КАРАМЗИНЪ, НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧЪ (1766–1826)
Къ двухсотлѣтію со дня его рожденія
А. Венецианов. Портрет Карамзина. 1828
Николай Михайловичъ Карамзинъ стоитъ монументальной фигурой у истоковъ современной Русской литературы, имѣвшей получить свой окончательный чеканъ въ твореніяхъ Пушкина и его плеады. Много условнаго въ языкѣ Карамзина, какъ и много въ его обликѣ «старомоднаго», но все же онъ не чужой для Русской литературы, окончательно сложившейся. Живымъ звеномъ сталъ Карамзинъ между эпохами Екатерининской и Александровской, принадлежа обѣимъ и являя на себѣ нормальное, такъ сказать, «возрастное» измѣненіе, возмужаніе того же естества.
Не былъ Карамзинъ геніемъ, опережающимъ вѣкъ, — надъ нимъ возносящимся и обрѣтающимъ общій языкъ со всѣмъ человѣчествомъ. Это былъ крупный, разносторонне одаренный человѣкъ, которому высокая моральная качественность облегчала возможность становиться, въ хорошемъ смыслѣ слова, «передовымъ», то есть лучшимъ изъ современниковъ, отъ нихъ не отрываясь. Онъ являлъ собою какъ бы высшій предѣлъ возможныхъ достиженій, въ области словесности и общественнаго сознанія, доступныхъ человѣку, остающемуся плотію отъ плоти своего времени. Являясь въ этомъ смыслѣ оправданіемъ этого времени, онъ одновременно съ наибольшей яркостію и обличаетъ его условность, его ограниченность, его тусклость духовную — и это именно потому, что даже въ немъ она наблюдается, при всей его исключительной моральной высококачественности. Молніей озарилъ и его декабрьскій бунтъ, но это совпало уже съ концомъ его дней и не могло оказать того глубокаго отрезвляющаго вліянія, какъ это обнаружилось на всемъ русскомъ обществѣ, — въ частности, и на друзьяхъ и единомышленникахъ Карамзина.
Дѣятельность Карамзина можетъ быть раздѣлена на три періода: учебно-подготовительный, литературный и изслѣдовательски-историческій. Лучшую, зрѣлую часть своей жизни отдалъ онъ отечественной исторіи, на этомъ поприщѣ лучше всего послуживъ отечеству. До нашихъ дней «Исторія Государства Россійскаго» высится «памятникомъ нерукотворнымъ», являясь не только предметомъ школьно-историческаго изученія, но и обязательнымъ для каждаго образованнаго русскаго предметомъ духовно-культурнаго освоенія. Что же касается «Примѣчаній», то онѣ живутъ до днесь, какъ обозрѣніе источниковъ, обойти которое не можетъ ни одинъ изслѣдователь Русской исторіи. Живетъ съ нами Карамзинъ и какъ создатель языка, которымъ мы пользуемся. И еще въ одномъ качествѣ живетъ онъ — быть можетъ, наиболѣе почетномъ: какъ ни велика печать условности, на немъ лежащая, а все же учитъ насъ всѣхъ Карамзинъ жить, являясь однимъ изъ основоположниковъ русскаго національно-осмысленнаго консерватизма. Пусть еще духовно до конца не просвѣтленъ этотъ консерватизмъ, но дано Карамзинымъ ему выраженіе уже достаточно сильное и убѣдительное, чтобы не только быть памятникомъ воздѣйствія на современниковъ и на ходъ историческихъ событій, но и продолжать звучать назиданіемъ и предостереженіемъ, нарочито вѣскимъ, въ ушахъ поздѣйшей общественности.
Біографія Карамзина сливается съ его литературной дѣятельностію: онъ всецѣло человѣкъ пера. И въ этомъ огромно его значеніе, которое съ особенной силой отмѣчено было Шевыревымъ. «Мы не вѣримъ ни въ нашу исторію, ни въ существованіе нашей литературы, ни даже въ существованіе нашего языка — писалъ Шевыревъ: скоро дойдемъ мы до такого вопроса: "Есть ли Россія? Мы сами — не призракъ ли?" Какой великій урокъ давалъ въ этихъ условіяхъ Карамзинъ самой своей личностію! Карамзинъ совершилъ два подвига въ нашей литературѣ: во-первыхъ, онъ освободилъ и утвердилъ первый независимое состояніе литератора въ нашемъ обществѣ, доказавъ, что можно и перомъ служить отечеству; во-вторыхъ, Карамзинъ показалъ намъ единственный примѣръ цѣлой жизни, посвященной одной мысли, одному труду, жизни, превращенной въ одинъ блистательный ученый и литературный подвигъ. Первый изъ литераторовъ русскихъ безъ послужного списка, Министръ Исторіи Государства Россійскаго, самъ себѣ канцелярія, и правитель, и писецъ, и чтецъ, и работникъ, и зодчій, Карамзинъ, которому вѣрно была возможность блестящія свои дарованія облечь властію, мимо всѣхъ прельщеній, мимо всѣхъ критикъ, голосовъ черни, ушелъ въ свой кабинетъ, въ немъ задалъ себѣ дѣло, вставалъ съ нимъ, засыпалъ съ нимъ, умеръ съ нимъ...»
