры, то мы должны будемъ констатировать утрату такой высокой цѣнности, какъ духовное цѣломудріе, въ силу чего возникшая въ душахъ русскихъ людей мѣшанина «своего» и «чужого» легко превращалась въ распущенную, а то и просто вздорную блажь. Никакого новаго, сколько-нибудь осмысленнаго, сознанія не возникало — и другого слова не найдешь, лучше обозначающаго настроенность русскаго человѣка XVIII вѣка, почувствовавшаго вкусъ къ Западу, какъ именно блажь, баловство. Такой человѣкъ, какъ обжора, а постепенно и какъ гурманъ, набрасывается на раскрывшееся передъ нимъ обиліе разнообразно-новыхъ предметовъ потребленія и безъ разбора набиваетъ ими свое «нутро», внѣшне, притомъ, часто оставаясь въ своемъ быломъ быту.
Возникаетъ и новый типъ «достойнаго» человѣка: это — человѣкъ, проникнутый неограниченной пытливостью, вводящей его легко въ сферу безблагодатной мистики, но чарующій самымъ искреннимъ доброжелательствомъ — подчеркнуто гуманитарнымъ. И такое губительное превращеніе совершается съ легкимъ сердцемъ, даже съ праздничной возбужденностью, безъ всякаго пониманія глубокой трагичности возникающаго внутренняго опустошенія, въ лучшемъ случаѣ раскола, совершенно еще не сознаваемаго. Нельзя понять русскаго человѣка XVIII вѣка, не учитывая повальнаго легкомыслія, съ высоты престола поощряемаго.
Итакъ, эпоха XVIII вѣка быта временемъ безпечнаго освоенія, и внѣшняго и внутренняго, Западной культуры безъ всякой оглядки на проистекающее отсюда духовное разореніе. Все разорено, все разсыпано — если проникать духовнымъ окомъ вглубь сердецъ человѣческихъ. Если же, подъ угломъ зрѣнія такого неосознаннаго въ своей трагичности, а, напротивъ, безпечно переживаемаго, внутренняго разлада, расцѣнивать все вовнѣ являемое — будь то акты политической и государственной жизни, будь то проявленія общественной и даже семейной жизни, будь то проявленія художественнаго творчества во всѣхъ его отрасляхъ, будь то даже церковная жизнь, поскольку она была составной частью оффиціальной видимости — ничего подлиннаго. Показъ могъ быть блистательный, но за нимъ — что? Мѣшанина, сочетавшая отсебятину съ чужебѣсіемъ. Конечно, и здѣсь могли быть счастливыя исключенія: и въ этой мѣшанинѣ искрятся одиночныя проявленія неувядающаго генія. Но и здѣсь въ рѣдчайшихъ лишь случаяхъ преодолѣвается искусственность и условность внѣшней формы, поверхностно заимствованной.
На черной доскѣ исконная русскость, церковно-проникновенная, въ своей церковной цѣлостности. Она отъ всего обособлена и для всего чужая: только хулительныя слова, обличающія фанатизмъ, обрядовѣріе, ханженство найдемъ мы для нея, за рѣдчайшими исключеніями, въ оффиціальномъ языкѣ и въ показной гласности общественной и даже личной. На авансценѣ все заслоняетъ показная видимость западной культуры, въ ея отечественныхъ редакціяхъ, нерѣдко каррикатурныхъ. Отчужденность возникаетъ естественно высшаго класса отъ низшаго, превращавшая патріархальный русскій крѣпостной уставъ въ барское крѣпостное право. Но при всѣхъ условіяхъ одно нарочито примѣчательно: все шатко и валко, ничего прочнаго и твердаго, никакихъ убѣжденій, позволяющихъ возникнуть нѣкоему твердому, ясному, положительному міровоззрѣнію. Отсюда вездѣ и всегда одинъ шагъ отъ проявленій высшаго героизма и высочайшей нравственной силы до омерзительной пошлости и отталкивающей низости — на фонѣ улыбательнаго пустословія.
Возникновеніе у новообразуемаго русскаго общества крѣпкихъ убѣжденій, стройнаго міровоззрѣнія, стойкаго идейнаго фундамента, носящаго уже характеръ своего рода вѣры, опредѣлявшей повелительно поведеніе человѣка — дѣло XIX вѣка. Первымъ воплощеніемъ нашей новой «культуры» какъ цѣлостнаго умоначертанія можно почитать Карамзина. И это надо сказать не только о раннемъ Карамзинѣ, который дышалъ, будучи еще въ Россіи, воздухомъ Запада, а затѣмъ укрѣпился въ своемъ западничествѣ во время путешествія по Европѣ. Карамзинъ быстро перерождался, образуя своими писаніями основу просвѣщеннаго консерватизма, исполненнаго паѳосомъ патріотизма, готоваго чуть не боготворить историческія основы нашего бытія. Но это не было ни въ какой мѣрѣ покаяннымъ возвращеніемъ къ духовной цѣлостности, русскому исконному сознанію присущей. Апологетъ русскаго монархизма, Карамзинъ могъ, со свойственной ему правдивостью, говорить о себѣ, что душой остается республиканцемъ. Можно быть увѣреннымъ, что, если бы онъ продолжалъ жить и писать даже послѣ декабрьскаго бунта, который заставилъ его алкать пушечнаго грома въ защиту монархіи, все же міровоззрѣніе его продолжало бы являть нѣчто отличное отъ церковно-православнаго воспріятія нашего самодержавія и вообще отъ всей нашей духовной установки сознанія. Россія и тогда оставалась бы для него составнымъ элементомъ міровой жизни, европейски окрашенной, а никакъ не тѣмъ національно-государственнымъ воплощеніемъ церковно-православной цѣлостности, какимъ она стала, будучи возглавлена Царемъ-Удерживающимъ. Идея Третьяго Рима недоступна сознанію Карамзина.
Единственнымъ человѣкомъ, оказавшимся способнымъ, хотя бы умозрительно, но, дѣйствительно, до конца пройти путь возвращенія къ Церкви, отчетливо явивъ это въ своемъ міровоззрѣніи, былъ Жуковскій, въ этомъ своемъ качествѣ по достоинству еще не оцѣненный. Вообще же всякій крупный русскій культурный дѣятель XIX в. облекался въ нѣкую, ему лично свойственную цѣлостность, обнимавшую историческое наслѣдіе Россіи уже въ совокупности съ новопріобрѣтеннымъ достояніемъ Западной культуры, прочно, органически входящимъ, такимъ образомъ, въ русское сознаніе.
Характерно, что сознательное, демонстративное даже, возвращеніе къ прошлому, въ его именно духовной качественности, не было обязательно таковымъ въ своей подлинной сущности. Наиболѣе ярко это сказалось на Хомяковѣ, который, хорошо, какъ никто другой, освоивъ наше прошлое, все же въ будущемъ предощущалъ нѣкое органическое сліяніе съ Западомъ. Онъ ждалъ пріятія Западомъ Православія, но въ процессѣ нѣкоего обновительнаго творчества, охватывавшаго и насъ. Иванъ Кирѣевскій первый, тѣснѣйшимъ образомъ сблизившись съ Западомъ, распозналъ первоосновную разницу западнаго и русскаго сознанія: если цѣлостности требуетъ русское сознаніе, то привычно внѣ цѣлостности сознанія живетъ западный человѣкъ, въ разные планы перемѣщаясь, въ зависимости отъ того, куда направленъ его интересъ, его вниманіе. Но это открытіе не возвратило Кирѣевскаго Церкви! Вернуло его Церкви длящееся воздѣйствіе жены и отсюда вытекшее сближеніе съ оптинскими старцами. То не было новымъ рожденіемъ въ исходной русско-православной цѣлостности, подъ вліяніемъ внезапнаго духовнаго озаренія, а постепеннымъ врастаніемъ въ покинутое исходное лоно. Близкой оставалась «страна далече»!
Прозорливую чуткость проявили оптинскіе старцы въ ихъ общеніи съ Константиномъ Леонтьевымъ. Не позволивъ ему счесть себя всецѣло возвратившимся къ Православію — въ такой мѣрѣ даже, чтобы стать монахомъ, въ тиши обители православной находящимъ себѣ покой, — они понудили его оставаться «свободнымъ» писателемъ, находящимся лишь подъ ихъ окормленіемъ. Только передъ самой кончиной открыта была возможность Леонтьеву отойти отъ міра...
