И вот – очередная годовщина чёрных дней России: февральского переворота и отречения Государя от престола. «Никакого отречения не было!» – кричат одни. «Было, было, было!» – кричат другие. Дальше идёт взаимное хамство (типичное для нас, постсоветских людей) и поток доводов и контрдоводов. Имена святых страстотерпцев Николая Александровича и Александры Фёдоровны вновь полощут досужие полемисты, не щадят и детей их, и верных слуг. Для одних, оказывается, Императрица – причина всех бед. Другие тащат из вечного небытия мутную тень Распутина. Я не хочу вступать в споры, не хочу и публиковать стихи на близкую тему. Уже не хочу. Слово – любимому писателю. – Дмитрий Кузнецов.
Пётр Николаевич КРАСНОВ
(1869 – 1947)
В ЦАРСКОСЕЛЬСКОМ ЛАЗАРЕТЕ
Фрагмент из романа «От Двуглавого Орла к красному знамени».
Алёша проснулся. Затёкшая голова вспотела, и сильно стучало в виски. Во всём теле была истома и не хотелось шевелиться. Хотелось снова закрыть глаза, чтобы продолжался этот волшебный сон. Но над ним стояла сестра Валентина. Она расправляла на нём простыню и накрывала его одеялом. Сестра Рита принесла чай с лимоном и хлеб с маслом. На столике в стакане увядали прекрасные хризантемы, принесенные вчера Татьяной Николаевной. Было мучительно стыдно и вместе с тем легко и радостно на сердце. Тяжесть спала с души, и хотелось смеяться и обнять весь мир в ласковом привете.
– Ну вот, вы поправились и оздоровели, – приветливо улыбаясь, сказала сестра Валентина. – Я скажу доктору, и вам разрешат прогулки на воздухе. А там пошлём вас на месяц или на два в санаторий в Крым, и вы будете снова так здоровы, как будто бы вас никто и не ранил.
Рита пошла с подносом дальше. Сестра Валентина хотела тоже идти, но Алёша удержал её движением руки. – Сестра Валентина! Сестра Валентина! — мучительно краснея, проговорил он. – Что, дорогой мой? – сказала ласково сестра Валентина и села на тот стул, на котором вчера сидела она. – Сестра Валентина, устройте так, чтобы мне отсюда никуда не уезжать. Не нужно Крыма. Я поправлюсь здесь много лучше. А отсюда прямо на фронт и там – умереть… Алёша замолчал. Прекрасное лицо его было взволновано. Большие глаза смотрели с мольбою в лицо сестры Валентины. – Скажите мне, сестра Валентина… Скажите правду. Для меня это так важно… Что такое Распутин?.. И есть ли… Есть ли хотя что–либо… Осмелился ли он… И Её Императорское Высочество Великая княжна Татьяна Николаевна.
Лицо сестры Валентины вспыхнуло. В карих умных глазах загорелся огонь негодования.
– Как вам не стыдно, Карпов! Верить этой гнусной клевете. Эти прекрасные девушки, отдавшие свою молодость тяжёлой работе по уходу за ранеными, чисты, как первый снег. Они ненавидят Распутина, и Распутин никогда к ним не приближается. Да и вообще всё то, что рассказывают про Распутина и старшую сестру, неправда. Распутин застращал её своим колдовством и влиянием на здоровье Наследника. Старшая сестра больна от этого. Её пожалеть надо. Вы, офицеры, должны всеми силами бороться с этой страшной клеветой, пущенной нарочно врагами России, чтобы свалить и уничтожить Россию. Карпов! Вот идёт она! Посмотрите в её чистые, честные, прекрасные глаза, неужели вы можете поверить, что эти глаза могут лгать? К вам идёт девушка, полная святой чистоты и прекрасной христианской любви к ближнему. Её можно только боготворить!
– Я обожаю её, – прошептал Алёша. К его постели подошла Татьяна Николаевна.
– Татьяна Николаевна, – сказала сестра Валентина. – Мы с Карповым только что говорили о вас. У вас ещё новый поклонник. Вы покоряете сердца нашей Армии.
– Умереть за вас, Ваше Императорское Высочество, было бы величайшее счастье для меня, — сказал Карпов. Сестра Валентина встала, и на её место села Татьяна Николаевна.