Родился Карамзинъ въ семьѣ симбирскаго помѣщика, предкомъ своимъ имѣвшаго татарскаго князька Карамурзу. Дѣтскіе годы провелъ онъ частію въ Симбирскѣ, частію въ Оренбургскихъ степяхъ, гдѣ были земли у его отца. Лѣтъ четырнадцати отвезенъ онъ былъ въ Москву и отданъ въ извѣстный пансіонъ Шадена. Общимъ съ его сверстниками былъ начальный путь его жизни. Поступилъ онъ на военную службу. Конечно, стремился всей душой попасть въ дѣйствующую армію. Это не удалось ему — и быстро остылъ онъ къ военному строю. Съ облегченіемъ снявъ съ себя Преображенскій мундиръ, онъ уѣхалъ на родину.
Около этого времени скончался его отецъ (1783–4 гг.). Несмотря на молодость, сумѣлъ Карамзинъ занять въ мѣстномъ обществѣ достойное положеніе — конечно, далекое отъ интересовъ литературныхъ. Извлекъ его изъ этой среды И.П. Тургеневъ, дѣятельный членъ Новиковскаго «Дружескаго общества», высоко-культурный человѣкъ, вошедшій со всей своей семьей въ исторію русскаго образованнаго общества. Извѣстность пріобрѣли два его сына, Александръ, другъ Пушкина, человѣкъ огромныхъ всеевропейскихъ связей, чья переписка остается драгоцѣнной лѣтописью эпохи, и Николай, декабристъ, спасшійся отъ наказанія, такъ какъ пребывалъ за границей въ моментъ бунта. Тамъ онъ и остался, ставъ политическимъ эмигрантомъ, и прославился изданной имъ на французскомъ языкѣ книгою «Россія и Русскіе». Сближеніе Карамзина съ этой семьей ввело его въ кругъ новиковскій, тѣмъ давъ рѣшительный толчокъ искавшимъ выхода горячимъ литературнымъ его интересамъ.
Не ставъ масономъ, Карамзинъ испыталъ въ сильнѣйшей степени вліяніе масонской среды, по признаку, однако, не религіозныхъ ея устремленій, а, съ одной стороны, какъ среды, культурно-квалифицированной, а съ другой — какъ товарищества, объединеннаго заданіями нравственнаго усовершенствованія. Глубоко не задумывался Карамзинъ надъ духовной природой этого мощнаго тогда въ русскомъ обществѣ теченія и всѣми силами своей души устремился на поприще литературы. Привыкалъ онъ уже и раньше играть перомъ. Теперь онъ взялся за него со всей присущей его натурѣ нравственной серьезностію. То было время чтенія по преимуществу, накопленія знаній, расширенія литературнаго опыта — и переводовъ. Другъ его, благонамѣренный И.И. Дмитріевъ, тогда именно съ нимъ встрѣтившійся, такъ характеризуетъ его: «благочестивый ученикъ мудрости, съ пламеннымъ рвеніемъ къ усовершенію въ себѣ человѣка».
Такимъ былъ Карамзинъ, когда въ 1789 г. смогъ на длительный срокъ уѣхать за границу. Полтора года проводитъ онъ тамъ, посѣщаетъ Германію, Швейцарію, Англію, Францію. Въ итогѣ этого путешествія появляются его знаменитыя «Письма Русскаго путешественника», помѣщенныя въ «Московскомъ журналѣ», за изданіе котораго взялся Карамзинъ непосредственно по возвращеніи въ Россію.
Это — блистательное начало литературной карьеры Карамзина. Громаденъ былъ успѣхъ «Писемъ». Не нужно думать, однако, что это дѣйствительныя «письма» — подобныя тѣмъ, напримѣръ, которыя писалъ изъ-заграницы Фонвизинъ. Сочиненіе Карамзина облечено лишь въ форму условную писемъ, являясь по существу тщательно обработаннымъ кабинетнымъ литературнымъ произведеніемъ, матеріаломъ къ которому лишь послужили дѣйствительныя письма, написанныя изъ-заграницы дружественной четѣ Плещеевыхъ. Содержаніе «писемъ» оригинально по самому замыслу. Отправляется за границу 23-лѣтній восторженный юноша. Чѣмъ живетъ его душа?
«Мечтами обольщался,
Любилъ съ горячностью людей,
Какъ нѣжныхъ братьевъ и друзей...»
Такъ опредѣлялъ впослѣдствіи Карамзинъ свои тогдашнія настроенія, а міровоззрѣніе свое самъ же формулировалъ такъ: «Конецъ нашего вѣка почитали мы концомъ главнѣйшихъ бѣдствій человѣчества и думали, что въ немъ послѣдуетъ важное, общее соединеніе теоріи съ практикой, умозрѣнія съ дѣятельностію». Открыта была душа его для впечатлѣній, и свѣтомъ залита ослѣпительнымъ перспектива жизни, въ которую не безъ робости входитъ нашъ путешественникъ, готовый возвратиться, какъ добрый вѣстникъ, тщательно берегущій полноту откровеній, обрѣтенныхъ въ посѣщенныхъ имъ странахъ.