Вообще Россія Императорская являла собою своеобразную двусоставность. Продолжала жить, въ своей нетронутой вліяніемъ «культуры» исходной цѣлостности, Россія исконная, церковно-православная. Разительное тому свидѣтельство — появленіе въ XVIII вѣкѣ, когда весь фасадъ Россіи, не только обращенный вовнѣ, но и внутри-русскій, былъ проникнутъ явнымъ и подчеркнутымъ чужебѣсіемъ, оффиціально изданнаго руководства для приходскихъ священниковъ, исполненнаго именно той цѣлостностью сознанія, которая вытекаетъ изъ церковно-православной русскости. И это не въ порядкѣ нѣкой самозащиты, а въ формѣ невозмутимо-аподиктической, какъ ознакомленіе съ нѣкой безспорной, для всѣхъ понятной и очевидной Истиной. Фактъ появленія этого замѣчательнаго, въ своемъ родѣ единственнаго руководства и безспорное господство его въ теченіе многихъ десятилѣтій, свидѣтельствуетъ неопровержимо о наличіи и въ XVIII и въ XIX вѣкахъ въ составѣ Императорской Россіи — исконной Руси, въ ея церковно-православной цѣлостности.
Для этой Руси «культура» оставалась лишь внѣшнимъ оформленіемъ жизни, — претерпѣваемымъ, но внутрь не проникающимъ. Сознаніе церковно-русское оставалось незамутненнымъ вліяніями «культуры». Только такъ понимая русскую дѣйствительность, можно уразумѣть подлинное существо патетическаго отверженія перевода Слова Божія на русскій языкъ митрополитомъ Филаретомъ Кіевскимъ, которое имѣло характеръ предсмертнаго завѣта, оставляемаго близкимъ послѣдователямъ. Думается, что только въ этомъ планѣ можно уразумѣть и превращеніе Александра I въ старца Ѳеодора Кузьмича: духовнымъ чутьемъ уразумѣлъ Благословенный, что надлежитъ ему внѣшне перевоплотиться, чтобъ смочь внутренне стать подлинно-православнымъ.
Россія–Имперія являла собою, такимъ образомъ, преемственно сохранившійся материкъ церковно-православной цѣлостности — а на немъ наростъ множественныхъ явленій, и въ области государственной, и въ области общественной, семейной, въ области наукъ и искусствъ — даже въ области вѣры: создавался своеобразный комплексъ явленій, воплощавшій Имперскую «русскую культуру». Тутъ возникала уже органическая связь стараго съ новымъ. Но выростало ли нѣчто цѣлостное? Нѣтъ! То была все та же мѣшанина, только прочно закрѣпившаяся, устоявшаяся — цѣною отнесенія, нѣкимъ молчаливымъ на то общимъ согласіемъ, на задній планъ церковно-православнаго содержанія нашей жизни.
На фонѣ этой внѣшне-упорядоченной, освобожденной отъ грубыхъ формъ первоначальной блажи и получавшей внѣшнее благообразіе мѣшанины возникло нѣчто совершенно своеобразное, только на русской почвѣ способное явиться. Свойственное русскому человѣку стремленіе воспринимать все познаваемое какъ нѣкое единство оставалось жить въ русской душѣ, и западнически уже органически перерожденной. Но того духовнаго заряда, который лежалъ въ основѣ цѣлостности русскаго сознанія, уже не было. Что же получалось? Человѣкъ, самъ на свой ладъ, сооружалъ эту цѣлостность, приводя присущую ему мѣшанину къ нѣкоему единству. Такимъ образомъ возникали нѣкіе «уникумы», въ которыхъ человѣкъ, все, и въ себѣ и вокругъ себя воспринимаемое, приводилъ къ нѣкой субъективной цѣлостности.
Самое разнообразное содержаніе могли имѣть эти «уникумы». Но общимъ было одно: пусть оно было насквозь позитивно, и тогда, обнимая все, оно повелительно, подобно нѣкоему догматическому кодексу, точно опредѣляло все въ жизни. Самое служеніе злу, поскольку и къ этому приходилъ русскій человѣкъ западнаго толка, получало «идеалистическій» оттѣнокъ, раждая нѣкое подобіе исповѣдническаго фанатизма. Если же міровоззрѣніе содержало въ себѣ, пусть и всячески затуманенное, добро, то оно могло приводить къ самому трогательному доброжелательству, готовому на величайшее самоотверженіе.
Соотвѣтственно темпераменту каждаго, способна была исповѣдническая цѣлостность міровоззрѣнія, независимо отъ существа ея, принимать самый различный характеръ. Вспомнимъ неистовость Бѣлинскаго, апатію Гончарова, универсальную терпимость Тургенева, всеохватывающее душевное сочувствіе Чехова... То была лишь разная эмоціональная окраска нѣкой «уникально» субъективной цѣлостности, въ которой весь человѣкъ сказывается, всегда и во всемъ. Возьмемъ тургеневскій казусъ. Онъ извѣрился, потерялъ вѣру. Но не пустота образовалась, не холодный индифферентизмъ, а трагедія, пусть и съ элегической обреченностью переживаемая. Отсюда не безразличная пытливость, а желаніе все понять, ничего своего не привнося. Отсюда возможность все воспринимать не отчужденно-аналитическимъ разумомъ, а сердечной проницательностью. Отсюда способность увидѣть и восчувствовать все въ каждомъ въ его подлинности и честно воспроизвести эту подлинность.
Поскольку дѣйствуетъ такая уникальная цѣлостность — все честно, все правдиво, все протекаетъ въ нѣкой внутренней вынужденности — въ соотвѣтствіи со своимъ міровоззрѣніемъ, которое повелительно опредѣляетъ, подобно религіозному вѣрованію, поведеніе человѣка. Шаткость и валкость міровоззрѣнія, это уже свойство позднѣйшаго времени. Это уже декадансъ. Тутъ, независимо ни отъ силы дарованія, ни отъ направленности сознанія, цѣлостности уже не найдешь. Тутъ, напротивъ, и податливость противорѣчивымъ вліяніямъ, тутъ и готовность мѣнять вѣхи, тутъ вообще какая-то внутренняя несобранность и даже множественность и познавательнаго и оцѣночнаго аппарата. Тутъ уже разсматривать надо человѣка не столько въ его внутреннихъ убѣжденіяхъ, сколько въ его психологической качественности.
Что же касается цѣлостныхъ міровоззрѣній, то изслѣдованіе ихъ представляетъ живой интересъ. И прежде всего одинъ вопросъ, конечно, возникаетъ: какой въ нихъ обрѣтается, такъ сказать, удѣльный вѣсъ Церковнаго Православія? Тутъ возможны самыя разныя модальности, отъ рѣшительнаго отверженія Церковнаго Православія до достаточно большой къ нему близости — вплоть до, что является уже исключительной рѣдкостью, подлинной капитуляціи передъ Церковью, то есть возвращенія къ исходной истинной цѣлостности сознанія. Могло такое возвращеніе къ Церкви носить характеръ даже демонстративный — какъ то мы видимъ въ Гоголѣ. Но, по общему правилу, каждый человѣкъ, по образному выраженію И.С. Аксакова, обнаруживаетъ свой личный «контокоррентъ съ Богомъ» — и его надо еще распознавать путемъ изученія не только творчества, но и личной жизни и, въ частности, переписки даннаго человѣка. Но повторяемъ и подчеркиваемъ: у каждаго, независимо отъ доли церковной вѣры въ его міровоззрѣніи, если только не являетъ онъ по своей природѣ нѣчто лукавое — что приходится сказать, напр. о Лѣсковѣ! — охватъ его сознаніемъ дѣйствительности обрѣтаетъ значеніе близкое тому, рѣчь о чемъ люди предваряютъ словомъ «вѣрую».
Едва ли не самымъ подъ этимъ угломъ зрѣнія загадочно-привлекательнымъ объектомъ изслѣдованія является Лермонтовъ.
Каждый геній неповторимъ, безпримѣренъ, неизслѣдимъ. Лермонтовъ, однако, и среди геніевъ является чѣмъ-то загадочно-своеобразнымъ. Кончивъ жизнь въ возрастѣ, когда иные ее только начинаютъ, онъ успѣлъ создать такіе шедевры, которые остаются непревзойденными не только въ планѣ литературномъ, но и высшемъ. Моментъ чудесности ярко обозначается въ творчествѣ Лермонтова — особенно въ его прозѣ. Въ поэзіи человѣкъ какъ бы выходитъ изъ себя, возвышается надъ собою, подчиняясь внезапно охватившему его вдохновенію. Это можетъ быть чѣмъ-то случайнымъ, мгновеннымъ, недосказаннымъ — и все же это можетъ носить на себѣ печать генія. Проза предполагаетъ нѣчто обдуманно-законченное, точное, имѣющее нѣкое опредѣленное содержаніе, осуществляющее нѣкій конкретный творческій замыселъ. Поэтому, хотя въ поэзіи художникъ можетъ съ гораздо большей легкостью являть себя въ самыхъ глубокихъ и самыхъ интимныхъ сторонахъ своего внутренняго «я», въ прозѣ художникъ, въ своей цѣлостности, больше обнаруживаетъ себя.