Все ночные страхи и думы исчезли при одном взгляде на Татьяну Николаевну. Честно и прямо смотрели её большие, чуть выпуклые серые глаза, и сверкало блеском юности молодое лицо с бледным румянцем; при улыбке сквозь розовые губы горели чистым жемчугом прекрасные зубы. Тонкий аромат духов донёсся до Карпова. – Карпов совсем молодцом, Татьяна Николаевна, – сказала Валентина Ивановна. – У вас лёгкая рука. Все ваши раненые быстро поправляются. Вот и Карпову мы сегодня устроим ванну, и, если врач позволит и рана не откроется, завтра мы разрешим ему прогулки и переведём в отделение для выздоравливающих. Благодарите сестру Татьяну, Карпов. Ваше положение перед операцией мы считали почти безнадёжным. Сердце было так близко, а нагноение остановить казалось невозможным.
– Я не знаю, как мне благодарить, – сказал Алёша. – Что я могу? Я могу только умереть за вас, сестра Татьяна. И я умру в бою за вас.
Он смотрел на Татьяну Николаевну такими влюблёнными глазами, что она смутилась.
– Как ужасно умер Никольский, – сказала она, указывая глазами на пустую койку. – Всё не хотел, чтобы ему ногу отнимали. И вот, видно, поздно было.
– Что делать, Татьяна Николаевна. Видно, Богу так угодно.
– Говорят, прекрасный офицер. Отличный батарейный командир. Осталась семья. Мы были на панихиде. У него красавица жена и трое малюток детей… Пейте же ваш чай, Карпов. Мы вам мешаем. Я вам намажу масло на хлеб. Хорошо?
Белые пальцы ловко намазали булку маслом. Алеша приподнялся и, стыдливо прикрывая свою грудь и шею одеялом, – он был ещё без халата, – начал есть эту булку, как какой–то священный хлеб. – Вянут мои хризантемы, – поправляя цветы, сказала Татьяна Николаевна, – ну ничего, я вам принесу новых. Как хорошо, что вас скоро переведут в палату для выздоравливающих. Там гораздо веселее. Ольга будет играть на фортепьяно, мы будем играть в рубль. Вы знаете эту игру, Карпов? – Нет, я не знаю, – отвечал Алёша.
– Это очень просто. Я вас научу.
Да, всё клевета. Это страшная работа бесов – разрушителей России, работа, не останавливающаяся ни перед чем, даже перед этой невинной красотой. Татьяна Николаевна показалась ему ещё прекраснее, ещё дороже. Точно он потерял её и теперь нашёл снова. Царевна сказки снова была перед ним. Разговор с Верцинским был чудовищный кошмар, и Верцинского он теперь ненавидел всеми силами души. Татьяна Николаевна сидела против него и ласково болтала, и слушала рассказы Алёши про полк, про знамя, про казаков, про то, как страшно идти в головном разъезде и напряжённо ждать глухого стука выстрела и свиста пули. Сестра Валентина подняла штору и, стоя у окна, смотрела на двор, на противоположный флигель госпиталя, и забота не сходила с её лица.
– Простите, Татьяна Николаевна, – сказала она. – Я пойду. Надо принять и приготовить бельё из прачечной. Сегодня ожидается поезд с ранеными Юго–Западного фронта.
– Я пойду с вами, – сказала Татьяна Николаевна. – До свидания, Карпов. Будьте умницей. Знайте, что вы мне дороги.
Она кивнула ему точёной головкой. Он не посмел попросить у неё руки на прощанье и влюблённым взглядом провожал её, пока она не вышла из комнаты.
В просторной столовой отделения для выздоравливающих собралось человек двенадцать офицеров в чистых изящных халатах, была Императрица со всеми четырьмя дочерьми, сестра Валентина, сестра Рита и ещё несколько сестёр и служащих лазарета. Великая княжна Ольга Николаевна только что кончила играть на рояле, и все сидели молча, не смея хвалить мастерскую игру государевой дочери. Был октябрьский вечер. За окном сыпал дождь и иногда с налетающим ветром барабанил по стёклам. Здесь, в ярко освещённой электричеством столовой, было тепло и уютно. Служители разнесли чай, хлеб и сласти. В углу Карпов сидел с сестрой Ритой Дурново. К сестре Рите его влекло одинаковое страстное обожание всей Царской семьи.
– Вы влюблены в неё, – прошептала Рита. — Как я понимаю вас, Алексей Павлович! Правда, в неё нельзя не влюбиться и именно так, чтобы умереть за неё. Ведь она – сама грёза. Вы знаете, что я посвятила всю себя им. Для меня нет ничего выше, ничего лучше, как им служить. Что бы ни было, я останусь им верна. Я никогда и нигде их не покину, хотя бы это мне стоило жизни. – А разве что–нибудь грозит им? — понижая голос почти до шёпота, сказал Алёша. – Ах, не знаю, не знаю. Но говорят. И временами так страшно становится от этих разговоров… – Рита, – звонким грудным голосом сказала Ольга Николаевна, – что вы там шепчетесь с Карповым? Идите играть в рубль.