Книжно знакома ему уже была достаточно хорошо эта чужбина вожделѣнная. Владѣетъ онъ свободно ея языками. Жизнь европейская открывается; встрѣчи возникаютъ съ выдающимися людьми. Ничего, ни малаго, ни великаго не опускаетъ нашъ наблюдатель — и вотъ нанизывается цѣпь впечатлѣній, въ которыхъ ландшафтъ смѣняется жанровой сценкой, а отвѣтственная бесѣда съ важнымъ лицомъ — бѣглымъ разговоромъ со случайнымъ встрѣчнымъ. Все это множество описаній неизмѣнно прослоено, оживлено, насыщено личными переживаніями, тутъ же выкладываемыми — исповѣдь предъ нами, неумолкающая, взволнованно-чувствительнаго сердца. Эти изліянія только мѣшали позднѣйшему читателю воспринимать богатое предметное содержаніе писемъ, интересъ для любого времени сохраняющее, но въ ту эпоху, когда печатались эти письма, напротивъ того, пронизывающая ихъ «чувствительность» плѣняла сердца, и именно она дѣлала содержаніе ихъ особенно доходчивымъ. Съ жаромъ читали ихъ. То, что овѣяны онѣ были еще нерастраченнымъ духомъ вѣка, дѣлало ихъ всѣмъ доступными и сообщало нарочитую привлекательность.
Личное знакомство энтузіаста-западника Карамзина съ Европой совпало съ историческими событіями, обнажившими бездну, надъ которой висѣла европейская культура: Французскую революцію, въ ея первыхъ, потрясающихъ воображеніе, этапахъ, увидѣлъ воочію Карамзинъ. Но медленнымъ было отрезвленіе. Если, по свидѣтельству Сегюра, русскіе при извѣстіи о взятіи Бастиліи цѣловались въ С.-Петербургѣ на улицахъ и «обнимались, точно ихъ избавили отъ тяжелой цѣпи», и только острастка свыше, со стороны испуганнаго Двора, вызвала переломъ настроеній, то надо ли удивляться, что даже зрѣлище революціоннаго Парижа не образумила юнаго Карамзина. Въ московскомъ кабинетѣ впослѣдствіи не разъ проходила собственная редакторская рука по готовимому къ печати тексту писемъ, сглаживая и устраняя слѣды недавнихъ впечатлѣній и настроеній, даже на родной землѣ не сразу воспринятыхъ какъ что-то неумѣстное и неоправданное. Но и съ этими ретушами «Письма» — всецѣло XVIII вѣкъ.
Литературный успѣхъ окрыляетъ Карамзина. Онъ много пишетъ на разныя темы, и стихами и прозой, вырабатывая свой «Карамзинскій» стиль. Огромную популярность пріобрѣтаетъ его повѣсть «Бѣдная Лиза» — незамысловатый разсказъ о встрѣчѣ сельской чистой дѣвушки съ городскимъ повѣсой, приведшей къ самоубійству обманутой. Избытокъ «чувствительности», намъ претящій, въ тѣ времена, напротивъ, привлекалъ читателя, укрѣпляя лишь довѣріе къ повѣствованію. Обнаруженъ былъ прудъ, въ который бросилась воображаемая Лиза — ставъ любимымъ центромъ прогулокъ. Другія сочиненія слѣдуютъ, въ которыхъ Карамзинъ прививаетъ русскому читающему обществу начала западнаго сантиментализма, а отчасти и ранняго романтизма («Островъ Борнгольмъ»). Печатается Карамзинъ въ своемъ журналѣ; издаетъ альманахи; вокругъ него объединяются лучшіе писатели эпохи. Сжимается онъ на короткіе годы Павлова царствованія, воспринятые имъ какъ царство мрака, чтобы съ новой силой воспрянуть духомъ при воцареніи Александра I, котораго онъ восторженно привѣтствуетъ, какъ продолжателя либеральныхъ началъ, возвѣщенныхъ екатерининскимъ «Наказомъ».
Въ 1802 г. Карамзинъ основываетъ журналъ «Вѣстникъ Европы» поначалу двухнедѣльный, съ заданіемъ «развивать новыя лучшія идеи, питать душу моральными удовольствіями и сливать ее въ сладкихъ чувствахъ съ благомъ другихъ людей». Вмѣстѣ съ тѣмъ, долженъ былъ этотъ журналъ «сообразно съ своимъ титуломъ содержать въ себѣ главныя европейскія новости въ литературѣ и въ политикѣ, все что покажется намъ любопытнымъ, хорошо написаннымъ, и что выходитъ во Франціи, Англіи, Германіи и пр.». Такъ было положено основаніе типическому русскому явленію — т. наз. «толстому журналу». Мы не найдемъ въ другихъ странахъ чего-либо подобнаго. Цѣлая серія возникала впослѣдствіи въ Россіи, вплоть до паденія ея, журналовъ ежемѣсячныхъ, изъ которыхъ каждый, имѣя опредѣленную идейную установку, своимъ заданіемъ считалъ такъ обслуживать идейно-близкаго читателя, чтобы ему дано было все: въ «толстомъ журналѣ» находили мѣсто всѣ виды литературы и получали отраженіе всѣ стороны жизни. На всѣ свои запросы долженъ былъ найти отвѣты читатель — и именно подъ угломъ зрѣнія той идейной установки, которая была присуща данному журналу. «Вѣстникъ Европы», съ небольшимъ перерывомъ, просуществовалъ до конца Россіи, являясь органомъ умѣреннаго либерализма. Карамзинъ провелъ чрезъ свой журналъ много своихъ сочиненій — въ частности, тутъ напечатано было его знаменитое «Разсужденіе о любви къ отечеству и народной гордости». Интересъ къ этому журналу былъ такой, что онъ сталъ коммерчески выгоднымъ предпріятіемъ — явленіе новое въ русской жизни. Но Карамзинъ пренебрегъ возможностью прочно связать свою жизнь съ этимъ столь успѣшнымъ своимъ начинаніемъ: въ своемъ духовномъ ростѣ онъ уже не получалъ полнаго удовлетворенія на поприщѣ изящной литературы и публицистики. Обостренный интересъ у него появился къ русской исторіи.