Это отнюдь не значитъ, что въ прозѣ художникъ намѣренно себя раскрываетъ. Художникъ вообще никакъ не ставитъ, по общему правилу, своей нарочитой задачей явить свое міровоззрѣніе. Таковое надо умѣть еще раскрыть. Можетъ оно и само по себѣ быть трудно уловимымъ, неяснымъ, многозначнымъ. Можетъ быть и такъ, что авторъ нарочито прячетъ свое міровоззрѣніе — самъ не всегда это сознавая. Но даже если авторъ и воспринимаетъ свои писанія какъ отвѣтственное изображеніе своего міровоззрѣнія, далеко не всегда обладаетъ онъ способностью это сдѣлать — не только потому, что оно у него не достигло должнаго созрѣванія, но и въ силу неспособности словомъ овладѣть въ степени, нужной для такого отвѣтственнаго писанія. Вѣдь нужно тутъ такъ писать, чтобы не было лишнихъ словъ и чтобы каждое слово было именно такимъ, какое нужно для выраженія мысли автора.
Я могу назвать только двухъ лицъ, которые въ этомъ смыслѣ, дѣйствительно, владѣли даромъ слова. Это — Пушкинъ и митрополитъ Филаретъ Московскій. Будучи во всѣхъ отношеніяхъ полной противоположностью, въ этомъ они сходились. Митр. Филаретъ не былъ «писателемъ». Какъ все, и даръ слова онъ отдалъ Церкви. Каждое его изреченіе, будь то архипастырская резолюція или оброненное въ бесѣдѣ замѣчаніе, всегда и неизмѣнно было голосомъ церковной совѣсти. Тѣмъ же было и каждое его «сочиненіе», будь то личное письмо, или отвѣтственная проповѣдь. И, всегда и неизмѣнно, сказанныя слова совершенно точно формулировали именно то, что подсказывала церковная совѣсть. Личность митр. Филарета была въ такой мѣрѣ поглощена Церковью, что его устами какъ бы говорила сама Церковь.
Совсѣмъ иное Пушкинъ. Онъ былъ «личностью» всецѣло, но свое художественное дарованіе онъ воспринималъ какъ служеніе Истинѣ, почему и все, что онъ какъ художникъ облекалъ въ плоть «слова», было тоже, по объективному заданію, голосомъ совѣсти. Онъ могъ «срываться», дѣлая слово орудіемъ своихъ страстей. Онъ воспринималъ это какъ тяжкій грѣхъ, какъ паденіе. Но это только повышало его требовательность къ себѣ. И когда онъ отвѣтственно творилъ, личность его, многогранная, являвшая цѣлый спектръ человѣческой души, претворяла въ «слово» художественное все переживаемое, какъ матеріалъ, перегоравшій безъ остатка. Такъ передъ читателемъ возникало нѣчто «человѣческое», но являвшее себя очищеннымъ и просвѣтленнымъ дѣйствіемъ неподкупной совѣсти. Волю, въ ущербъ голосу совѣсти, порою давалъ себѣ Пушкинъ въ стихахъ, не предназначенныхъ для печати. Въ прозѣ онъ былъ всегда служителемъ слова, сдержаннымъ и отвѣтственнымъ. И онъ говорилъ только то, что хотѣлъ сказать, находя своимъ мыслямъ точное выраженіе: лишнихъ словъ у Пушкина не найдешь.
Съ извѣстными оговорками можно и Лермонтова поставить въ рядъ съ митр. Филаретомъ и Пушкинымъ въ смыслѣ способности сказать именно то, что хочетъ сказать, не употребивъ ни одного лишняго слова, и находить именно тѣ слова, которыя точно и ясно выражаютъ мысль автора. Это у Лермонтова было только тогда, когда онъ нарочито-отвѣтственно творилъ — какъ въ прозѣ, такъ и въ стихахъ. Отвѣтственность тутъ имѣла, однако, иной характеръ, чѣмъ у Пушкина. Пушкинъ былъ совѣстливо-правдивъ какъ художникъ, что составляло сущность его личности. Все содержаніе имъ творимаго идетъ отъ этого корня. Освободился онъ отъ этой своей «природы» только на смертномъ одрѣ, когда въ немъ возсіялъ человѣкъ, совлекшій съ себя все земное. Лермонтовъ отвѣтственно-правдивъ въ своемъ художественномъ творчествѣ не просто какъ художникъ слова. Въ немъ, конечно, жило и это сознаніе отвѣтственности, но онъ способенъ былъ имъ относительно легко пренебрегать. Жило въ немъ нѣчто болѣе глубокое, что и составляетъ его ни съ чѣмъ не сравнимое своеобразіе, которое обособляетъ его отъ двухъ названныхъ величайшихъ мастеровъ прозы, ставя его иногда въ положеніе такое, когда онъ какъ бы воспаряетъ даже надъ ними обоими — пусть и въ планѣ зловѣщемъ.
Проза Лермонтова нашла полное признаніе со стороны величайшихъ мастеровъ слова. «Никто еще не писалъ у насъ такой правильной, прекрасной и благоуханной прозой» — такъ могъ сказать о Лермонтовѣ Гоголь по поводу «Героя нашего времени». Не только выше себя — выше Пушкина ставилъ онъ Лермонтова! Левъ Толстой назвалъ «Тамань» высшимъ произведеніемъ русской прозы». Чеховъ писалъ: «Я не знаю языка лучшаго, чѣмъ у Лермонтова».
Особо оттѣнить нужно композиціонное искусство Лермонтова — тоже безпримѣрное. Что такое «Герой нашего времени»? «Собраніе повѣстей». Такъ представляла читателю редакція «Отечественныхъ Записокъ» эти въ разное время появлявшіеся въ этомъ журналѣ отдѣльныя части, имѣющія каждая самостоятельное содержаніе. А между тѣмъ изъ нихъ образовывался «романъ», поданный въ формѣ отдѣльныхъ отрывковъ, совершенно самостоятельныхъ, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, связанныхъ между собою, по выраженію Ю. Айхенвальда, «сокровеннымъ органическимъ единствомъ». Это былъ не только увлекательный романъ, исполненный всѣми возможными литературными достоинствами. Независимо отъ этого, это былъ глубочайшій анализъ современности, намѣренно осуществляемый, какъ о томъ говоритъ демонстративно-укоризненное наименованіе его: «Герой нашего времени». Обычно, какъ извѣстно, печать искусственности, понижающей самымъ пагубнымъ образомъ художественную годность произведенія, налагаетъ подобная заданность. Здѣсь объ этомъ и рѣчи не можетъ быть!
И кто же авторъ подобнаго изумительнаго произведенія? Бреттеръ, жуиръ, прожигавшій свою жизнь и, можно сказать, топившій ее въ специфически-военной свѣтскости... Ничего не было бы удивительнаго, если такой человѣкъ оставилъ бы намъ нѣсколько геніальныхъ стихотвореній: и въ чаду такой жизни могли у богато-одареннаго человѣка появляться моменты внутренняго пробужденія и поэтическаго вдохновенія. Но чтобы такой человѣкъ оказался способнымъ написать, предѣльно-совершенной прозой, романъ, дающій глубочайшую оцѣнку современности — это уже чудо, не знающее себѣ равнаго въ исторіи литературы. Для того, чтобы сотворить подобное чудо, Лермонтовъ долженъ былъ быть не только геніальнымъ писателемъ, но и вѣщимъ прозорливцемъ, проникавшимъ своимъ внутреннимъ окомъ не только въ прошлое — что онъ показалъ на своей «Пѣснѣ о купцѣ Калашниковѣ», но и въ то, что является наиболѣе труднымъ для распознанія даже и для геніальнаго художника — въ окружающую его современность. Онъ оказался способнымъ стать объективнымъ аналитикомъ-судьей надъ той жизнью, въ которой самъ былъ дѣятельнымъ участникомъ! Для этого мало обладать наблюдательностью, проницательностью, чуткостью, интуиціей художественной. Тутъ надо приближаться уже къ тому, что на языкѣ святоотеческомъ именуется «вѣдѣніемъ» и что дается только свыше, въ итогѣ, обычно, длящагося труднѣйшаго подвига... Умѣстно будетъ вспомнить здѣсь, что не чуждо было Лермонтову проникновеніе и въ будущее: всѣ знаютъ его вѣщее стихотвореніе, въ своей подлинной силѣ распознанное только послѣ постигшей Россію катастрофы...
