Памяти писателя Николая Семеновича Лескова

21.02.1895 (6.03 в 2021 г.). – Умер писатель Николай Семенович Лесков

Лесков: нигилисты, либералы, патриоты и евреи в его творчестве

Николай Семенович Лесков (4.02.1831–21.02.1895). Род Лесковых по отцовской линии происходил из  духовенства: дед Николая Лескова (Дмитрий Лесков), его отец, дед и прадед были священниками в селе Леска Орловской губернии. От названия села и была образована фамилия Лесковых. Отец Николая Лескова, Семен Дмитриевич, служил заседателем Орловской палаты уголовного суда, где и получил дворянство. Мать, Марья Петровна Алферьева, принадлежала к дворянскому роду Орловской губернии. Николай Семенович родился в селе Горохово Орловской губернии, в доме родственников по материнской линии Страховых, где гостила его мать, и он потом жил там до 8 лет, воспитываясь матерью в православной атмосфере.

Затем Николай стал жить с родителями в Орле и в имении Паньино. В десять лет Николая отправили учиться в Орловскую губернскую гимназию. В 1847 г., после смерти отца и гибели от пожара всего небольшого имущества, бросает гимназию и поступает на службу канцеляристом в Орловскую палату уголовного суда. В 1849 г. по ходатайству родственника переводится помощником столоначальника рекрутского присутствия в Киев, где много занимается самообразованием в духе украинских социал-демократов: Т.Г. Шевченко и др. Был ранний неудачный брак, который впоследствии распался.

В 1857 г. переходит на службу агентом в частную фирму "Шкотт и Вилькинс", во главе которой стоял англичанин, женившийся на тетке Лескова. Дела компания вела по всей России, и Лескову как представителю фирмы довелось побывать во многих городах. Трехлетние странствия по России, давшие множество впечатлений, послужили поводом для того, что Лесков с 1860 г. занялся литературным трудом, поначалу писал статьи и очерки под различными псевдонимами.

В этот период Лесков имел весьма оппозиционные либеральные воззрения. Даже в 1866 г. в полицейском отчете "О литераторах и журналистах" говорилось: "Елисеев, Слепцов, Лесков. Крайние социалисты. Сочувствуют всему антиправительственному. Нигилизм во всех формах". Но это было не совсем точно, так как нигилистом Лесков не был: «Социально-демократическая революция в России быть не может по полному отсутствию в русском народе социалистических понятий и по неудобству волновать народ против того, кого он считает своим другом, защитником и освободителем». Реформа 1861 г. побудила его, как и многих других "шестидесятников", к отказу от революционных симпатий и утопий, которые угрожали не только устоям крепостного хозяйства, но и всему традиционному жизненному укладу и морали русского народа. Идее революции и радикального переустройства социального строя Лесков противопоставил идею личного совершенствования, развития культурных навыков в народе, проповедь "малых дел".

Поумнению помогла и поездка в 1862 г. за границу, где Лесков начал писать роман "Некуда", в котором отразил общественное движение 1860-х гг. в отрицательном свете. Первые главы романа были напечатаны в январе 1864 г. под псевдонимом Стебницкий и вызвали негодование Писарева и всей "прогрессивной общественности". Затем последовал роман "На ножах" (1871), занимающий видное место в ряду так называемых "реакционных" романов той эпохи ("Марево" Клюшникова, "Взбаламученное море" Писемского, "Панургово стадо" Крестовского, "Бесы" Достоевского и др.). "Шестидесятников" Лесков изображает морально несостоятельными и безпочвенными. Эта тема была продолжена также в "Соборянах" (1872). Лесковские симпатии неизменно принадлежат людям, живущим патриархальным бытом. Он изображает их неподдающимися перенесенным с Запада социальным теориям, которые пользуются такой популярностью в столичных "салонах".

В следующих произведениях – "Запечатленный ангел" (1873), "Очарованный странник" (1873), "На краю света" (1876) и других – интерес Лескова направляется почти всецело в сторону церковно-религиозных и моральных вопросов. К этому периоду относится сближение Лескова с правыми кругами: славянофилами и журналом М.Н. Каткова "Русский вестник", где он печатается в 1870-х годах. В 1874 г. Николай Семенович был назначен членом учебного отдела Ученого комитета Министерства народного просвещения; основной функцией отдела было «рассмотрение книг, издаваемых для народа». В 1877 г., благодаря положительному отзыву Императрицы Марии Александровны о романе "Соборяне", он был назначен членом учебного отдела Министерства государственных имуществ. Творчество Лескова в этот период рисует познавательную картину жизни дореформенной и пореформенной России, быта духовенства, чиновничества и крестьян, с обличением также невежества и бюрократии. Хотя, к сожалению, писатель допускает и перегибы в критическом изображении официального Православия.