Карамзинъ и раньше удѣлялъ мѣсто темамъ народно-историческимъ («Наталья боярская дочь»). Теперь онъ, продолжая литературно обрабатывать подобныя темы («Марѳа посадница»), начинаетъ составлять очерки чисто-историческіе. Рѣшивъ, наконецъ, посвятить себя всецѣло изученію русской исторіи, Карамзинъ обратился чрезъ извѣстнаго покровителя образовательныхъ начинаній, товарища министра народнаго просвѣщенія М.Н. Муравьева, къ Государю. Тотъ пошелъ навстрѣчу — и сталъ Карамзинъ россійскимъ «исторіографомъ», каковое званіе не только давало Карамзину свободный доступъ въ государственные архивы, но связано оказалось и съ извѣстнымъ «пенсіономъ», обезпечившимъ Карамзину возможность всецѣло отдаться, безъ заботы о хлѣбѣ насущномъ, новому призванію. Такъ, съ конца 1803 г., началась плодотворнѣйшая эпоха жизни Карамзина — твореніе «Исторіи Государства Россійскаго».
Приступая къ своимъ историческимъ трудамъ, Карамзинъ не отдавалъ себѣ яснаго отчета въ трудности этого начинанія. Надо отдать ему справедливость: онъ не увлекся легкимъ для него, литературнымъ лишь, использованіемъ овладѣваемаго имъ матеріала, а сталъ на путь черной изслѣдовательной работы. Такъ, «Исторія» его становилась дѣйствительно ученымъ трудомъ, облекаемымъ лишь въ изящную литературную форму. При чтеніи «Исторіи» неизмѣнно чувствуется крѣпкая основа трудовымъ потомъ добытаго и прочно освоеннаго знанія, не только документально свидѣтельствуемаго въ «примѣчаніяхъ», но и, нѣтъ-нѣтъ, обнаруживаемаго въ текстѣ выдержками изъ памятниковъ, достаточно красочными, чтобы слиться воедино съ художественнымъ рисункомъ связнаго повѣствованія.
Успѣхъ «Исторіи», когда она была напечатана (на средства Государя), превзошелъ всѣ ожиданія: ученый трудъ читался на расхватъ. «Всѣ, даже свѣтскія женщины, писалъ юный Пушкинъ, бросились читать исторію нашего отечества, доселѣ имъ неизвѣстную. Она была для нихъ открытіемъ. Древняя Россія казалась найдена Карамзинымъ, какъ Америка Колумбомъ». «Въ своемъ уединеніи прочелъ я девятый томъ Русской исторіи, писалъ Рылѣевъ. — Ну, Грозный! Ну, Карамзинъ! Не знаю, чему больше удивляться: тиранству ли Іоанна или дарованію нашего Тацита». Батюшковъ писалъ:
«И я такъ плакалъ въ восхищеньи,
Когда скрижаль твою читалъ,
И геній твой благословлялъ
Въ глубокомъ сладкомъ умиленьи».
Поэтъ Козловъ писалъ такъ:
«Такъ Русь Святая намъ святѣй,
Когда Карамзина читаемъ».
Моральную силу «Исторіи» нарочито оттѣняли и Пушкинъ и Жуковскій. Первый сказалъ объ «Исторіи», что она «есть не только созданіе великаго писателя, но и подвигъ честнаго человѣка». Второй говорилъ объ «Исторіи», что она есть «вѣчное завѣщаніе на вѣру въ Бога, на любовь къ благу и правдѣ, на благоговѣніе предъ всѣмъ высокимъ и прекраснымъ».
Такъ говорили современники. «На открытіе памятника исторіографу Н.М. Карамзину» вдохновенныя строфы написалъ Н.М. Языковъ. Приведемъ начало ихъ и заключеніе:
«Онъ памятникъ себѣ воздвигъ чудесный, вѣчный,
Достойный праведныхъ похвалъ,
И краше, чѣмъ кумиръ иль столбъ каменосѣчный,
И тверже, чѣмъ литой металлъ!
Тотъ славный памятникъ, отчизну украшая,
О немъ потомству говоритъ
И будетъ говорить, покуда Русь святая
Самой себѣ не измѣнитъ!