Все это приводитъ насъ къ тому, что Лермонтова нельзя разсматривать просто какъ художника слова. Его надо распознать въ его духовной качественности. Лермонтовъ рѣзко выдѣляется именно по этому признаку изъ обыденнаго человѣчества, обнимаемаго рамками того, что мы называемъ «культурой», какъ бы она ни была высоко-качественна.
Но тутъ есть отъ чего придти въ состояніе растерянности. Нарочитая «духовная» качественность, возвышающаяся надъ всѣмъ, что обнимается понятіемъ «культура»? Да о комъ мы говоримъ? Кто передъ нами? Не то даже такъ ужъ важно, что прожигалъ онъ свою жизнь. Но вѣдь куда ни глянь — гдѣ эта высокая качественность? Обычно человѣкъ особенно ярко проявляетъ свое внутреннее «я» въ частной перепискѣ. До чего пуста и безлична частная переписка Лермонтова! А самое его творчество! Сколько въ немъ свѣтской пустоты! Больше того — возьмемъ его творчество въ цѣломъ: какъ можно, въ планѣ литературовѣдѣнія, его опредѣлить? Если Карамзинъ свое міровоззрѣніе, свою «цѣлостность» сознанія опиралъ на западный сантиментализмъ, то Лермонтовъ свою «цѣлостность» сознанія обрѣлъ гдѣ? Не въ западномъ ли романтизмѣ? Не являетъ ли онъ воплощеніе рецепціи именно этого мощнаго движенія? А что такое — предъ лицомъ духовнаго вѣдѣнія! — романтизмъ? Если сантиментализмъ есть своего рода банализація душевнаго міра, то не является ли романтизмъ банализаціей міра духовнаго? Можно ли вообще представить себѣ нѣчто болѣе противное духовному естеству человѣка, чѣмъ увлеченіе романтизмомъ, который своей задачей ставитъ что? Сдѣлать достояніемъ своей, ничѣмъ не связанной, фантазіи все, самое высокое, что только открыто человѣку Небесами? Какое же мѣсто можетъ здѣсь быть высокой, особо высокой духовной качественности?
Тутъ мы подходимъ къ своеобразной двойственности Лермонтова. Вся жизнь Лермонтова, не исключая, въ значительной мѣрѣ, и творчества, была видимостью и маской. Это была сознательная и намѣренная «багателлизація» и жизни и творчества. Въ жизни она, повидимому, была сплошной. Едва ли когда онъ предъ кѣмъ бы то ни было до конца рскрывалъ свое лицо, свое подлинное «я». Одинъ былъ для него только способъ его являть. Это — въ томъ его творчествѣ, которое становилось до конца отвѣтственнымъ, превращаясь какъ бы въ бесѣду съ Богомъ — иногда внезапную, порывисто-непринужденную, а иногда принимающую обликъ какъ бы дѣлового отчета, представляемаго Богу о своемъ внутреннемъ хозяйствѣ, и это, конечно, въ предѣльной искренности и съ безукоризненной внутренней честностью.
А въ другомъ своемъ стихотвореніи Лермонтовъ показалъ воочію, въ какой мѣрѣ способенъ онъ и на землѣ являть себя порожденіемъ Неба. «Молитва»! Это маленькое стихотвореніе — нѣчто единственное въ міровой литературѣ. Сравнить его хотя бы со стихотвореніемъ «Отцы пустынники и жены непорочны», гдѣ Пушкинъ воспроизводитъ молитву великопостную Ефрема Сирина — до чего эта молитва, въ своей поэтическомъ оформленіи, духовно опустошилась! Сравните «Молитву» Лермонтова съ одой «Богъ» Державина — единственной въ своемъ родѣ, получившей всесвѣтное признаніе. Въ этой одѣ, дѣйствительно, въ великой поэтической силѣ, дано подлинное исповѣданіе Богопознанія. Но молитвы здѣсь нѣтъ — въ ея сердечной теплотѣ. Есть торжественное славословіе, есть паденіе ницъ предъ Богомъ. Это — безконечно много: нѣчто, повторяемъ, единственное въ литературѣ. Можно ли вообще сердечную теплоту молитвы выразить въ художественной поэзіи? Вѣдь эта поэзія вся дышетъ душевностью, не будучи, по самому своему существу, въ силахъ явить духовную помазанность человѣка иначе, какъ въ душевномъ ея обрамленіи. И въ «Молитвѣ» Лермонтова самой молитвы нѣтъ. Есть только рѣчь о молитвѣ. Но говорится о молитвѣ такъ, что передъ нами возникаетъ не душевное обрамленіе молитвы, недоступной художественному выраженію, а доводится до сознанія читателя духовное существо молитвы. И опять таки, какъ и въ стихотвореніи «Ангелъ», не только сила поэтическаго слова нами овладѣваетъ, но и музыка этого слова проникаетъ въ самое сердце. Такъ или иначе, но вѣяніе духа проникаетъ въ наше сознаніе — явленіе, чуждое самой совершеной поэзіи.
Сопоставьте «біографію» Лермонтова, даже его творчество, посколько оно является составной частью «біографіи», — съ подобными озареніями духа, находящими себѣ достойное выраженіе не только въ «Молитвѣ», но и въ другихъ, многихъ его, вылившихся прямо изъ души, стихахъ! Безъ преувеличенія можно сказать объ этихъ стихотвореніяхъ, въ составѣ всего «комплекса» лермонтовскаго бытія, что это какъ бы звуки церковнаго хорала, раздавшіеся на площади, наполненой всѣми возможными проявленіями площадной человѣчности.
Вотъ какой духовной качественности былъ «внутренній человѣкъ» Лермонтова! Вотъ кѣмъ онъ былъ по заданію промыслительному! Вотъ какой силы было подобіе Божіе этого отпрыска шотландскаго рода, пересаженнаго на русскую почву и, подъ внѣшней оболочкой избалованнаго барича Императорской Россіи, оказавшагося способнымъ являть тѣснѣйшее общеніе съ Богомъ!
Что же осталось отъ этой высокой духовной заданности на всемъ протяженіи земного бытія Лермонтова? И чѣмъ все это кончилось для него на землѣ?
Мрачной представляется судьба Лермонтова подъ этимъ угломъ зрѣнія. Размѣненная на мелочи жизнь, исполненная всяческаго озорства. Удобопреклонность къ злу, получающая порою форму отталкивающую. Вспомнимъ бравированіе Лермонтовымъ своей готовностью выйти на поединокъ, грозящій кровью — и это какъ нѣкая подпочва вызывающаго злословія, настойчиво раздражающаго избранную жертву. Хуже того, способность дразнить зависимаго простеца-деньщика, доводимаго до потери имъ самообладанія: онъ выскакивалъ изъ дому, чтобы не случилось чего худшаго! А самое творчество — не является ли и оно соблазномъ прельстительнаго зла? Такой вдумчивый и трезвый человѣкъ, какъ Ю.Ф. Самаринъ, готовъ былъ усматривать въ романѣ Лермонтова «Герой нашего времени» источникъ моральнаго соблазна, требующаго отъ автора искупляющихъ дѣйствій. Не является ли вообще зло, во всемъ творчествѣ Лермонтова, нарочито-соблазнительнымъ въ своей привлекательности — пусть оно и оказывается не только побѣжденнымъ, но и покараннымъ?
Тутъ подходимъ мы къ существу лермонтовской «цѣлостности», въ той ея «единственности», которая ему специфически свойственна. Пусть высока его духовная качественность, но цѣлостность его религіознаго сознанія безконечно далека отъ непреложной истинности церковнаго православія. Природу лермонтовской духовной качественности мы лучше всего обнаружимъ, если остановимъ свое вниманіе на двойникѣ Лермонтова, имъ художественно изображенномъ — на Печоринѣ.