Однако духовный рост писателя в это время почему-то остановился. У Лескова неожиданно проявляются старые оппозиционные родимые пятна, проза все чаще приобретает черты памфлета и сатиры, как и его религиозность, что приводит к отходу от Православия и сближению с протестантом-гордецом Л. Толстым; его учение Лесков признает за "истинное христианство". Всё более проступают антицерковные воззрения писателя. "Мелочи архиерейской жизни", печатавшиеся в 1878-1883 гг. очерки из быта высшего духовенства, вызывают понятное неудовольствие министерского начальства, в результате чего Лесков увольняется "без прошения" из ученого комитета Министерства народного просвещения, в котором он служил с 1874 года. Этим ознаменовался разрыв Лескова с почвенниками и новое сближение с либеральными кругами, хотя и отчасти поправевшими в 1880-х годах. Искренне жаль Лескова, ибо его литературный талант мог бы дать не только социально-морализаторские, но и духовно зрелые православные плоды.

Известный православный литературовед М.М. Дунаев в своем многотомном труде "Православие и русская литература", признавая талант Лескова и его вклад в историю русской литературы (хотя уже в "Соборянах" отмечает «мрачные выводы, позднее приведшие его к полному пессимизму и отвержению Церкви как необходимого условия спасения»), пишет об этом последнем периоде биографии писателя:

«В одном из писем 1888 года, касаясь вопроса о бессмертии, Лесков заметил: «Это видно «как зерцалом в гадании», но видно, и видят это люди очень дальнозоркие: Сократ, Сенека, Платон, Христос, Ориген, Шопенгауэр, Л. Толстой. Как хотите, а компания завлекательная…». [Лесков Андрей. Жизнь Николая Лескова. Тула, 1981. С. 306]

Ставить в один ряд, в середину его, причисляя к одной «компании» и перечисляя через запятую как равнозначные, — имена Христа и прочих лиц, весьма несходных между собой в мышлении, — слишком смело. И слишком удалённо от истины. Можно сказать и: кощунственно.

Для Лескова то не случайность. Тремя годами позднее он же напишет сыну: «Бог есть, но не такой, которого выдумала корысть и глупость. В этакого Бога если верить, то, конечно, лучше (умнее и благочестивее) — совсем не верить. Но Бог Сократа, Диогена, Христа и Павла — «Он с нами и в нас», и Он близок и понятен, как автор актёру». [Там же].

Бог, «которого выдумала корысть и глупость», — это, надо догадываться, Бог в Православии. Такому Богу противопоставляется некое единое понимание Бога Диогеном и Христом, Сократом и апостолом Павлом? Предерзостно. Некорректно также сопоставлять отношения творения к Творцу с отношениями актёра и автора пьесы. Здесь некоторое наложение лесковского своеобразия на известный по толстовству комплекс синкретических воззрений.

Некоторый мировоззренческий хаос, который мы встречаем в высказываниях Лескова, в его публицистике, в его художественном творчестве...

За год до смерти Лесков признавался Толстому, что в охватившем его теперь настроении он не стал бы писать ничего подобного «Соборянам» или «Запечатленному ангелу», а с большею охотою взялся бы за «Записки расстриги». Вспомним его более раннее признание, что вместо «Соборян» ему хочется написать о русском еретике. И в частных беседах он утверждал, что много у него написано «глупостей» и что, понявши это, «Соборян» он писать бы не стал [Там же. С. 277].

Вон его куда вело: в ересь....»