Покуда внятны ей родимыя преданья
Давно скончавшихся вѣковъ
Про свѣтлыя дѣла, про лютыя страданья,
Про жизнь и вѣру праотцовъ;
Покуда нашъ языкъ, могучій и прекрасный,
Ихъ вѣщій, ихъ завѣтный гласъ,
Пѣвучій и живой, звучитъ намъ сладкогласно,
И есть отечество у насъ.
Великій подвигъ свой онъ совершилъ со славой!
О! сколько думъ рождаетъ въ насъ,
И задушевныхъ думъ, текущій величаво
Его плѣнительный разсказъ,
И ясный и живой, какъ волны голубыя
Рѣки, царицы русскихъ водъ,
Между холмовъ и горъ, откуда онъ впервые
Увидѣлъ солнечный восходъ!
Онъ будитъ въ насъ огонь прекрасный и высокій,
Огонь чистѣйшій и святой,
Уже недвижный въ насъ, заглохшій въ насъ глубоко
Отъ жизни блудной и пустой,
Любовь къ своей землѣ. Насъ, преданныхъ чужбинѣ,
Краснорѣчиво учитъ онъ
Не рабствовать ея презрительной гордынѣ,
Хранить въ душѣ родной законъ,
Надежно уважать свои родныя силы,
Спасенья чаять только въ нихъ,
Въ себѣ, — и не плевать на честныя могилы
Могучихъ прадѣдовъ своихъ!
Безсмертенъ Карамзинъ! Его бытописанья
Не позабудетъ русскій міръ,
И памяти о немъ не нужны струнъ бряцанья,
Не нуженъ камень иль кумиръ:
Она безъ нихъ крѣпка въ отчизнѣ просвѣщенной...
Но слава времени, когда
И мирный гражданинъ, подвижникъ незабвенный
На полѣ книжнаго труда,
Вѣнчанный славою, и гордый воевода,
Герой счастливый на войнѣ,
Стоятъ торжественно передъ лицомъ народа
Уже на ровной вышинѣ!
Карамзинъ успѣлъ написать 12 томовъ своей «Исторіи», доведя ее до 1611 г. Въ предисловіи онъ такъ говоритъ о поставленномъ имъ себѣ заданіи:
«Исторія есть въ нѣкоторомъ смыслѣ священная книга народовъ, главная и необходимая, зерцало ихъ бытія и дѣятельности; скрижаль откровеній и правилъ; завѣтъ предковъ къ потомству; дополненіе, изъясненіе настоящаго и примѣръ будущаго. Правители, законодатели дѣйствуютъ по указаніямъ исторіи и смотрятъ на ея листы, какъ мореплаватели на чертежи морей. Мудрость человѣческая имѣетъ нужду въ опытахъ, а жизнь кратковременна. Должно знать, какъ искони мятежныя страсти волновали гражданское общество и какими способами благотворная страсть ума обуздывала ихъ бурное стремленіе, чтобы учредить порядокъ и согласить выгоды людей и даровать имъ возможное на землѣ счастье. Но и простой гражданинъ долженъ читать исторію. Она миритъ его съ несовершенствомъ видимаго порядка, какъ съ обыкновеннымъ явленіемъ во всѣхъ вѣкахъ; утѣшаетъ въ государственныхъ бѣдствіяхъ, свидѣтельствуя, что и прежде бывали подобныя, бывали и ужаснѣйшія, и государство не разрушалось; она питаетъ нравственное чувство, праведнымъ судомъ своимъ располагаетъ душу къ справедливости, которая утверждаетъ наше благо и согласіе общества... Если всякая исторія бываетъ пріятна, даже и неискусно написанная, говоритъ Плиній: тѣмъ болѣе отечественная. Истинный космополитъ есть существо метафизическое, или столь необыкновенное явленіе, что нѣтъ нужды говорить о немъ, ни хвалить, ни осуждать его. Мы всѣ граждане — въ Европѣ и въ Индіи, въ Мексикѣ и въ Абиссиніи; личность каждаго тѣсно связана съ отечествомъ: любимъ его, ибо любимъ себя... Всемірная исторія великими воспоминаніями украшаетъ міръ для ума, а россійская украшаетъ отечество, гдѣ живемъ и чувствуемъ. Сколь привлекательны берега Волхова, Днѣпра, Дона, когда мы знаемъ, что въ глубокой древности на нихъ происходило! Не только Новгородъ, Кіевъ, Владиміръ, но и хижины Ельца, Козельска, Галича дѣлаются любопытными памятниками, и нѣмые предметы краснорѣчивыми. Тѣни минувшихъ столѣтій вездѣ рисуютъ картины предъ нами».
Какъ эти разсужденія далеки отъ тѣхъ, которыми проникнуты были «Письма»! «Все народное ничто предъ человѣческимъ», писалъ тогда Карамзинъ. Уже въ «Вѣстникѣ Европы» звучатъ иныя ноты: отказомъ отъ космополитизма, яркимъ и убѣжденнымъ, явилось опубликованное тамъ «Разсужденіе о любви къ отечеству и народной гордости». Карамзинъ различаетъ здѣсь три вида любви: физическую, нравственную и политическую. Послѣдняя сливается въ его представленіи съ народной гордостію, съ осмысленнымъ патріотизмомъ, который есть любовь къ славѣ и благу отечества.