«Герой нашего времени» — такъ именуетъ его Лермонтовъ. Иронія это? Авторъ хотѣлъ бы насъ въ этомъ увѣрить, отмѣчая въ предисловіи свою объективность въ изображеніи порока, этимъ «героемъ» воплощаемаго. Однако, что-то подлинно героическое живетъ въ Печоринѣ, и такъ сильно оно изображено, что не можетъ читатель, хотя бы только поначалу, не поддаться обаянію этой, не только плѣнительно-изящной, но и импонирующей своей внутренней силой, фигуры. Не могъ противустоять этому обаянію даже простосердечный, подлинно-цѣлостный, подъ внѣшностью офицера императорской арміи сохранившійся въ своей русскости, чистый человѣкъ, которому авторъ (геніальный пріемъ разскащика!) поручаетъ представить своего «героя» читателю. И какъ критики ни разоблачали моральное ничтожество Печорина, нѣкая двузначность его остается въ полной силѣ: герой или не-герой предъ нами?
Объективный отвѣтъ на этотъ вопросъ помогаетъ дать намъ самъ авторъ. По его замыслу въ Печоринѣ изображена «болѣзнь вѣка». Значитъ, если онъ, въ какомъ-то смыслѣ и «герой», то лишь «своего времени» — то есть не подлинный герой, а нѣчто преходящее, имѣющее лишь видимость силы и значенія. И нельзя тутъ не отдать должное автору: умно, правдиво, съ дѣловитостью, принимающей иной разъ характеръ клиническаго журнала, объективируетъ онъ болѣзненныя вѣянія вѣка, въ немъ самомъ отложившіяся, а теперь переносимыя имъ на воображаемаго героя. Типическій его характеръ подчеркиваетъ авторъ еще и тѣмъ, что избираетъ для него имя, роднящее его съ Онѣгинымъ (Онѣга — Печора!). Но насколько подвинута болѣзнь вѣка въ образѣ Печорина по сравненію съ Онѣгинымъ! А чтобы довести до сознанія читателя всю порочность этой болѣзни, авторъ — и это не только геніальный пріемъ мастера слова, но и духовный подвигъ человѣка! — подчеркиваетъ эту порочность контрастомъ разительнымъ съ нравственнымъ здоровьемъ безукоризненнымъ Максима Максимовича, которому нарочито поручено авторомъ представить Печорина читателю.
Казалось бы — посрамлено зло, и надо бы поставить Лермонтова во главѣ всѣхъ писателей, пробовавшихъ свои силы, и до и послѣ Лермонтова, въ изображеніи этой «болѣзни вѣка».
Нѣтъ! Не такъ это просто. Все же, героемъ не только «своего времени» является Печоринъ, въ отличіе отъ Онѣгина. Что-то въ немъ есть, радикально отличающее его не только отъ Онѣгина, но и отъ всѣхъ «героевъ своего времени», изображавшихся, съ большимъ или меньшимъ талантомъ, писателями всѣхъ европейскихъ народовъ.
Въ чемъ же особенность Печорина?
Проницательные критики иногда отмѣчали что-то неживое въ Печоринѣ. Не въ смыслѣ какой либо искусственности, фальши, надуманности — нѣтъ! Тутъ ощущалось что-то уже выходящее за предѣлы «литературы». Въ Печоринѣ ощущалось что-то не-человѣческое, а вмѣстѣ — мертвящее. Печоринъ облеченъ въ образъ человѣка, но — человѣкъ ли онъ?
Дикій то вопросъ — въ планѣ нашей обыденности. Но въ томъ то и дѣло, что Лермонтовъ выходитъ за предѣлы нашей обыденности — въ этомъ его своеобразіе.
Набрасывая обликъ отдыхающаго, задумчиво лежащаго Печорина, Врубель далъ ему и выраженіе и позу Демона: предъ нами, въ образѣ стройнаго юноши, одѣтаго въ офицерскую форму — Духъ Зла!
Творческая интуиція не обманула художника, тоже обладавшаго особой духовной качественностью. Такъ оно и есть! И въ этомъ разгадка своеобразія образа Печорина: въ немъ воплощенъ Демонъ. Это и дѣлаетъ обаяніе его столь сильнымъ, а для людей, не обладающихъ цѣлостной чистотой сердца Максимъ Максимовича — даже и опаснымъ...
Вдумаемся въ то, что говоритъ Печорину женщина — глубокая, умная и, главное, любящая своего губителя: «Въ природѣ твоей есть что-то особенное, тебѣ одному свойственное, что-то гордое и таинственное; въ твоемъ голосѣ, что бы ты ни говорилъ, есть власть непобѣдимая; никто не умѣетъ такъ постоянно хотѣть быть любимымъ; ни въ комъ зло не бываетъ такъ привлекательно; ничей взоръ не обѣщаетъ такого блаженства...».
А вотъ что говоритъ самъ Печоринъ о себѣ: «...Я смотрю на страданія и радость другихъ только въ отношеніи къ себѣ, какъ на пищу, поддерживающую мои душевныя силы... Возбуждать къ себѣ чувство любви, преданности и страха — не есть ли первый признакъ и величайшаго торжества власти? Быть для кого-нибудь причиной страданій и радости, не имѣя на то никакого положительнаго права — не самая ли сладкая пища нашей гордости? А что такое счастье? Насыщенная гордость...».
А теперь вдумаемся въ то, что силой своего изумительнаго критическаго чутья, имъ самимъ до конца не осознаваемаго, распозналъ въ Печоринѣ Бѣлинскій: «Вы видите человѣка съ сильной волей, отважнаго, не блѣднѣющаго ни отъ какой опасности, напрашивающагося на бури и тревоги, чтобы занять себя чѣмъ-нибудь и наполнить бездонную пустоту своего духа, хотя бы дѣятельностью безъ цѣли».
Бездонная пустота духа, наполняемая дѣятельностью безъ цѣли — вѣдь это и есть существо самопожирающаго Зла, въ своей разрушительной силѣ являющаго только видимость бытія — въ противуположность подлинному бытію, утверждаемому въ Богѣ!
Вотъ мы и подошли къ ядру «цѣлостности» лермонтовской, облекающейся въ форму изящной литературы предѣльнаго совершенства, а въ существѣ своемъ являющейся чѣмъ-то органически инымъ, чѣмъ художественная литература. Это уже не романтизмъ. Это — реализмъ чистой воды, примѣненный, однако, не къ живой человѣческой дѣйствительности, а къ чему-то, что можетъ быть распознано только духовнымъ сознаніемъ. Это не фантастика. Это — реалистически-художественное изображеніе съ «натуры» того, что выше всякой «натуры» — подлиннаго зла. Здѣсь изображено не человѣку присущее зло, пусть и навѣянное злыми духами, но все же остающееся человѣческимъ, а Зло, такъ сказать аутентичное, какимъ оно появилось чрезъ паденіе ангеловъ, а тутъ только оказалось облеченнымъ въ человѣческую плоть.
Если это уразумѣть, становится понятнымъ и другое, что тоже было осознано Бѣлинскимъ, съ его поразительнымъ критическимъ чутьемъ: неестественными кажутся въ Печоринѣ естественныя проявленія въ немъ человѣческихъ чувствъ, а напротивъ того — клеветой, на себя возводимой, ощущаются наиболѣе острыя отрицательныя самооцѣнки Печорина. И то и другое понятно, если Печоринъ — не человѣкъ. Понятно и то, что въ этомъ, поистинѣ геніальномъ, произведеніи художественой литературы — все живетъ... кромѣ самаго героя, одно прикосновеніе котораго мертвитъ, какъ ни привлекателенъ этотъ герой... Вырисовывается тутъ, во всемъ своемъ жуткомъ своеобразіи, и «цѣлостность» сознанія Лермонтова, имъ самимъ, кстати сказать, какъ бы съ головой выданная читателю въ предисловіи къ роману. Вѣдь могъ же написать Лермонтовъ, что ему «весело изображать современнаго человѣка, какъ онъ его понимаетъ»! Самооцѣнка потрясающе-выразительная — разоблачающая интимнѣйшее существо личности Лермонтова. Вспомнимъ конецъ Лермонтова — какъ онъ весело дразнилъ Мартынова; какъ онъ весело принялъ его вызовъ, ничѣмъ объективно не обусловленный, а какъ бы насильственно вызванный этимъ дразненіемъ, создававшимъ психологически понятное раздраженіе, морально, однако, безпредметное; какъ онъ весело шелъ на дуэль, имъ же спровоцированную»...
Все это какъ будто человѣческое — по видимости. А по существу?..