К этому периоду относится произведение, наиболее "секретное" и наименее украшающее литературную биографию Лескова: "Еврей в России". Вот как описывает его историю современный еврей-литературовед:

«После того как на юге России в 1881-1882 гг. прошла волна погромов, царское правительство решило создать для рассмотрения причин произошедшего особую комиссию. Ее возглавил граф К. Пален. Вопрос стоял в следующей плоскости: являются ли погромы ответом "толпы" на эксплуатацию, которой якобы подвергали евреи окружающее население, и соответственно надо ли для устранения причины погромов пресечь экономическую деятельность евреев и отгородить их от прочего населения или надо решать еврейскую проблему на путях общего развития народной жизни, вовлекая евреев в общегражданский процесс... Стремясь участвовать в работе комиссии Палена и влиять на ее решения, еврейская община Петербурга решила подготовить соответствующие материалы, заказав нескольким писателям, евреям и неевреям, тематические разработки. Лесков был избран в качестве автора по теме "быт и нравы евреев". Выбор Лескова в качестве автора был неслучаен, хотя и не лишен пикантности: автор "Владычного суда", "Жидовской кувырколлегии" и "Ракушанского меламеда" считался в этом вопросе признанным экспертом, однако не избежал и обвинений в антисемитизме, довольно, впрочем, темных и смутных как по причине их абсурдности, так и потому, что подобные обвинения бывает унизительно опровергать. В начале 1883 г. к Лескову явился с соответствующим предложением юрист П.Л. Розенберг. Лесков на его предложение согласился и засел за работу. К декабрю того же года он написал очерк "Еврей в России. Несколько замечаний по еврейскому вопросу", объемом около пяти листов. 21 декабря 1883 г. текст был цензурован и отпечатан брошюрой в количестве 50 экземпляров, предназначенных не для продажи, а исключительно для комиссии Палена. Автор указан не был. На своем личном экземпляре Лесков сделал надпись: "Эту книгу, напечатанную с разрешения министра внутренних дел графа Дм. А. Толстого, написал Я, Николай Лесков, а представил ее к печати некий Петр Львович Розенберг, который отмечен ее фиктивным автором". Экземпляр с этой надписью, переданный сыном писателя в архив, впоследствии пропал. Утрачены были практически и все 50 книжек тиража. Однако сведения о тексте проникли в печать: обсуждались и цитировались фрагменты из него в отчетах о работе комиссии. Узкий круг знал секрет авторства: сохранилось письмо Н. Лескову от Владимiра Соловьева, что тот прочел "Еврея в России" и что "по живости, полноте и силе аргументации" считает его лучшим по этому предмету трактатом, какой только знает. Однако сколько-нибудь широкому кругу читателей работа Н. Лескова осталась неизвестной: она не вошла не только ни в одно из прижизненных изданий его сочинений, но и в библиографические указатели его творчества. Русский писатель, выступивший в защиту евреев, остался при своей темной и смутной в этом отношении репутации...» (Л. Анненский).

Выводы Лескова в этой работе: евреи более «трудолюбивы, бережливы, чужды мотовства, празднолюбия, лености и пьянства», в сравнении с другими народами и прежде всего мечтательным малороссом, который «медлителен и не предприимчив». «Следовательно, нет ничего естественнее, что среди таких людей еврей легко добивается высшего заработка и достигает высшего благосостояния. Чтобы привести эти положения в большее равновесие, мы видим только одно действительное средство – разредить нынешнюю скученность еврейского населения в ограниченной черте его нынешней постоянной оседлости и бросить часть евреев к великороссам, которые евреев не боятся». Кроме того, «еврейство поставляет немало личностей, склонных к высокому альтруизму», к которым Лесков отнес и евреев-социалистов: «Путь их чаще всего – путь ошибок, но ошибок, вытекающих не из эгоистических побуждений, а из стремлений горячего ума "доставить возможно большее счастье возможно большему числу людей"...».

Эта работа Лескова уже после революции была издана евреями большим тиражом в США и затем несколько раз в Израиле. Комментарии излишни. Заметим лишь, что моралью "Талмуда" и "Шулхан аруха" Лесков не интересовался, поскольку отрабатывал заказ.