Въ своей «Исторіи» Карамзинъ дѣлаетъ дальнѣйшій шагъ. Онъ не только заставляетъ звучать въ сердцахъ читателей струны всѣхъ трехъ видовъ любви къ отечеству, не пренебрегая «чувствительностію» и тѣмъ постоянно возгрѣвая сознаніе народной городости и славолюбіе. Особый оттѣнокъ придается всему изложенію исключительной внимательностію къ началу нравственному. Исторія обращается въ совѣстный судъ, въ новыхъ формахъ, подъ перомъ Карамзина, возраждая традицію лѣтописанія. Пусть критерій измѣнился, утративъ благодатную простоту ничѣмъ не замутненнаго церковнаго сознанія: подъ покровомъ, порою съ особой тщательностію декорированнымъ и нѣсколько поэтому искусственнымъ, подъ внѣшней красивостію, подъ морализированіемъ отвлеченнымъ, подпочва ощущается (пусть даже для самого автора это остается чѣмъ-то не до конца осознаннымъ) — тысячелѣтней давности. Историческая Россія плѣнила въ добрый плѣнъ сантиментальнаго западника, пронизаннаго всѣми ядами екатерининскаго вѣка. Проходя чрезъ призму прошлаго, добросовѣстно изучаемаго, лучъ разума карамзинскаго — радикально видоизмѣнялся самъ.
Это придавало особую силу «Исторіи Государства Россійскаго» какъ фактору русскаго общественнаго развитія, ибо этимъ устранялись не только явное фальсифицированіе и подмѣна, но и искажающая стилизація духовной природы изображаемаго. Отсюда возникло и нѣчто еще иное: выросталъ нѣкій новый Карамзинъ, какъ политическій идеологъ, какъ создатель новаго національно-государственнаго міровоззрѣнія, продуманно консервативнаго.
Если же мы учтемъ высоконравственный обликъ Карамзина, то станетъ намъ понятнымъ, что не могъ Карамзинъ оставаться только въ роли «исторіографа», погруженнаго въ прошлое. Онъ счелъ себя вынужденнымъ и на современность перенести имъ воспринятое — становясь (снова) публицистомъ и (впервые) политическимъ дѣятелемъ, раскрывающимъ предъ русскимъ обществомъ и его ведущими силами цѣлое новое исповѣданіе вѣры. Оно получило яркое выраженіе въ «Запискѣ о древней и новой Россіи», представленной Государю въ 1811 году въ противовѣсъ дорогимъ Царю либеральнымъ взглядамъ, находившимъ свое лучшее и благороднѣйшее воплощеніе въ Сперанскомъ, который, къ слову сказать, въ иномъ планѣ, нѣсколько позже, въ еще болѣе глубокой формѣ пережилъ аналогичное Карамзину «обращеніе».
Въ отличіе отъ Сперанскаго, жившаго духовной жизнію интенсивной и сумѣвшаго на своемъ внутреннемъ пути не пасть жертвой господствовавшаго въ его средѣ безблагодатнаго мистицизма (что смогъ распознать и что намъ повѣдалъ такой авторитетъ, какъ еп. Ѳеофанъ Затворникъ), Карамзину, по самой его натурѣ, легко было избѣгать недобрыхъ чаръ какъ масонства, такъ и протестантской мистики, но, въ существѣ своемъ, онъ оставался чуждъ воздѣйствію сколько нибудь глубокому и мистики истинной. Поэтому въ «Запискѣ» нечего искать духовнаго подхода къ нашему и прошлому и настоящему: до конца не уразумѣлъ, въ этомъ смыслѣ, Карамзинъ ни Исторической Россіи, въ цѣломъ, ни той трагедіи духа, которую переживала Императорская Россія въ ея сопоставленіи со Святой Русью. Онъ мыслилъ категоріями иного порядка — бытового, общественнаго, государственнаго, національнаго, подчиняя все идеалу «Отечества», какъ нравственной цѣнности всеопредѣляющей.
«Духъ народный составляетъ нравственное могущество государствъ, подобно физическому, нужное для твердости. Сей духъ и вѣра спасли Россію во время самозванцевъ. Онъ есть не что иное, какъ привязанность къ нашему особенному, — не что иное, какъ уваженіе къ своему народному достоинству... Любовь къ отечеству питается сими народными особенностями, безгрѣшными въ глазахъ космополита, благотворными въ глазахъ политика глубокомысленнаго... Государство можетъ заимствовать отъ другого разныя полезныя свѣдѣнія, не слѣдуя ему въ обычаяхъ. Пусть сіи обычаи естественно измѣняются, но предписывать имъ уставы есть насиліе... Съ пріобрѣтеніемъ добродѣтелей человѣческихъ, мы утратили гражданскія... Мы стали гражданами міра, но перестали быть, въ нѣкоторыхъ случаяхъ, гражданами Россіи». — Вотъ идеологія Карамзина, высшей цѣнностью готовая воспринять «гражданина Россіи».