Мы видѣли духовную качественость Лермонтова положительную — какъ она открывала сознанію Лермонтова блаженныя глубины духа. Но одновременно присуща была Лермонтову жуткая, какъ бы органическая, укорененность въ Злѣ. Если могъ онъ благоговѣйно ощущать полетъ ангеловъ, то могъ восторженно воспринимать и тѣсную близость Сатаны. Кто знаетъ — можетъ быть, только балуясь подошелъ Лермонтовъ къ Сатанѣ, восторженно воспринимая поэтическія бредни Байрона. Но именно высококачественность духовная Лермонтова, его «русскость», въ сочетаніи съ лично ему присущимъ острымъ воспріятіемъ потусторонняго, претворила литературную блажь въ нѣчто качественно иное. И вышло такъ, что Лермонтовъ цѣлью своей жизни поставилъ — жизни не только литературной, но и духовной! — уясненіе и поэтическое выраженіе сущности Зла. Демонъ сталъ своего рода одержимостью Лермонтова. И тутъ уже безъ всякаго маскарада поставилъ онъ себя передъ Богомъ — одновременно въ двухъ планахъ, въ двойственности своей роковой: онъ игралъ своей судьбой, но онъ и отвѣтственно, какъ бы предъ Богомъ, вершилъ судъ, и это не только надъ дьяволомъ, но и надъ самимъ собою. Двойственность — соблазнительная въ предѣльной степени! Но это не пріемъ сатанинскій, а нѣкая реальность, образующая «уникальность» Лермонтова въ его, возникшей изъ стыка западной культуры съ истинной русскостью, «цѣлостности».
Нѣчто непредставимое, невѣроятное, невозможное — если бы оно не стояло предъ нами какъ фактъ. Самовлюбленное предъ нами отраженіе въ себѣ и въ своихъ твореніяхъ сатанинской силы, сознательно облекаемой въ самыя соблазнительныя одѣянія. И это не литературная игра, легкомысленно-бравурная. Это — подлинное общеніе со зломъ, намѣренно прельстительно декорированнымъ. И тутъ же — убѣжденное воспріятіе этой силы какъ именно Зла, обреченнаго на низложеніе силой Божественной. Но и въ своей обреченности остается Зло исполненнымъ соблазномъ непобѣдимымъ. Почему и спасеніе оказывается не актомъ свободнаго обращенія къ Богу, съ покаяннымъ отверженіемъ Дьявола, а актомъ Божія милосердія, оказаннаго Богомъ человѣку, умершему въ дьявольскомъ соблазнѣ безъ покаянія... Распознавъ внутреннюю отчужденность человѣка отъ соблазна, жертвой котораго онъ палъ, Господь превращаетъ видимость побѣды Дьявола въ его пораженіе. Между Милостью и Правдой, въ той ихъ встрѣчѣ, какъ ее устраиваетъ Лермонтовъ, зіяетъ нѣкая пропасть...
Такъ опредѣляя судьбу въ Вѣчности Тамары и Демона, Лермонтовъ тѣмъ самымъ какъ бы рѣшалъ и собственную судьбу: онъ какъ бы оставлялъ эту судьбу на милость Божію, самъ явно обнаруживая неспособность посрамить Врага покаяннымъ обращеніемъ къ Богу. «Цѣлостность» сознанія Лермонтова оказывалась купленной дорогой цѣной сохраненія себя въ одномъ планѣ и съ Богомъ — и съ Сатаной. Пусть это дѣлалось въ порядкѣ осознанной своей слабости. Будучи осознана, эта слабость оставалась свободно попускаемой! Пусть сознанію Лермонтова были доступны молитвенныя переживанія самаго высокаго свойства, пусть въ душѣ его жили звуки рая, не только какъ память, но и какъ упованіе. Прельстительность Зла все же владѣла имъ съ такой силой, что отвергнуть Сатану окончательно и безповоротно, тѣмъ самымъ сдѣлавъ свой выборъ — не могъ Лермонтовъ. Такъ и ушелъ онъ въ тотъ міръ въ этой раздвоенности, собственнымъ произволомъ утвержденной и ставшей для него какъ бы внутреннимъ закономъ. Трагическая судьба! Свою неспособность сдѣлать выборъ, Лермонтовъ облекъ въ дерзновенное перетолкованіе Откровенія Божія. Онъ упразднилъ раздѣльность Добра и Зла, между которыми долженъ сдѣлать свой выборъ человѣкъ. Онъ исказилъ природу человѣка, абсолютное Зло облекая въ плоть человѣческую, а человѣческую душу дѣлая достояніемъ павшихъ ангеловъ. Пусть не сталъ Лермонтовъ намѣренно-лукавымъ соблазнителемъ, ибо показалъ Зло, даже и въ побѣдоносной соблазнительности своей, — обреченнымъ. Свободы выбора, въ ея судьбоносномъ значеніи въ планѣ вѣчности, лишилъ онъ человѣка, тѣмъ раждая лживое упованіе на Милость Божію — въ ущербъ Правдѣ. И самъ палъ жертвой этой Лжи...
Красота Зла — вотъ отъ какой «прелести» не могъ освободиться Лермонтовъ. Въ жизни своей являлъ онъ мелкое зло, ни на какую «красоту», притязать не могущее. Поскольку «демонически» позировалъ онъ, мальчишествомъ то было, почему и не вносило фальши въ его живой образъ. Но мечтательно неразъединимо сроднился онъ съ красотой Зла, почему и возникла въ немъ какъ бы уже органическая — въ толкованіи Лермонтова, роковая — раздвоенность Онъ живо воспринималъ Добро, и въ житейскихъ, и въ премірныхъ его проявленіяхъ, какъ стихію свою — и тутъ же оставался готовымъ отдаваться очарованію прельстительной видимости — мечтательно-воображаемой! — Зла.
Мережковскій однажды сказалъ, что, когда попадетъ онъ на тотъ свѣтъ, то первый вопросъ его будетъ: — Гдѣ Лермонтовъ? Пусть такой бравадой опошлена трагедія человѣческой судьбы, но нельзя не признать, что на лезвіи ножа, дѣйствительно, чувствуется судьба Лермонтова, какимъ мы его видимъ, и въ жизни, и въ творчествѣ.
Жизнь человѣка, впрочемъ, за рѣдчайшими исключеніями, вообще, не даетъ яснаго, безспорнаго отвѣта на вопросъ о спасеніи или гибели человѣка. Въ частности, относительно рѣдкимъ явленіемъ бываетъ — мы говоримъ о чадахъ Православной Церкви — смерть, раждающая мысль объ явномъ отверженіи человѣка Богомъ. Всякое отпѣваніе, если оно, въ силу нарочитой грѣховности человѣка, не становится ему въ судъ и осужденіе, раждаетъ законное упованіе на то, что человѣкъ, при всей своей грѣховности, отмоленъ будетъ Церковью и, въ частности, принадлежащими къ Церкви близкими его.
Конецъ жизни Лермонтова неутѣшителенъ. Дуэль! Митр. Филаретъ Московскій въ своемъ катехизисѣ опредѣлялъ ее какъ, одновременно, убійство, самоубійство и бунтъ противъ правительства. Разительный примѣръ покаяннаго ухода въ будущую жизнь, въ полномъ примиреніи съ Богомъ, людьми и правительствомъ человѣка, покончившаго счеты съ жизнью чрезъ дуэль, являетъ Пушкинъ. Лермонтовъ былъ убитъ на дуэли, имъ самимъ легкомысленно-задорно вызванной. Тягостный фактъ! Сохранился, однако, для потомства одинъ штрихъ — утѣшительный, ибо свидѣтельствующій о томъ, что произошелъ въ душѣ Лермонтова нѣкій сдвигъ предъ самой его смертью, упразднившій его нездоровую «веселость». Въ дневникѣ одного знакомаго Лермонтова, оказавшагося проѣздомъ въ Пятигорскѣ во время дуэли, записаны на другой день послѣ похоронъ Лермонтова, слова Лермонтова, сказанныя имъ подъ дуломъ пистолета: — Рука моя не поднимается, стрѣляй ты, если хочешь [1].
Разительный контрастъ съ состояніемъ души Пушкина, цѣлившагося въ своего противника уже будучи смертельно раненымъ...
Такъ говорящій подъ дуломъ пистолета — не совершаетъ уже убійства. Нѣтъ тутъ и явнаго самоубійства — смягченъ и этотъ моментъ. Въ такомъ смиренномъ и беззлобномъ отказѣ отъ выстрѣла по своему случайному и раздразненному противнику можно распознать вольное самоотданіе въ руки Бога Живого — разящаго, но милостиваго... Но раскаянія, того раскаянія, которое примирило Пушкина съ Богомъ — нѣтъ!..