Офицеры и Великие княжны сели за стол. – Карпов, идите сюда, – позвала его Татьяна Николаевна, и Алёша почувствовал, как горячая кровь хлынула по его телу, и покраснел до корня волос. Он сел рядом с ней. У всех играющих руки были под столом. Один молодой поручик гвардейского пехотного полка, раненный в руку и уже совершенно оправившийся, внимательно следил за лицами и за движениями плеч играющих, стараясь угадать, у кого из них в руках остановился серебряный рубль. Сидевшие за столом нарочно толкали друг друга, перешёптывались, делая вид, что стараются незаметно передать рубль через соседа, чтобы ввести в заблуждение отгадчика.
– Карпов, у вас, – крикнул отгадчик, но Карпов проворно поднял свои руки и показал пустые ладони. Алёша знал, что рубль давно находится в мягких и нежных пальчиках Татьяны Николаевны и что, по молчаливому соглашению между ними, он никуда дальше не пойдёт. Было страшно, если отгадчик назовет имя Татьяны Николаевны. Тогда для Карпова пропадет все обаяние нагретого милыми ручками рубля. Оба, Татьяна Николаевна и Алёша, сидели с сильно бьющимися сердцами, и пустая игра вдруг получила для них какую–то особую, непонятную им самим важность. Но отгадчик подумал, что, если он был близок к тому, чтобы угадать, то теперь рубль уже ушёл куда–либо далеко в сторону. Он оглянул стол, стараясь по весёлым раскрасневшимся лицам угадать, у кого притаился рубль. – Мария Николаевна, у вас! – сказал он. Ещё девочка, Великая княжна Мария Николаевна, весело засмеялась и протянула почти к самому лицу отгадчика свои пухлые ладони.
Алёша держал свою руку в руке Татьяны Николаевны. Горячий рубль лежал между его и её пальцами. Его пальцы касались её колена и чувствовали материю её серой юбки. Запах нежных духов пропитывал его руку. – Татьяна Николаевна, – чуть слышно засохшими губами прошептал Алеша, – ради Бога, никому не передавайте рубля, отдайте его мне навсегда, на память, и кончите игру.
Маленькая рука с рублём крепко сжала руку Алёши и долго держала так в дружеском пожатии. Карпов чувствовал тонкое биение пульса каждого пальца. Он испытывал величайшее счастье. – Каппель, ну у вас, – сказал отгадчик, которого начинало сердить и утомлять то, что он не может напасть на верный след. – Господа, довольно, – капризным тоном сказала Татьяна Николаевна. – Давайте лучше играть в отгадывание мыслей, – и, говоря это, она ещё раз сжала руку Алёши и оставила в ней горячий рубль. Все согласились. Игра действительно не удавалась. Кто–то удерживал рубль, а водить пустыми руками, не чувствуя в них предательского рубля, было неинтересно.
Императрица сидела в углу с сестрой Валентиной. – Только здесь, среди этой молодёжи, я и отдыхаю, – сказала она. – Посмотрите, как оживилась моя Татьяна. Я давно не видала её такой. И как мил этот Карпов. Он очень воспитанный человек. Вы мне говорили, сестра Валентина, что его отец убит на войне, вот теперь, недавно. – Да, год тому назад. Ещё года нет. На реке Ниде. – Бедный молодой человек. И сколько, сколько таких осиротелых семей! Ах, сестра Валентина, надо, надо кончить войну. Нам не под силу сражаться с ними.
Сестра Валентина молчала. Она низко опустила голову на грудь. – Нам надо раньше победить, Ваше Императорское Величество, – тихо сказала она и стала теребить край своего белого передника. Императрица не отвечала. Она встала, за нею поднялась и сестра Валентина. Императрица отправлялась во дворец раньше, нежели обыкновенно. Она была расстроена. Сестра Валентина чувствовала себя виноватой в этом, но она не могла поступить иначе, да Императрица её и не обвиняла. Она понимала её, но знала, что её–то никогда и никто не поймёт.
___________________________
На фото: Икона святой страстотерпицы Государыни Императрицы Александры Фёдоровны. Августейшие сёстры милосердия Великие княжны Ольга Николаевна и Татьяна Николаевна у Царскосельского лазарета, 1916 год.
https://vk.com/patricia25436943?w=wall25436943_31651