К достоинствам Лескова следует все же отнести особенности его художественной прозы. Чтобы заинтересовать читателя, с 1870-х гг. Лесков стремится к документализму и к экзотичности материала. Для своих рассказов писатель обращается к историческим мемуарам, архивам, используя старинные народные легенды, сказания, "прологи", жития, тщательно собирая фольклорный материал, ходячие анекдоты, каламбуры и словечки. Общепринятому литературному языку Лесков противопоставляет сказ и стилизацию. Почти во всех его рассказах повествование ведется через рассказчика, социальные особенности говора которого писатель стремится передать: «мои священники говорят по-духовному, мужики – по-мужицкому, выскочки из них и скоморохи – с выкрутасами и т. д. От себя самого я говорю языком старинных сказок и церковно-народным». Одним из излюбленных приемов языка Лескова были искажения "умной речи" так называемой "народной этимологией", которую он сам же придумывал: мелкоскоп, долбица умножения, популярный советник т.п. Это навлекало на него порою обвинения в "порче языка" и "оригинальничании".

Такая причудливость художественного письма вместе с сюжетной остротой сделали Лескова мастером рассказа, вносящим в "высокую" литературу элементы своеобразного изысканного лубка (см. в особенности "Сказ о тульском косом Левше и о стальной блохе", "Леон дворецкий сын", "Заячий ремиз" и др.). Эти особенности его стиля сближают Лескова с работой таких этнографов-беллетристов, как П. Якушкин, П. Мельников-Печерский и др.

Умер Николай Семенович Лесков 5 марта 1895 г. в Петербурге, от очередного приступа астмы, мучившей его последние пять лет жизни. Похоронен на Волковом кладбище в Санкт-Петербурге.

Изпользованы сведения из: http://leskov.org.ru/

+ + +

Многие писатели обнаруживали несовершенства и духовную шаткость в своей творческой биографии. Тем не менее лучшие их произведения обогащали русскую литературу и были любимы народом. Николай Семенович Лесков относится к числу таковых литераторов. Помещаем ниже отрывок из "Очарованного странника".

Очарованный странник
(Отрывок)

[Рассказ Ивана Северьяныча Флягина о том, как он был в плену у степных татар-кочевников.]

– ... Тосковал: очень домой в Россию хотелось.

– Так вы и в десять лет не привыкли в степям?

– Нет-с, домой хочется... тоска делалась. Особенно по вечерам, или даже когда среди дня стоит погода хорошая, жарынь, в стану тихо, вся татарва от зною попадает по шатрам и спит, а я подниму у своего шатра полочку и гляжу на степи... в одну сторону и в другую – все одинаково... Знойный вид, жестокий; ... и степи, словно жизни тягостной, нигде конца не предвидится, и тут глубине тоски дна нет... Зришь сам не знаешь куда, и вдруг пред тобой отколь ни возьмется обозначается монастырь или храм, и вспомнишь крещеную землю и заплачешь.

Иван Северьяныч остановился, тяжело вздохнул от воспоминаний и продолжал:

– Или того хуже было на солончаках над самым над Каспием: ... на солончаке не приведи Господи никому долго побывать... У меня, спасибо, одна жена умела еще коневьи ребра коптить... Это еще ничего, сходнее есть можно, потому что оно по крайней мере запахом вроде ветчины отдает, но а на вкус все равно тоже поганое. И тут-то этакую гадость гложешь и вдруг вздумаешь: эх, а дома у нас теперь в деревне к празднику уток, мол, и гусей щипят, свиней режут, щи с зашеиной варят жирные-прежирные, и отец Илья, наш священник, добрый-предобрый старичок, теперь скоро пойдет он Христа славить, и с ним дьяки, попадьи и дьячихи идут, и с семинаристами, и все навеселе... Ах судари, как это все с детства памятное житье пойдет вспоминаться, и понапрет на душу, и станет вдруг загнетать на печенях, что где ты пропадаешь, ото всего этого счастия отлучен и столько лет на духу не был, и живешь невенчанный и умрешь неотпетый, и охватит тебя тоска, и... дождешься ночи, выползешь потихоньку за ставку, чтобы ни жены, ни дети и никто бы тебя из поганых не видал, и начнешь молиться... и молишься... так молишься, что даже снег инда под коленами протает и где слезы падали – утром травку увидишь.

Рассказчик умолк и поник головою. Его никто не тревожил: казалось, все были проникнуты уважением к святой скорби его последних воспоминаний; но прошла минута, и Иван Северьяныч сам вздохнул, как рукой махнул; снял с головы свой монастырский колпачок и, перекрестясь, молвил:

– А все прошло, слава Богу!..

« Предыдущая запись

Кончина Николая Васильевича Гоголя

Следующая запись »

Празднование 300-летия царствования Дома Романовых