Лермонтовъ не былъ, какъ-то обычно было для русскихъ людей того времени, высококачественныхъ культурно — церковнымъ человѣкомъ. Но не отказался онъ отъ Церкви. Онъ не кощунствовалъ, не творилъ хулы на Бога и Его Церковь. Есть раннее его стихотвореніе, въ которомъ описываетъ онъ свой сонъ. Кончается это стихотвореніе такъ:
Съ отчаяньемъ безсмертья долго, долго
Жестокаго свидѣтель разрушенья,
Я на Творца ропталъ, страшась молиться,
И я хотѣлъ изречь хулы на небо,
Хотѣлъ сказать...
Но голосъ замеръ мой, и — я проснулся!..
Къ счастью, замиралъ на устахъ Лермонтова голосъ явной хулы. Но разныя формы можетъ принимать противленіе. Пусть и въ поэтически-мечтательной формѣ, но овладѣвало сознаніемъ Лермонтова непріятіе Божественнаго Откровенія, съ замѣной его содержанія своими домыслами. Этотъ грѣхъ продолжалъ тяготѣть надъ нимъ, ибо не было того единственнаго, что могло упразднить связь со Зломъ: покаяннаго обращенія къ Богу.
Въ своей «Сказкѣ для дѣтей», относящейся уже къ самому послѣднему періоду его жизни, Лермонтовъ вспоминаетъ:
Мой юный умъ, бывало, возмущалъ
Могучій образъ. Мужъ иныхъ видѣній,
Какъ царь иной, нѣмой и гордый, онъ сіялъ
Такой волшебной красотой,
Что было страшно... И душа тоскою
Сжималася — и этотъ дикій бредъ
Преслѣдовалъ мой разумъ много лѣтъ,
Но я, разставшись съ прочими мечтами,
И отъ него отдѣлался — стихами.
Пусть и казалось Лермонтову, что онъ въ какой-то мѣрѣ отдѣлывался «стихами» отъ этого соблазна. Это было его воображеніе. Онъ своимъ изволеніемъ рѣшалъ вопросы, разрѣшенные Откровеніемъ Божіимъ — въ мечтательно поэтической формѣ, думая, что этимъ онъ отдѣлывался отъ соблазна, тогда какъ соблазнъ принималъ такимъ образомъ только болѣе тонкія очертанія. Да и, вообще, можетъ ли такой способъ преодолѣнія соблазна быть истиннымъ примиреніемъ съ Богомъ? О такомъ и не помышлялъ Лермонтовъ. И его вѣщій духъ подсказывалъ ему, что въ его сознаніи таится и крѣпнетъ другой соблазнъ: чувство нѣкой обреченности на конецъ жизни — въ отчужденіи отъ Бога! Въ одномъ раннемъ стихотвореніи, гдѣ Лермонтовъ пытается себя открыть, такъ сказать, въ своей внутренней качественности — «1831 г. іюня 11» — Лермонтовъ прямо говоритъ: «Смерть моя ужасна будетъ», и дальше:
Кровавая могила меня ждетъ,
Могила безъ молитвъ и безъ креста...
Эти слова оказались пророческими. Есть рисунокъ А.И. Арнольди, изображающій двухъ друзей у могилы Лермонтова въ первый годъ по кончинѣ поэта. Могила стоитъ безъ креста. Лермонтовъ не былъ удостоенъ полнаго обряда погребенія... Тяжкую, вообще, картину, являетъ судьба его тѣла, пока оно нашло себѣ упокоеніе... Это, конечно, не знаменуетъ окончательнаго суда Божія. Это можетъ, напротивъ того, быть актомъ милосердія Божія, еще на землѣ открывающаго, такимъ образомъ, возможность ушедшему въ какой-то мѣрѣ искупить свои грѣхи передъ Нимъ... Но это съ особенной силой подчеркиваетъ порочность духовнаго облика Лермонтова, явленную имъ его разставаніемъ съ жизнью...
XVIII вѣкъ показалъ намъ, въ какой мѣрѣ даже лучшіе русскіе писатели, оказались, въ своемъ сближеніи съ западной культурой, отдаленными отъ Церкви. Но это не былъ разрывъ съ Церковью. Было лишь ослабленіе связи съ Ней, нѣкое окрадываніе своей церковности. Ни въ отношеніи Ломоносова, ни въ отношеніи Державина, ни, тѣмъ болѣе, въ отношеніи Фонвизина, хотя послѣдній особенно тяжко погрѣшалъ противъ Церкви, не возникаетъ вопроса: остались ли они, вообще, въ Церкви? Въ отношеніи же Лермонтова, несмотря на поразительныя проявленія въ его творчествѣ близости къ Богу, именно такой вопросъ встаетъ.
У него была «русская душа», какъ онъ говорилъ самъ о себѣ, противупоставляя себя Байрону, а, слѣдовательно, не могла быть ему чужда и церковность православная. Но органической принадлежности къ Церкви не чувствуется въ немъ. Не чувствуется въ немъ и той специфически-личной связи съ Христомъ, которая спасала Достоевскаго. Цѣлостность сознанія Лермонтова опредѣлялась именно нѣкимъ «міровоззрѣнческимъ» разобщеніемъ съ Церковью и съ Христомъ, съ сохраненіемъ однако способности какими-то элементами своего «я» не только осознавать блаженство Богообщенія какъ нѣкую возможность, но и переживать его, съ изумительной убѣдительностью являя это и въ своемъ творчествѣ. Это не былъ пошлый эстетическій подходъ къ религіознымъ переживаніямъ — это было художественное выраженіе подлиннаго духовнаго опыта. Это не была и богопротивная мистика. Это было нѣчто подлинное, сливавшееся съ тѣмъ, что оставалось въ его «русской душѣ» отъ принятаго имъ сокровища Церковнаго Православія.
Но рядомъ было и иное: прельщеніе Зломъ, въ его, якобы, красотѣ. Пусть открыта была Лермонтову порочность этого обманнаго образа Красоты, какъ и его конечная обреченность. Пусть способенъ оказался Лермонтовъ и самъ изображать обличительно это Зло. Дѣлая это, Лермонтовъ все же не разставался съ этимъ Зломъ, а искалъ способы примиренія его съ Добромъ... И что показательно! Зло онъ могъ обличать съ оттѣнкомъ даже духовнаго вѣдѣнія — въ человѣческомъ его, мечтательно созданномъ, образѣ. Надъ Печоринымъ онъ въ какомъ-то смыслѣ, дѣйствительно, творилъ судъ — тѣмъ самымъ и себя и обличая, и осуждая. Но тамъ, гдѣ онъ пытался поэтически схватить образъ злого Духа, тамъ онъ впадалъ въ нѣчто, что уже приближалось къ хулѣ на Бога. Снабжая человѣка свойствами такими, что въ немъ уже какъ бы жилъ и воплощался самъ Духъ Зла, онъ, въ обличеніи его, не оскорблялъ Божіей Правды. Поскольку же онъ человѣческими свойствами одарялъ Духа Зла, онъ уже въ какой-то мѣрѣ оправдывалъ его, лишая основанія вѣчность его мученій. Но и въ томъ и другомъ случаѣ, въ одномъ болѣе наглядно, въ другомъ менѣе наглядно, Лермонтовъ опрокидывалъ основоположную истину, которую самъ однажды выразилъ въ одномъ раннемъ стихотвореніи («1831 г., 2 іюня»):
Есть время — леденѣетъ быстрый умъ;
Есть сумерки души, когда предметъ
Желаній мраченъ; усыпленье думъ;
Межъ радостью и горемъ полусвѣтъ:
Душа сама собою стѣснена,
Жизнь ненавистна, но и смерть страшна —
Находишь корень мукъ въ себѣ самомъ
И небо обвинить нельзя ни въ чемъ.
Я къ состоянью этому привыкъ,
Но ясно выразить его бъ не могъ
Ни ангельскій ни демонскій языкъ:
Они такихъ не вѣдаютъ тревогъ;
Въ одномъ все чисто, а въ другомъ все зло.
Лишь въ человѣкѣ встрѣтиться могло
Священное съ порочнымъ. Всѣ его
Мученья происходятъ оттого.