«Записка» была актомъ немалаго гражданскаго мужества. Еще большаго потребовало «Мнѣніе русскаго гражданина», поданное Александру въ 1819 году въ отвѣтъ на его готовность возстановить Польшу какъ особое королевство. «Вы думаете, писалъ Карамзинъ Государю, возстановить древнее королевство Польское, но сіе возстановленіе согласно ли съ законами государственнаго блага Россіи? согласно ли съ вашими священными обязанностями, съ вашей любовью къ Россіи и съ самой справедливостью?.. Можете ли вы съ мирною совѣстію отнять у насъ Бѣлоруссію, Литву, Волынію и Подолію, утвержденную собственность Россіи еще до вашего царствованія? Не клянутся ли государи блюсти цѣлость державъ? Сіи земли уже были Россіею, когда митрополитъ Платонъ вручилъ вамъ вѣнецъ Мономаха, Петра и Екатерины, которую Вы сами назвали Великой... Вы, любя законную свободу гражданскую, уподобите ли Россію бездушной, безсловесной собственности?»
Трудно сказать, во что бы вылилось умоначертаніе Карамзина послѣ того, какъ онъ пережилъ 14 декабря, которое, по замѣчанію близкаго Карамзину кн. П.А. Вяземскаго «было, такъ сказать, критикой вооруженной рукой на... Исторію Государства Россійскаго». «Я — мирный исторіографъ (писалъ Карамзинъ подъ свѣжимъ впечатлѣніемъ бунта) алкалъ пушечнаго грома, будучи увѣренъ, что не было иного способа прекратить мятежъ». Было ли здѣсь лишь проявленіе «любви къ отечеству и народной гордости»? Способны ли были проснуться въ душѣ Карамзина такія чувства, которыя сдѣлали бы невозможной въ устахъ его фразу о томъ, что онъ въ душѣ — республиканецъ? Способенъ ли былъ онъ вернуться въ Отчій домъ свой, оставивъ все имъ «на странѣ далече» обрѣтенное — за его порогомъ? На эти вопросы никто не отвѣтитъ. Для насъ остается Карамзинъ, какимъ мы его знали, западникомъ, пріявшимъ Росссію Историческую, какой ее намъ далъ Господь, и ставшимъ ея вѣрнымъ и изобразителемъ и охранителемъ, но личность свою съ ней слить не смогшимъ, а потому до конца и въ ея духъ не проникшимъ...
Тяжко захворалъ Карамзинъ. Доктора предписали ему перемѣнить климатъ. Новый Государь приказалъ приготовить фрегатъ, чтобы доставить его въ Марсель, и особымъ рескриптомъ выразилъ ему свое расположеніе, одновременно щедро обезпечивъ его и его семью. Воспользоваться этимъ уже не смогъ Карамзинъ. 22 мая 1826 г. онъ скончался, оставивъ по себѣ у всѣхъ, его знавшихъ, и, въ частности, у Государя память, исполненную глубочайшаго благоговѣнія.
Въ заключеніе надо оттѣнить высокое мѣсто, которое занялъ Карамзинъ въ исторіи русскаго языка. «Слогъ его изумилъ читателей, писалъ Гречъ, подѣйствовалъ на нихъ, какъ ударъ электрическій». Это былъ языкъ — «свой» для общества, впервые имъ обнаруживаемый въ обличіи литературномъ: «пріятный слогъ прозы, близкій языку общества», какъ отмѣчалъ Гнѣдичъ. Карамзинъ въ своихъ «Письмахъ Русскаго Путешественника» такъ говорилъ о русскомъ языкѣ: «въ самородномъ богатствѣ своемъ, почти безъ всякаго чуждаго примѣса, течетъ, какъ гордая рѣка величественная — шумитъ, гремитъ — и вдругъ, если то надобно, смягчается, журчитъ нѣжными ручейками и сладостно вливается въ душу, образуя всѣ мѣры, какія заключаются только въ паденіи и возвышеніи человѣческаго голоса». Эта характеристика, особенно во второй ея части, относится именно къ тому языку, который созданъ былъ Карамзинымъ.
Пушкинъ такъ могъ формулировать заслугу Карамзина: «Схоластическая величавость полуславянская, полулатинская сдѣлалась было необходимостію: къ счастію Карамзинъ освободилъ языкъ отъ чуждаго ига и возвратилъ ему свободу, обративъ къ источникамъ народнаго слова». Былъ, конечно, привкусъ въ прозѣ Карамзина, претящій намъ сейчасъ. Его не могъ не ощущать Пушкинъ. На вопросъ: «Чья проза лучшая въ нашей литературѣ?» — онъ называлъ имя Карамзина. И все же говорилъ: «Я не люблю видѣть въ первобытномъ языкѣ нашемъ слѣды европейскаго жеманства и французской утонченности — грубость и простота ему больше пристали».