Вотъ эту основоположную истину сущности человѣка, какъ малаго міра, въ которомъ соприсутствуютъ и Добро и Зло, открывая человѣку возможность — или стать сыномъ Божіимъ, или, проникнувшись духомъ противленія, пріобщиться къ міру Сатаны, тѣмъ становясь жертвой геенны огненной — эту истину отвергъ Лермонтовъ. Планъ Вѣчности и планъ временной жизни онъ сливаетъ воедино. Плотянымъ духомъ зла онъ хочетъ видѣть человѣка, а духу Зла присваиваетъ свойства человѣческія, тѣмъ самымъ отрицая абсолютность присущаго ему Зла. Правда Божія искажена. Если въ Духѣ Зла живутъ человѣческія чувства — какъ можно отрицать въ немъ возможность чувства раскаянія? Какъ тогда оправдать невозможность для него спасенія? Встаетъ передъ нами Оригенова ересь, ибо возможность покаяннаго возвращенія къ Богу предопредѣляется такимъ изображеніемъ Демона. Если не оправдана гибель Демона — то не оправдано и спасеніе Тамары. Она создана для Добра! Но и все человѣчество вѣдь было создано для Добра! Если этого достаточно для спасенія, для примиренія съ Богомъ — то гдѣ основаніе Искупительной жертвы Господа нашего Іисуса Христа? Все оказывается искаженнымъ въ корнѣ — и міръ духовъ, и міръ человѣческій, и все Божіе дѣло...
Онъ созданъ былъ для Неба — печать особой избранности явно почіетъ на немъ. Но онъ остался на перепутьѣ — не захотѣвъ сдѣлать выбора судьбоноснаго. Онъ утвердился въ своемъ истолкованіи взаимоотношеній Добра и Зла, Бога и Сатаны, въ Красотѣ ища высшій критерій Истины. И въ такой мѣрѣ утвердился онъ въ этомъ своемъ мечтательномъ истолкованіи, что сдѣлалъ его основой цѣлостности своего міровоззрѣнія. Вѣра въ Ложь стала фундаментомъ его истолкованія всего въ мірѣ! И въ такой мѣрѣ стала она его вѣрой, что не смогъ онъ проявить раскаянія — даже предъ лицомъ смерти!
Въ совсѣмъ раннемъ одномъ стихотвореніи Лермонтова находимъ еще одно пророчество. Въ 1829 г. написалъ онъ стихотвореніе «Покаяніе». Пришла дѣва на исповѣдь къ попу — и чѣмъ кончается ихъ короткій діалогъ? Попъ говоритъ:
Если таешь ты въ страданьи,
Если духъ твой изнемогъ,
Но не молишь въ покаяніи —
Не проститъ Великій Богъ!...
Разительный контрастъ являютъ Пушкинъ и Лермонтовъ, двѣ высшія точки русскаго творческаго генія, оба павъ жертвой своихъ страстей на дуэли. Пушкинъ грѣшилъ, падалъ. Но не задавался онъ никогда рѣшать для себя высшія проблемы, тѣмъ создавая нѣкій суррогатъ объективной Истины. Онъ руководствовался своей человѣческой совѣстью, укорененной, благодаря благодѣтельному вліянію своей няни, въ церковно-православномъ сознаніи. Онъ могъ предаваться вольнодумству, но онъ не утверждался въ немъ. Созрѣлъ онъ для неба въ предсмертныхъ мукахъ. Но если даже въ грѣшной своей жизни онъ оставался трезвъ и не предавался мечтательству, то ужъ тутъ, предъ лицомъ смерти, онъ оказался, дѣйствительно, способнымъ всѣмъ своимъ существомъ пріобщиться къ Истинѣ.
Лермонтовъ, напротивъ, отравленъ былъ мечтательностью, которая предѣловъ не знала. И на ея крыльяхъ вознесся онъ надъ вселенной, чтобы оттуда, сверху, творить судъ — не надъ своими грѣхами, а надъ всей этой вселенной. Поскольку онъ отвлекался отъ этого мечтательства, онъ творилъ нѣчто не только художественно первоклассное, но и правдивое — и это въ самыхъ разныхъ направленіяхъ и стиляхъ. Достаточно назвать, изъ его крупныхъ произведеній, "Пѣснь о купцѣ Калашниковѣ" и "Мцыри". Поскольку отдѣльныя движенія души и явленія міра становились предметомъ его художественнаго творчества — и тутъ мы обрѣтаемъ шедевры не только поэтическіе, но и жемчужины Божіей Правды. Стоило, однако, Лермонтову отдаваться своему мечтательству — все оказывалось проѣденнымъ грѣхомъ, являя грѣхъ въ самомъ своемъ существѣ — и какой грѣхъ? Самый страшный, ибо считающій себя правдой! Грѣхъ ума! Значительная часть его набросковъ, въ художественномъ отношеніи часто посредственныхъ, является плодомъ именно такого зловѣщаго мечтательства.
Однажды сумѣлъ онъ возвыситься до своего рода подвига — объективируя это свое мечтательство въ образѣ Печорина и тѣмъ творя судъ и надъ самимъ собою. Но и тутъ послѣдняго слова онъ не сказалъ, а какъ бы на вѣсу оставилъ проблему Зла. Неустанной была его работа по поэтическому осознанію проблемы Зла — какъ нѣкой истины, лежащей въ основѣ его произвольно-субъективной трактовки всего сущаго. Тутъ грѣхъ ума проявлялся уже въ полной силѣ. Лермонтовскій Демонъ, въ его многочисленныхъ редакціяхъ, не романтическая фантасмагорія, а нѣчто качественное иное. Это — въ поэтической формѣ изображенное прельстительное истолкованіе Зла — такое, въ которомъ чувствуется наличіе духовнаго сознанія. Другими словами — предъ нами то, что на святоотеческомъ языкѣ именуется прелестью.
Къ счастью для Лермонтова все это только направленность мечтательства поэтическаго, а не одержимость, проникнутая увѣреннотью въ истинности вѣщаемаго. Къ счастью для Лермонтова ему присуще было сознаніе своей обреченности, какъ жертвы охватившаго его соблазна. Къ счастью для Лермонтова въ концѣ его жизни есть достаточно ясный намекъ на то, что въ немъ обозначилось самоотданіе себя на Судъ Божій. Все это не даетъ основанія считать его, дѣйствительно, обреченнымъ — никакъ! Напротивъ! Есть достаточное основаніе для упованія добраго въ отношеніи судьбы Лермонтова въ Вѣчности. Но отъ этого не перестаетъ быть образъ Лермонтова, неотразимо привлекательный даже и въ своихъ заблужденіяхъ — грознымъ предостереженіемъ.
Если на Пушкинѣ можно учиться жить, поскольку мы беремъ его въ его цѣлостности, съ нимъ вмѣстѣ отсѣкая порочныя свойства его натуры и отраженія ихъ въ его жизни и твореніяхъ, то на Лермонтовѣ, въ его цѣломъ, нельзя утвердиться, Лермонтова надо сумѣть преодолѣть, чтобы извлечь изъ него только доброе. Ибо цѣлостность Лермонтова, въ ея духовной качественности — отравлена. Это понявъ, можно не только многому научиться отъ Лермонтова, а въ какой-то мѣрѣ можно даже прозрѣть. Можно, такъ сказать, отъ противнаго проникнуться должнымъ пониманіемъ трезвенности, въ отношеніи человѣка къ Истинѣ. То, что западный романтизмъ изъ блажи обратился въ подобіе прелести, явилось слѣдствіемъ именно того, что «русская душа» жила въ Лермонтовѣ. И поскольку открывается нашему сознанію, въ какой мѣрѣ Лермонтовъ палъ жертвой прелести, навязанной его «русской душѣ» западнымъ Просвѣщеніемъ, уже не искусителемъ является онъ, а какъ бы верстовымъ столбомъ, указывающимъ намъ путь спасенія — только въ Церкви обрѣтаемаго, въ нашей Православной Церкви, единственно способной дать человѣку подлинную цѣлостность сознанія.
Архимандритъ Константинъ
Примѣчаніе:
[1] Нѣчто подобное узнаемъ мы и изъ другого письма, опубликованнаго только теперь. 21 сент. 1841 г. А.В. Станкевичъ пишетъ: «На мѣстѣ дуэли (такъ говорятъ) Лермонтовъ сказалъ: Мартыновъ, я обидѣлъ тебя, жизнь дорога для меня, стрѣляй ты или нѣтъ, но я ссыпаю порохъ съ полки. Лермонтовъ опустилъ пистолетъ. Говорятъ, глупые секунданты подзадорили Мартынова. Онъ хотѣлъ оцарапать Лермонтову руку, но пуля попала въ бокъ и прошла на вылетъ. Лермонтовъ упалъ мертвымъ...»
Источникъ: «Православный Путь». Церковно-богословско-философскій Ежегодникъ. Приложеніе къ журналу «Православная Русь» [за 1964 годъ]. — Джорданвиль: Типографія преп. Іова Почаевскаго. Свято-Троицкий монастырь, 1964. — С. 78–104.