Это было преходящій оттѣнокъ, чуждый налетъ, не колебавшій значительности достигнутаго, и съ истиннымъ энтузіазмомъ воспринимали карамзинское дѣло въ области языка лучшіе люди его поколѣнія. Вокругъ А.С. Шишкова объединялись сторонники старины.. Была доля правды, и большая, въ ихъ сѣтованіяхъ. «Языкъ есть мѣрило ума, души и свойствъ народныхъ», говорилъ Шишковъ. Увлеченіе иноземщиной, боялся онъ, привьетъ развратные нравы — «наклонность къ безвѣрію, къ своевольству, къ повсемѣстному гражданству, къ новой и пагубной философіи». Явнымъ, однако, преувеличеніемъ было говорить, какъ то дѣлалъ Шишковъ, будто «Славянскій и русскій языкъ есть одно и то же». А попытки его прививать славянскіе неологизмы вызывали только смѣхъ и вошли въ исторію языка, какъ чудачества.
Исторической задачей было созданіе Русскаго языка, способнаго выражать въ свободной и непринужденной формѣ новыя, впервые освояемыя богатства, — все, чѣмъ жила и цвѣла душа образованнаго русскаго человѣка, открывавшаяся для новаго міра идей, чувствъ, настроеній. Въ періодъ острой борьбы между стариками, объединявшимися для пѣнія гимновъ «славянщинѣ», и молодыми, бодро смотрящими впередъ, начинающій Карамзинъ готовъ былъ пропасть рисовать между русскимъ прошлымъ и богатыми перспективами настоящаго. «Связь между умами древнихъ и новѣйшихъ россіянъ прервалась навѣки... Хорошо писать для россіянъ, но лучше писать для всѣхъ людей...» Зрѣлый Карамзинъ примирился съ Шишковымъ какъ побѣдитель, готовый сглаживать былыя крайности. Нѣкій переходный характеръ имѣетъ языкъ Карамзина, какъ и все его творчество, и могъ съ извѣстнымъ основаніемъ Бѣлинскій говорить о «карамзинскомъ» періодѣ русской литературы, смѣнившимъ «ломоносовскій» и предварившимъ «пушкинскій». То было обрусѣніе западной стихіи, въ которомъ подражательность уступала мѣсто моменту уже творческому — органическому освоенію обрѣтеннаго. Внѣшнее выраженіе получилъ этотъ процессъ «освоенія» въ лингвистическомъ творчествѣ Карамзинскомъ — весьма удачливомъ. Если образцами лингвистической безвкусицы и безтактности остались попытки Шишкова въ языкъ ввести славянскаго корня неологизмы, то карамзинскія новизны съ мѣста становились органической частью языка, и мы, пользуясь ими, и не подозрѣваемъ, кто былъ ихъ творцомъ. Можно составить длинный ихъ списокъ. Приведемъ нѣкоторыя изъ нихъ: будущность, обдуманность, промышленность, развитіе, общественность, человѣчность, влюбленность, усовершенствованный, общеполезный, моральный, интересный, трогательный, утонченный, занимательный, вліяніе, оттѣнокъ, начало, образъ (какъ поэтическое изображеніе).
Если пожелать въ краткой формулѣ схватить существо «карамзинскаго» дѣла, въ его конечныхъ достиженіяхъ, то можно сказать такъ: сынъ восемнадцатаго вѣка, Карамзинъ, своимъ созрѣвшимъ, но все же «западническимъ» сознаніемъ, на новомъ, имъ созданномъ языкѣ, сумѣлъ не только отобразить Историческую Россію, впервые освояемую этимъ сознаніемъ, но и исповѣдать, въ отношеніи ея, идеологію не только національно-государственнаго, но отчасти и церковно-осмысленнаго консерватизма.
Архимандритъ Константинъ
Источникъ: «Православная Жизнь» (“Orthodox Life”). Ежемѣсячное приложеніе къ журналу «Православная Русь». № 2. Февраль 1966 года. — Джорданвиль. Типографія преп. Іова Почаевскаго. Свято-Троицкий монастырь, 1966. — С. 8–19.
(На РИ, как всегда, исправлены погрешности источника.)
+ + +
МВН. При всём уважении к заслугам Карамзина как историка и к духовной эволюции, проделанной им как идеологом русского патриотизма, справедливы слова архм. Константина: «духовнаго подхода къ нашему и прошлому и настоящему до конца не уразумѣлъ, въ этомъ смыслѣ, Карамзинъ ни Исторической Россіи, въ цѣломъ, ни той трагедіи духа, которую переживала Императорская Россія въ ея сопоставленіи со Святой Русью. Онъ мыслилъ категоріями иного порядка — бытового, общественнаго, государственнаго, національнаго, подчиняя все идеалу "Отечества" какъ нравственной цѣнности всеопредѣляющей... Для насъ остается Карамзинъ, какимъ мы его знали, западникомъ, пріявшимъ Росссію Историческую, какой ее намъ далъ Господь, и ставшимъ ея вѣрнымъ и изобразителемъ и охранителемъ, но личность свою съ ней слить не смогшимъ, а потому до конца и въ ея духъ не проникшимъ»... — С другой стороны: а кто из писателей в тогдашней России был духовно проницательнее? Таков был тогда дух времени с только начавшимся изживанием западничества.
В календаре Святая Русь:
22.05.1826 (4.06). - Умер писатель, историк Николай Михайлович Карамзин (1.12.1766–22.5.1826)
